Фредерик Пол

      Герой этого рассказа — человек, которому повезло. Когда-то он работал в лаборатории, созданной для разработки биологического оружия против врагов Соединённых Штатов. Он не был исследователем, но знал, что происходит, и у нас возникает ощущение, что он был рад работать вместо этого в компании, которая занималась коммерческой недвижимостью. Проверка перспектив недостроенного курорта на тропическом острове — вот что приводит его на остров, давший название рассказу.

      Одно из удовольствий «Доброго острова» (1984) — наблюдать, как развивается сюжет, пока развиваются и персонажи. Пол умён и искусен в том, чтобы безболезненно соединить эти элементы в истории, где нет больших взрывов, но есть несколько настоящих сюрпризов.

      В казино «Звёздный свет», было полно народу — судя по виду, экскурсионная группа. У меня было несколько минут до встречи с мистером Кавиланом, а иногда от людей, которые только что прошлись по магазинам, отелям, ресторанам, пляжам, можно было узнать что-нибудь полезное. Но не в этот раз. Это была только что прибывшая группа, и в дурном настроении. Их икры под шортами были либо волосатыми, цвета слоновой кости, либо гладкими, и все они хотели говорить только о потерянном багаже, неудовлетворительных номерах, заплесневелых полотенцах и портье, которые дали им не те ключи. Несколько десятков угрюмых людей столпились вокруг умиротворяющей представительницы турагентства в белой юбке и кокетливой зелёной блузке. Она была хороша. Мягко: «Мы найдём это» — одной, ласково: «Я сама поговорю с горничной» — другой, и я запомнил имя её на бейджике. Дидра. Стоило запомнить. Такие ангелы на вес золота в гостиничном бизнесе. Потом, когда старший коридорный с улыбкой вошёл в комнату, чтобы сказать, что мистер Кавилан ждёт меня — и не протянул руку за чаевыми, — я чуть было не спросил и его имя. Это было многообещающее начало. Если остров действительно был таким «добрым», как они утверждали, это будет значительным плюсом в моём списке.

      Персонал, впрочем, не был моей самой срочной заботой. Моя нынешняя задача состояла лишь в том, чтобы проверить физические и финансовые аспекты конкретного проекта. Я вошёл в вестибюль и огляделся в поисках своего агента по недвижимости — и удивился, когда тип с пляжа у сквозного прохода протянул мне руку.

      — Мистер Уэнрайт? Я Дик Кавилан.

      Он был не тем, кого я ожидал. Я знал, что Р. Т. Кавилан должен быть старше меня, а я двадцать лет назад ушёл из государственной службы на пенсию — восемь лет назад. Этот человек не выглядел настолько старым. Волосы у него были светлые и густые, вокруг лица светлая борода, обрамлявшая розовый нос и загорелые щёки, и яркие голубые глаза. Он и сам себя не считал старым, потому что на нём были только белые парусиновые брюки и сандалии. Рубашки не было вовсе, и тело у него было таким же поджарым и загорелым, как лицо. Я тоже оделся для тропиков, но не так: белые туфли и белые носки до икр, отглаженные белые шорты и бордовая футболка с золотой эмблемой нашего мауйского отеля на груди. Я понял, что он имел в виду, когда взглянул на мои туфли и сказал:

      — У нас тут неформально — надеюсь, вы не против.

      Формальным он уж точно не был.

      Однако он всё делал легко и без суеты. Он вывел свой открытый «СААБ» с тесной гостиничной парковки, нашёл разрыв в потоке, поприветствовал двух друзей по дороге и сказал мне:

      — Через Порт будет медленно, но как только выберемся, до Китауна всего двадцать минут, — всё сразу.

      — У меня весь день, — сказал я.

      Он кивнул, время от времени поглядывая на меня, чтобы понять, каким клиентом я буду.

      — Я подумал, — предложил он, — что этим утром вы, возможно, захотите сделать лишь предварительный осмотр. Потом в Китауне есть хороший ресторан. Мы можем пообедать и поговорить... Что такое?

      Я вытянул шею, глядя на пару, которую мы только что проехали по дороге, — женщину, похожую на гостиничную постоялицу, и темнокожего пожилого мужчину.

      — Вы увидели кого-то, с кем хотите поговорить?

      Мы свернули за угол, и я выпрямился.

      — Не совсем, — сказал я.

      Кто-то, с кем я когда-то хотел поговорить? Нет. Это тоже неверно. Кто-то, с кем я должен был хотеть поговорить когда-то, но на самом деле не хотел? Особенно о таких предметах, как ретровирусы и чёрное вещество мозга?

      — Если это был человек в соломенной шляпе, — сказал Кавилан, — то это профессор Михаэлис. Он?

      — Я никогда не слышал о профессоре Михаэлисе, — сказал я, жалея, что это не ложь.

      За восемь лет, что я работаю в гостиничном бизнесе, я повидал больше чем достаточно живописных уголков мира — Паго-Паго и Коста-Брава, Мартинику и Лесбос, Бермуды, Кауаи, Барбадос, Таити. Это место было не самым захватывающим, но, безусловно, достаточно красивым, чтобы устроить любого туриста, когда-либо жившего на свете. Пляжи были золотыми, а вода — хрустальной. Там были тысячефутовые лесистые пики и даже вполне приличный водопад прямо у дороги. Во многих лучших местах мира обнаруживается скрытый червь в мангустине — продажные чиновники, или революции, тлеющие в зарослях, или разрушительные штормы. По словам Дика Кавилана, на этом острове ничего такого не было.

      — Тогда почему голландцы сдались? — спросил я.

      Это был ключевой вопрос. Роттердамский синдикат, как предполагалось, вложил четырнадцать миллионов долларов в гостиничный проект, который я приехал осмотреть, — и ушёл, когда тот был построен на три четверти.

      — У них просто кончились деньги, мистер Уэнрайт.

      — Зовите меня Джерри, пожалуйста, — сказал я.

      Это и было указано в предварительном отчёте. Вероятно, правда. Тропические острова были бездонной ямой для денег оптимистичных инвесторов из холодных стран. Если бы Мардж была жива и мы сделали бы то, что планировали, мы, возможно, сами разорились бы в Пуэрто-Рико... если бы она была жива.

      — Тогда, Джерри, — ухмыльнулся он, сворачивая на разбитую грунтовую дорогу, которую я даже не заметил, — мы на месте.

      Он остановил машину и вышел, чтобы отпереть ворота из сетки-рабицы, которые не отпирали в последнее время. И по дороге давно не ездили. Пальмовые ветви погребли большую её часть, а лианы отвоевали обширные участки.

      Кавилан вернулся в машину, запыхавшись — всё-таки он был не таким уж молодым, — и вытер ржавчину с рук банданой.

      — До того, как мы поставили этот забор, — сказал он, — люди приезжали на машинах или пригоняли лодки к пляжу по ночам и грузили всё, что могли унести. Унитазы. Мебель. Окна, рамы и всё такое. Они срывали ковры, где находили, а где не было ничего переносного, взламывали стены ради медных труб.

      — Значит, четырнадцати миллионов долларов там уже нет, — предположил я.

      Он дал ухмылке расцвести шире.

      — Сначала посмотрите, торговаться будем потом, Джерри. Вам есть на что посмотреть.

      Так и было, и он оставил меня одного смотреть. Он никогда не отходил настолько далеко, чтобы я не мог окликнуть его с вопросом, но и не висел у меня на шее. Мне не нужно было задавать много вопросов. Было очевидно, что то, что говорил Кавилан (и отчёты оценщиков), было правдой. Место разграбили, это точно. Грабили капризно: некоторые участки, судя по всему, почти не тронули. Другие пострадали сильно. Картины, привинченные к стенам, были сорваны — настоящие масляные, я видел по одной, которая была испорчена и брошена. Мраморный фонтан в виде дельфина отломали и оттащили на несколько шагов — а потом оставили разбитым на дорожке.

      Я приехал подготовленным, с комплектом строительных планов, и они показали мне, что здесь должно было быть четыреста гостиничных номеров, дюжина крупных функциональных залов, бары и рестораны, торговая галерея в подвале, огромный винный погреб под ней, два бассейна, сауна — и это только те участки, где основное строительство продвинулось далеко, прежде чем голландцы ушли. Я осмотрел столько, сколько успел, за два часа. Когда мои часы показали половину двенадцатого, я сел на уцелевшие каменные перила, выходящие на мягкий прибой у пляжа, и стал ждать Кавилана.

      — А как насчёт водоснабжения? — спросил я.

      — Проблема, Джерри, — согласился он. — Вам нужно будет проложить милю с четвертью новых магистралей, чтобы подключиться к трубам шоссе, а потом, когда вы получите воду, она будет дорогой.

      Я поморщился.

      — Что это за запах?

      Он рассмеялся.

      — Это, боюсь, некоторые из почивших островитян, и это ещё одна проблема. Пойдёмте дальше, пока мы не потеряли аппетит перед обедом.

      Кавилан был настолько откровенен, насколько я мог надеяться, и куда откровеннее, чем был бы я на его месте. Это был островной обычай, сказал он, хоронить мёртвых над землёй, а не в земле. К сожалению, мраморные ящики редко бывали водонепроницаемыми. Та протечка, которую я учуял, была очень большим минусом для проекта, но Кавилан покачал головой, когда я это сказал. Он полез в задний карман джинсов, развернул непромокаемый бумажник и достал оттуда отпечатанный список на трёх страницах.

      Я сказал, что он был откровенен. В списке было всё, о чём я собирался его спросить:

      Перенос кладбища — 350 000

      Новые водопроводные магистрали, 1,77 мили — 680 000 (10-дюймовые)

      790 000 (12-дюймовые)

      Асфальтирование подъездной дороги, 0,8 мили — 290 000

      Но там было и другое:

      Залог, Windward Isles Const. Co. — 1 300 000

      (Расчётная сумма урегулирования — 605 000)

      Судебное решение о возмещении ущерба, Sun/Sea Petro. — 2 600 000

      (Расчётная сумма урегулирования — 350 000)

      Судебный запрет, N.A. Trades Council

      (Расчётная стоимость снятия — 18 000)

      Итог по трёхстраничному списку, если принимать расчётные цифры за чистую монету, составлял более трёх миллионов долларов. О половине пунктов я даже не подозревал.

      Первое блюдо уже несли, и мне не хотелось портить хороший обед делами, поэтому я поискал разрешения, а затем убрал бумагу в карман, когда принесли салат из моллюсков. Кавилан был прав. Было вкусно. Зелень свежая, куски мяса жевались легко, заправка была из масла и уксуса, но с какими-то необычными добавками, которые делали её особенной. Горчицу было легко разобрать, и лёгкий привкус чеснока, но были и другие. Я подумал, не записать ли и имя этого повара.

      И подумал снова, когда обнаружил, что эскалоп из телятины так же хорош, как и моллюски. Вино было ещё лучше, но я обращался с ним бережно. Я недостаточно хорошо знал Дика Кавилана, чтобы позволить себе стать внушаемым, добавив много вина к прекрасному обеду, красивому ресторану и великолепному виду на залитый солнцем залив. Мы непринуждённо болтали, пока не принесли кофе в маленьких чашках. Как долго он на острове? Всего два года, сказал он, удивив меня. Когда он добавил, что до этого занимался недвижимостью в Мичигане, я вспомнил название фирмы.

      — «Селлман и Кавилан», — сказал я. — Вы собирали пакет на Верхнем полуострове для нас.

      Это была действительно большая, солидная фирма. Не та, из которой уходят на досрочную пенсию.

      — Верно, — сказал он. — Мне нравился Мичиган. Но потом я приехал сюда с друзьями, у которых была лодка — я вдовец, мои мальчики выросли, — и потом вернулся в Мичиган только настолько, чтобы всё продать.

      — Значит, в островах действительно есть что-то притягательное.

      — Ну, вот за этим вы и приехали, Джерри, — сказал он, и ухмылка вернулась. — А вы как? Женаты?

      — Я тоже вдовец, — сказал я и коснулся застёгнутого кармана. — Эти цифры надёжные?

      — Вам захочется проверить их самому, но да, думаю, так. Некоторые — точные сметы. Остальные — довольно консервативные оценки.

      Он помахал официанту, и тот принёс сигары. Кубинские «Перфектос». Когда мы оба пыхтели, он сказал:

      — Мои люди дадут письменную гарантию: если совокупные расходы превысят этот список больше чем на двадцать процентов, мы выплатим треть превышения в качестве неустойки.

      Вот это было интересное предложение! Я не согласился на него, даже не кивнул, но в тот момент Кавилан этого и не ожидал.

      — Когда голландец разорился, — добавил он, — этот список тянул больше чем на девять миллионов.

      Неудивительно, что он разорился!

      — Почему разница в шесть миллионов?

      Он махнул сигарой.

      — Это было семь лет назад. Полагаю, люди тогда были злее. Или, может, ожидание измотало кредиторов. Ну что, Джерри, чем займётесь днём? Ещё раз посмотрите участок или обратно в Порт?

      — В Порт, пожалуй, — сказал я неохотно.

      Идея провести день за телефоном и в государственных учреждениях казалась ужасной тратой прекрасного дня, но за это мне и платили.

      Дел было достаточно. Насколько я мог проверить, всё, что говорил Кавилан, было правдой, и проверять было на удивление легко. Государственные архивариусы были полезны, даже когда им приходилось вытаскивать пыльные папки, и все, кто обещал перезвонить, перезвонили. Это был не такой уж плохой день. Но плохими были не дни.

      Я откладывал сон так долго, как мог, с долгим поздним ужином, выбирая между местным омаром и тем, что старший официант обещал как первоклассную ростбиф. Он был прав; говядина была идеальной. Потом я опустил монету в каждый пятый игральный автомат в гостиничном казино, пока у меня хватало монет; но когда свет у моей кровати погас и голова легла на подушку, боль навалилась. В окне висела мягкая карибская луна, и слышался шелест пальм на ветру. Они не помогали. Вопрос был только в том, усну ли я, плача. Я всё ещё делал это, спустя восемь лет, примерно одну ночь из трёх, и этой ночью я плакал.

      Я думал, что если позавтракаю рано, то столовая будет в моём распоряжении и я смогу серьёзно подумать о Вале Михаэлисе. Я ошибся. У экскурсионной группы в то утро была поездка на лодке со стеклянным дном, и зал был переполнен; хозяйка с извинениями посадила меня с молодой женщиной, которую я уже видел раньше. Мы пересекались в казино, когда каждый из нас избавлялся от своих чашек с четвертаками. Волосы до плеч, без макияжа — сначала я подумал, что она совсем юная, но при дневном свете это пришлось пересмотреть лет на десять в сторону увеличения. Она была вежлива — вежливо молчалива, если не считать «доброго утра» и время от времени «можно мне мармеладу?» — и не дымила мне в лицо, пока мы оба не взялись за вторые чашки кофе. Если бы остальные из её группы были так же хорошо воспитаны, как она, еда была бы приятной. Некоторые были ничего, но столик на двоих рядом с нами планировал иск о халатности из-за пропавшей сумки с одеждой, а два столика на четверых позади нас обменивались громкими ироничными замечаниями о жуках, которых они видели — или думали, что видели, — в своих номерах. Когда она встала, она ушла с рыжеволосым мужчиной и его спутницей — одной из самых неприятных пар здесь, как я подумал, и мне стало её жаль.

      Кавилан дал мне ключ от ворот, и старший коридорный нашёл мне машину напрокат. Я поехал обратно на участок. На этот раз я взял блокнот, молоток, «Полароид» и свой швейцарский армейский нож.

      К счастью, ветер этим утром дул в другую сторону, и ароматические напоминания о смертности тревожили какую-то другую часть берега. Прежде чем войти, я обошёл забор снаружи, щёлкая снимки недостроенных зданий с разных углов. Забавная штука. Продираясь сквозь разросшиеся лианы, я нашёл участок забора, где звенья были аккуратно перерезаны болторезом. Порезы были не свежие, и звенья были оттёрты ярче остального забора; кто-то всё равно пробирался внутрь, несомненно, чтобы подобрать несколько сувениров, пропущенных предшественниками. Лианы не отросли, значит, пользовались этим довольно недавно. Я отметил, что надо велеть Кавилану немедленно это починить; я не хотел, чтобы моя опись устарела, как только я уеду с острова.

      Одно крыло было едва начато. Фундаменты наполовину заполнены дождевой водой, но постукивание молотком показало, что бетон крепкий, а на участке, где заливка не была закончена, была хорошая арматура. В достроенном крыле вандализм был ужасающим, но довольно поверхностным во всех комнатах, кроме дюжины. Четверть миллиона долларов завершила бы его, плюс мебель. Некоторые плитки бассейна были треснуты — намеренно, судя по всему, — но большинство фонтанов будут в порядке, как только их очистят. Садовые светильники были полностью под списание.

      Главное здание было самым достроенным, а также самым разграбленным и разрушенным. Возможно, полмиллиона долларов уйдёт на исправление ущерба, подумал я, складывая страницы в блокноте. Но это было здание куда больше чем на полмиллиона. Одиночных номеров там не было, только люксы, каждый со своим балконом с видом на синий залив. Было место для бального зала, место для казино, красивый балкон с решёткой для бара на верхнем этаже — проект был безупречен. Так же как и то, что от него осталось. Я не смог найти винный погреб, но уровень магазинов прямо под вестибюлем был приятным сюрпризом. Некоторые витрины были разбиты, но стекло смели, и это был единственный большой участок отеля без хотя бы одной-двух куч человеческих экскрементов. Если бы все вандалы были такими же аккуратными, как те, что в торговом зале, забор, возможно, и не понадобился бы..

      Около полудня я поехал в маленький универсальный магазин — «Супермаркет Ли Цуна», как он себя называл, — и купил продукты для сэндвича. Я провёл там весь день, и к тому времени, как я направился обратно в отель, я почти решил: участок, сам по себе, — выгодная покупка.

      Оставалось проверить другие факторы.

      Моя должность в компании — помощник международного вице-президента по финансам. Когда я работал в государственных лабораториях, я был финансовым работником, и деньги — это то, что я знаю. Но по-настоящему о деньгах не знаешь, пока не умеешь оценить в долларах всё, что эти деньги покупают, так что я не могу всё время сидеть над финансовыми отчётами и компьютером. Когда я рекомендую приобретение, я должен знать, что к нему прилагается.

      Так что, помимо проверки участка и фактов, сообщённых Кавиланом, я обследовал весь остров. Я трижды проехал дорогу от участка до аэропорта — раз в солнечную погоду, раз под дождём и раз поздно ночью, — считая выбоины и сложные повороты, чтобы убедиться, что она подойдёт для бесплатного микроавтобуса. Постояльцы отелей не хотят проводить всё время в своих отелях. Им нужно, куда ещё поехать, так что я проверил каждый из четырнадцати других пляжей острова. Им нужны развлечения по ночам, так что я посетил три дискотеки и пять других казино — мельком — и наблюдал, не заходя, трёхэтажное здание с верандами, скромно стоящее за высокими стенами и кованой железной калиткой, — официально лицензированный публичный дом острова. Я даже записался на автобусную экскурсию по всему острову, чтобы проверить исторические достопримечательности и интересные места, и ни разу, ни единого раза не открыл тонкий, хлипкий телефонный справочник, чтобы посмотреть, есть ли там Валдос Э. Михаэлис, доктор философии.

      Молодая женщина со второго утреннего завтрака была в том же экскурсионном автобусе и снова одна. Или хотела быть одна. На полпути вокруг острова мы остановились на бесплатные напитки, и когда я вернулся в автобус, она была прямо за мной.

      — Вы не против, если я сяду здесь? — спросила она.

      — Конечно, нет, — вежливо сказал я и не спросил почему. Мне не нужно было. Я видел, как студент в майке и обрезанных джинсах целый час настойчиво шептал ей на ухо, и как раз перед остановкой на напитки он бросил шептать и начал запугивать.

      Я решил, что и студент мне не нравится, так что это была связь. То, что мы оба держались особняком и не навязывались, — ещё одна. Каждый раз, когда автобус останавливался ради фотостопа, мы двое быстро затягивались сигаретами вместо того, чтобы щёлкать снимки, — курильщики ныне вымирающий вид, и это особая связь в наши дни, — так что было вполне естественно, когда я увидел её снова одну за завтраком на следующее утро, попросить разрешения присоединиться. А когда она с завистью выслушала, что я собираюсь делать в тот день, я пригласил её с собой.

      Среди многих вещей, которых смерть Мардж меня лишила, — это человек, с которым можно разделить приключения. Маленькие приключения, те, что требует от меня моя работа, вроде аренды лодки, чтобы осмотреть участок с моря. Если бы Мардж была жива и ездила со мной в эти поездки, я был бы уверен, что у меня лучшая работа в мире. Впрочем, она и есть лучшая работа в мире; это мир стал уже не тот.

      «Эсмеральда» была спортивно-рыболовной лодкой, которая заодно служила туристам способом выбраться в водную часть мира ради развлечения. Тридцать футов, подвесной мотор в двести лошадиных сил и каюта с V-образной двуспальной койкой в носу, туалетом и камбузом посередине. К ней прилагался капитан по имени Илдо, который фактически и был всей командой. Имя у него было испанское, сам он говорил, что голландец, цвет кожи — сборный, а акцент — широкий островной. Когда я спросил, как дела с бизнесом, он сказал:

      — Ох, тихо, мон, но вот придёт январь... — он сказал «йанварь», — тогда будет хорошо.

      И он сказал это с улыбкой, показывая, что верит в это, но улыбка угасла. Я знал почему. Он смотрел на моё лицо и гадал, почему его клиент в этот день, похоже, не получает удовольствия.

      Я, впрочем, старался. «Эсмеральда» была слишком похожа на другую арендованную лодку, «Принцессу Пету», чтобы я чувствовал себя непринуждённо, но я действительно изо всех сил старался не думать о той другой лодке. Мне пришло в голову: а не решил ли я где-то в подсознании пригласить эту Эдну Бакнер, чтобы у меня была компания, которая отвлечёт меня на «Эсмеральде»? Затем мне пришло в голову, что, если это и была причина, то подсознание у меня сваляло дурака. Быть на лодке одному было бы плохо. Быть с довольно симпатичной женщиной — хуже.

      Залив был стеклянным, но когда мы миновали маяк на мысу, мы вышли на океанскую зыбь. Я пошёл назад проведать, как справляется моя гостья. Даже за пределами укрытия море было достаточно спокойным, но поскольку мы шли параллельно волнам, была качка. Эдне Бакнер это, казалось, совсем не мешало. Когда она повернулась ко мне, она снова выглядела на девятнадцать, и я вдруг понял почему. Она получала удовольствие. Мне не хотелось это портить, и я сел рядом с ней, настолько приветливый и обаятельный, насколько умел.

      Ей было не девятнадцать. Ей был сорок один, и она — не говоря этого прямо — дала понять, что не замужем, по крайней мере сейчас. Она не совсем путешествовала одна; она была лишним углом в треугольнике со своей сестрой и зятем. Они (опять же, не говоря прямо) решили поехать в надежде, что это смягчит какие-то супружеские трудности, — а затем подорвали шансы этого проекта на успех, пригласив третьего. «Им просто было меня жаль», — сказала Эдна, не объясняя.

      Перебирая в уме экскурсионную группу, я понял, с какой парой она едет.

      — Мужчина с рыжими волосами, — предположил я, и она кивнула.

      — И с характером под стать. Вы бы слышали его вчера в ресторане — он жаловался, что у Люсиль омар больше, чем у него.

      Вообще-то я слышал.

      — Скажу одно, — добавила она, — сегодня утром он был в лучшем настроении. Он даже извинился, а когда захочет, он умеет быть обаятельным. Но я хочу, чтобы поездка уже закончилась. Мне хватило ссор на всю оставшуюся жизнь.

      Она помолчала и мгновение изучающе смотрела на меня. Она слегка покачивалась в качке лодки, довольно мило, честно говоря. Я открыл было рот, чтобы сменить тему, но она покачала головой.

      — Вы не против, если ваши попутчики расскажут вам о своих бедах, Джерри?

      Я, вообще-то, довольно закрытый человек — тем более после того, что случилось с Мардж. Я не знал, против я или нет; за последние восемь лет не так много людей предлагало поплакаться мне в жилетку. Она не стала ждать ответа и продолжила скороговоркой:

      — Я знаю, слушать чужие проблемы — мало удовольствия, но мне как-то нужно сказать это вслух. Берт был алкоголиком — мой муж. Бывший муж. Он избивал меня примерно раз в неделю, десять лет. Мне потребовалось всё это время, чтобы решиться уйти от него, и поэтому, если подумать, я как будто на десять лет отстала от остального мира, пытаясь научиться быть взрослой женщиной.

      Ей явно было непросто это сказать. Мгновение я думал, что она заплачет, но она вместо этого улыбнулась.

      — Так что если я немного странная, вот почему, — сказала она, — и спасибо за эту поездку. Я чувствую, что с каждой минутой становлюсь всё менее странной!

      Моя сфера — деньги, а не межличностные отношения, и я не имел ни малейшего понятия, как реагировать на эту неожиданную откровенность. К счастью, моя рука знала. Я наклонился и обнял её за плечи — быстро, крепко.

      — Может, мы оба станем менее странными, — сказал я, и тут из-за штурвала крикнул Илдо:

      — Мон? Мы подходим к твоей бухте!

      Участок отеля с воды выглядел ещё красивее, чем с земли. Был бледный полумесяц пляжа, тянувшийся от одного холма на юге до другого на северном конце, и белый воротник разбивающихся волн по всей его длине. Вода была хрустальной. Когда Илдо бросил якорь, я мог проследить за якорной верёвкой все двадцать с лишним футов до рябого песчаного дна. Единственным уродством был забор из сетки-рабицы, который опоясывал весь участок.

      Залив был не совсем идеален. Он был довольно мелким от мыса до мыса, так что постояльцы отеля, увлекающиеся виндсёрфингом, заплывшие дальше ста ярдов, могли внезапно оказаться в более сильном море. Но это была мелкая проблема. Очень немногие туристы смогли бы удержаться на доске достаточно долго, чтобы уплыть на сто ярдов хоть в каком-нибудь направлении. Те, кто мог бы выбраться туда, где им угрожала бы опасность, обладали бы навыками, чтобы справиться. И было полно морской жизни для снорклеров и аквалангистов. Илдо показал нам места под скалистыми мысами, где можно было поймать омаров.

      — Сейчас полно, — объяснил он. — Ох, мон, шесть лет назад было плохо. Омаров совсем не было, но теперь все вернулись.

      Отель, как я заметил, был разумно расположен. Он не был в самой середине дуги залива, а достаточно смещён по кривой к северному концу, так что каждый из четырёхсот частных балконов получал бы много солнца: лишняя работа для кондиционеров, но довольные гости. Здания были достаточно высоко над водой, чтобы быть в безопасности от любого вероятного штормового прибоя — и, в любом случае, я уже установил, что штормы почти никогда не обрушиваются на остров с запада. И на пляже прямо у отеля была скалистая выемка. Там и будет причал, с достаточной глубиной для спортивно-рыболовных лодок — полно парусников, тунцов и всего прочего в пределах получаса хода, сказал Илдо. Причал мог бы даже принять довольно большую частную яхту без серьёзного дноуглубления.

      Пока я заносил всё это в блокнот, Эдна одолжила маску и ласты из довольно приличных запасов Илдо и предупредительно держалась подальше от меня. Это была не просто вежливость. Она явно получала удовольствие.

      Я же, напротив, нервничал и не находил себе места. Илдо уверял, что нервничать не о чем; она хорошо плавает, акул и барракуд, которые могли бы её побеспокоить, тут нет, и она не так далеко от лодки, чтобы кто-нибудь из нас не мог в любой момент прыгнуть за ней. Это не помогало. Я не мог больше пары секунд смотреть на здания через видоискатель «Полароида», не бросив быстрый взгляд, чтобы убедиться, что с ней всё в порядке.

      Вообще-то были и другие причины смотреть на неё. Она чувствовала себя в воде как дома и выглядела в ней хорошо. Эдна была совсем не похожа на Мардж — высокая там, где Мардж была миниатюрной, с волосами гораздо темнее, чем кленово-сиропная голова Мардж. И, конечно, намного моложе, чем была Мардж даже тогда, когда я позволил ей умереть.

      Мне показалось удивительным, что Эдна — первая женщина за годы, на которую я мог смотреть, не желая, чтобы это была Мардж. И ещё удивительнее было то, что я мог думать о смерти жены без этого быстрого приступа боли и ужаса. Когда Эдна заметила, что я убрал камеру и блокнот, она подплыла к лодке и позволила мне помочь ей подняться на борт.

      — Боже, — сказала она, сияя, — мне это было нужно.

      А потом она махнула рукой в сторону северного мыса и сказала:

      — Я только что поняла, что на другой стороне того холма, должно быть, живёт мой старый сосед.

      Я сказал:

      — Я не знал, что у вас есть друзья на острове.

      — Только один, Джерри. Не совсем друг. Вроде почётного дяди. Он когда-то жил по соседству с домом моих родителей в Мэриленде, и мы поддерживали связь — вообще-то, это он заставил меня захотеть приехать сюда, своими письмами. Вал Михаэлис.

      Илдо предложил нам на обед жареных омаров. Пока он взял шлюпку и маску для подводного плавания, чтобы добыть сырьё, а Эдна удалилась в каюту переодеться, я спрыгнул на берег. Он подвёл «Эсмеральду» близко, и я мог поймать взгляд Эдны в иллюминаторе — она улыбалась мне, — но я думал не о ней. Я думал о вещи, совсем не привлекательной, под названием «бактериологическая война».

      Вообще то, с чем мы имели дело в лабораториях, не было бактериологическим. Бактерии слишком легко убить антибиотиками широкого спектра. Если ты хочешь, чтобы заболело множество людей и они оставались больными достаточно долго, чтобы больше не создавать проблем, тебе нужен вирус.

      Именно от этой работы ушёл Вал Михаэлис.

      Я ушёл из того же места вскоре после него и, вероятно, по очень похожим причинам — мне не нравилось то, что там происходило. Но была разница. Я человек аккуратный. Я подал на двадцатилетнюю пенсию и ушёл с согласия, если не с благословения, начальства. Вал Михаэлис просто ушёл. Когда он не вернулся в лаборатории из отпуска, его ассистент отправился искать его дома. Когда дом оказался пуст, начали искать другие. Но к тому времени у Михаэлиса было три недели, чтобы затеряться. Поиски были довольно тщательными, но его так и не нашли. Через несколько лет, несомненно, пыл угас, так как новые направления исследований вытеснили большую часть того, над чем он работал. Это было достаточно мерзкое дело. Я не имел допуска к секретам, и всё, что я о нём знал, — это случайные обмолвки. Но и этого было больше, чем мне хотелось. Время от времени я проводил час-другой в публичной библиотеке, чтобы убедиться, что правильно запомнил слова, и попытаться понять, как они складываются вместе, и, думаю, у меня было хотя бы общее верное представление. Есть такие штуки под названием онковирусы, целое семейство. Один вид, по-видимому, вызывает лейкемию. Пара других, кажется, никому не досаждает, кроме мышей. Но ещё один вид, который они называли «тип D», любит обезьян, человекообразных и людей; и именно над ним работал Михаэлис. Сначала я думал, что он пытается создать оружие, вызывающее рак, и это казалось неразумным — рак развивается слишком долго, чтобы быть полезными на поле боя. Потом я уловил ещё одну фразу: «чёрное вещество». Библиотека сказала мне, что это небольшое тёмное скопление клеток глубоко внутри мозга. Клетки A9 чёрного вещества управляют физическими вещами, которые ты научился делать автоматически, вроде слепой печати или езды на велосипеде; а рядом с ними клетки A10, которые кое-что делают для контроля эмоций. Ничто из этого мне тоже особо не помогло, пока я не услышал ещё одно слово:

      Шизофрения.

      В тот день я ушёл из библиотеки убеждённый, что помогаю людям разрабатывать вирус, который превратит нормальных людей в психотиков.

      Позже — много позже того, как Вал исчез, а я пошёл своей дорогой — часть работы рассекретили, и ооткрытая литература подтвердила одно и поправила другое. Оставался довольно большой вопрос, правильно ли я понимал всё, что читал, но, похоже, онковирус D мог повреждать некоторые дофаминовые клетки в чёрном веществе и вокруг него, вызывая состояние не совсем психотическое, но злое, напряжённое, безответственное — вроде того, о чём слышишь у детей, сжёгших себе мозги амфетаминами. И вирус не размножался ни в каких млекопитающих, кроме приматов. Они вообще не могли заразить насекомых. Без крыс, мышей, комаров или вшей, которые бы его переносили, как распространить такую болезнь? Правда, они могли бы поискать переносчика среди, скажем, однопроходных или сумчатых — но как ты собираешься запустить стадо больных утконосов в Кремль?

      Позже, я уверен, они нашли более мерзких и простых микробов; но именно от этого бежали мы с Михаэлисом. И никто больше не видел Вала Михаэлиса — пока я не увидел его из «СААБа» Дика Кавилана.

      Конечно, у Михаэлиса было больше причин уйти, чем у меня, и куда больше причин скрываться. Я только составлял платёжные ведомости и проверял счета. Он делал молекулярную биологию, которая превращала лабораторные культуры в убийц.

      Омары были восхитительны — разрезанные и зажаренные на костре из плавника. Илдо привёз из Порта зелень для салата и пиво, а также тарелки, чтобы всё это есть. Фарфоровые тарелки, не бумажные, и это было мило с его стороны — он не собирался засорять красоту пляжа.

      Пока мы выковыривали последнее мясо из панцирей, Эдна наблюдала за мной. Я изо всех сил старался отдать должное обеду, но, полагаю, у меня не очень получалось. Странное ощущение. Я не был несчастен. Я не был нечувствителен ни к вкусу омара, ни к удовольствию от общества Эдны, ни к очарованию пляжа. Я был почти счастлив, в каком-то основном, фоновом смысле, но прямо за этим мягким сферическим счастьем притаились мерзости, и они грызли меня. Я чувствовал такое и раньше, много раз, на самом деле; чаще всего когда мы с Мардж планировали, чем заняться на моей пенсии, и всё казалось радужным, кроме постоянного жжения от сознания, что работу, которую мне нужно закончить, придётся сделать сначала. Работа была частью этого теперь, или Вал Михаэлис был, и то, как умерла Мардж, тоже, и эти двое портили то, что должно было быть совершенством. Эдна заметила, что что-то не так, но неверно поняла причину.

      — Полагаю, не надо было вываливать на вас свои беды, Джерри, — сказала она, пока Илдо собирал тарелки и закапывал пепел костра.

      — О, нет, — сказал я. — Нет, дело не в этом — я рад, что вы рассказали.

      Я действительно был рад, хотя не мог бы точно сказать почему; это не было моей привычкой — хотеть такой близости от другого человека, потому что я не хотел предлагать взамен свою. Я сказал:

      — Это Вал Михаэлис.

      Она кивнула.

      — У него какие-то неприятности? Я подумала, что странно, что он закопал себя здесь.

      — Какие-то, — согласился я. — Или были. Может, теперь всё кончено.

      И тут я принял решение.

      — Я хотел бы его повидать.

      — О, — сказала Эдна, — не знаю, на острове ли он ещё.

      — Почему нет?

      — Он сказал, что уезжает. Он собирался уже давно — остался только, чтобы повидать нас. Сегодня что, пятница? Последний раз я видела его во вторник, и он тогда как раз упаковывался. Может, его уже нет.

      И его не было. Когда Илдо высадил нас на причале в Китауне и такси отвезло нас к апартаментам, где жил Михаэлис, дверь его жилища была незаперта. Мебель из аренды была на месте, но шкафы были пусты, как и ящики комода, и единственным признаком обитателя остался конверт, адресованный Эдне:

      «Я решил, что лучше уехать, пока Джеральд ещё борется со своей совестью. Если увидите его, поблагодарите за использование его пространства — и надеюсь, мы встретимся снова через пару лет».

      Эдна растерянно подняла на меня взгляд.

      — Вы понимаете, что значит эта часть про ваше жильё?

      Я вернул ей записку и смотрел, как она складывает её и убирает в сумку. Я подумал о том, чтобы попросить её сжечь записку, но это только придало бы ей важности. Я хотел, чтобы она забыла о ней.

      — Нет, — сказал я, что было отчасти правдой. Я не знал. И уж точно не хотел догадываться.

      К тому времени, как мы вернулись на лодку, я снова мог быть бодрым, по крайней мере внешне. Когда мы пришвартовались у нашего отеля, Эдна пошла вперёд переодеваться, а я с радостью отпустил Илдо с большими чаевыми. Он был, как сказала Эдна, довольно милым человеком. Он был не один такой; почти все, кого я встречал на острове, были так же добры, как утверждал остров; и мне было больно думать, что Вал Михаэлис продолжает свою работу в этом мягком месте.

      Мы договорились встретиться за напитком перед ужином — мы принимали как должное, что будем ужинать вместе, — и когда я пришёл к номеру Эдны, чтобы забрать её, она пригласила меня войти.

      — Это казино «Звёздный свет» довольно шумное, Джерри, а у меня есть этот совершенно прекрасный балкон, который надо использовать. Вы пьёте джин с тоником?

      — Мой самый любимый, — сказал я.

      Это было неправдой. Мне не очень нравился вкус хининовой воды, как и джина, но сидеть на тёплом закатном балконе с Эдной было куда привлекательнее, чем слушать рокабилли в баре.

      Но компания из меня была плохая. Вид Эдны одной в заливе вызвал один набор воспоминаний, записка Вала Михаэлиса — другой. Ни тот, ни другой ход мыслей я не приветствовал, потому что они были непрошеными гостями; я чувствовал себя почти счастливым, почти в мире — и эти две старые боли всё возвращались, чтобы напомнить о страдании и страхе. Я делал всё возможное. Эдна выставила стаканы, бутылки, ведёрко со льдом, тарелку с закусками, и заходящее солнце было идеальным.

      — Это действительно мило, Мардж, — сказал я, принимая стакан с новой порцией... и услышал себя только тогда, когда увидел выражение её лица.

      — То есть Эдна, — сказал я.

      Она коснулась моей руки, когда отдавала стакан обратно.

      — Думаю, это комплимент, Джерри, — сказала она мягко.

      Я обдумал это.

      — Пожалуй, так и есть, — сказал я. — Знаете, я никогда раньше этого не делал. Назвал кого-то именем жены, я имею в виду. Конечно, я не часто бывал в такой ситуации, где...

      Я остановился, потому что казалось неправильным определять, чем была нынешняя «ситуация».

      Она начала говорить, замялась, сделала крошечный глоток, начала снова, остановилась и наконец рассмеялась — над собой, понял я.

      — Джерри, — сказала она, — можете сказать мне не лезть не в своё дело, если хотите, потому что я знаю, что не должна. Но вы сказали, что ваша жена умерла восемь лет назад. Вы хотите сказать, что с тех пор ни разу не выпивали наедине с женщиной?

      — Ну, нет — бывало время от времени, — сказал я, а потом честно добавил: — Но не очень часто. Видите ли...

      Я остановился и сглотнул. Выражение её лица менялось, улыбка смягчалась. Она протянула руку и коснулась моей.

      И тут я обнаружил, что рассказываю ей всё.

      Не совсем всё. Я не рассказал ей, как выглядела доска для сёрфинга — с рваной полумесячной дырой сбоку, — и не рассказал, как выглядело тело Мардж — то, что от него осталось, — когда его наконец нашли у берега восемь дней спустя. Но остальное я рассказал. Как подавал бумаги на пенсию. Поездку в Калифорнию к её родным. Лодку. Доску для сёрфинга. Мардж, гребущую в зыби, прямо перед бурунами, пока я смотрел с лодки.

      — Я спустился вниз всего на минуту, — сказал я, — а когда вернулся на палубу, её не было. Доску я ещё видел, а её — нет. Я ничего не слышал, хотя она, должно быть...

      — О, Джерри, — сказала Эдна.

      — Это связано с температурой воды, — объяснил я, — и с ростом популяции тюленей. Большая белая акула раньше не заходила так далеко на север вдоль побережья, но вода стала немного теплее, и тюленей больше. Они ими и питаются. Тюленями и другим. А с точки зрения акулы под водой, видите ли, человек, лежащий на доске для сёрфинга, с руками и ногами, гребущими по сторонам, выглядит очень похоже на тюленя...

      К своему удивлению, я увидел, что она плачет. Я не должен был удивляться. Когда я протянул руку и обнял её, я обнаружил, что тоже плачу.

      Это было самым большим удивлением. Я много плакал за восемь лет, но ни разу в присутствии другого человека, даже у психотерапевтов, к которым ходил. И когда плач прекратился и начались поцелуи, я обнаружил, что это совсем не кажется неправильным. Это казалось очень правильным и давно, очень давно назревшим.

      Мои оставшиеся дела с Диком Кавиланом не заняли много времени. К тому моменту, как экскурсионная группа Эдны должна была отправиться домой, я тоже был готов.

      Мы решили не ждать автобуса до аэропорта. Мы поехали рано, на такси, опередив экскурсии к стойке регистрации. К тому времени, как прибыли первые из них, мы уже сидели в крошечном баре, потягивая прощальные пинья-колады. Только это не должно было быть прощанием — не теперь, когда я обнаружил, что она живёт всего в нескольких милях от дома, который я все эти годы держал как базу.

      Когда начали прибывать экскурсионные автобусы, я не мог удержаться от того, чтобы немного не похвастаться своей предусмотрительностью.

      — Будет та ещё сцена — пытаться зарегистрироваться всем сразу, — сказал я с умным видом.

      Но на самом деле всё прошло хорошо. Были все ингредиенты для плохого времени: больше трёхсот усталых туристов, пытающихся получить места у единственного клерка авиакомпании. Но они не толкались. Они не рычали ни на неё, ни друг на друга. Крошечный терминал был жарким от человеческих тел, но, казалось, они даже не потели. Они пели и улыбались — даже сестра Эдны и её муж. Они махали нам рукой, и, похоже, у их брака всё-таки был хороший шанс продержаться ещё немного.

      Внезапный гвалт из очереди пассажиров сказал нам то, что маленькое табло подтвердило мгновением позже. Наш самолёт прибыл из Штатов. Эдна начала собирать свою сумку, свой мешок беспошлинного рома, свои сапоги и пальто с меховым воротником для посадки в Даллесе, свою маленькую ручную кладь с сигаретами и книгой для чтения в полёте, свою сувенирную футболку, купленную в последнюю минуту...

      — Погоди, — сказал я. — У нас ещё час. Им надо высадить прибывших и убрать самолёт — ты же не думала, что мы улетим вовремя?

      Так что нашлось время ещё на одну пинья-коладу, и пока мы пили их, новоприбывшие начали неспешно выходить из DC-10. Уровень шума в терминале подскочил на пятнадцать децибел, и большая его часть приходилась на жалобы на еду, семейные ссоры и гвалт из-за потерянного багажа. Отъезжающие смотрели на своих беспокойных сменщиков добродушно.

      И вдруг тот другой неприятный ход мыслей укусил больно. На острове была целительная магия, и мысль о том, что Вал Михаэлис делает здесь то, чему его учили, была для меня невыносима. Я не сдал Михаэлиса, потому что считал его порядочным человеком. Но вредить этим добрым, мягким людям было непорядочно.

      Я поставил недопитый стакан, встал и бросил на стол купюру.

      — Эдна, — сказал я, — я только что понял, что должен кое-что сделать. Боюсь, я опоздаю на этот рейс. Я позвоню тебе в Мэриленд, когда вернусь, — прости.

      И мне действительно было жаль. Очень. Но это не помешало мне направиться к телефону.

      Люди из АНБ были там на следующее утро. Очевидно, они не ждали прямого рейса. Может, зафрахтовали самолёт, а может, поймали лёгкий рейс до соседнего острова.

      Но времени они не теряли.

      Могли бы и поблагодарить меня за звонок, подумал я. Не поблагодарили. Они пригласили меня выйти к их машине — чтобы никто не слышал — это «приглашение» было примерно таким же, как повестка о призыве, и отказаться было так же трудно, — пока я отвечал на их вопросы. Потом они выехали с гостиничной парковки и погнали по островным дорогам, где положено тридцать миль в час, со скоростью шестьдесят. По дороге мы никого не задавили — ни коров, ни людей. Одну курицу мы, кажется, всё-таки задели. Водитель даже не притормозил, чтобы посмотреть.

      Я ничуть не удивился. Водителя я не знал, но другой был Джо Муни. Теперь он был полноправным полевым следователем, но когда-то был младшим офицером безопасности в лабораториях, когда Михаэлис ушёл. Он был мерзким человечком, который много о себе думал; он всегда считал, что правила, которые он применяет к людям под наблюдением, на него самого не распространяются. И он это доказал. Он повернулся на переднем сиденье, перекинув руку через спинку, чтобы смотреть на меня, делая вид, что говорит с напарником за рулём:

      — Знаешь, над чем работал Михаэлис? Какая-то зараза, чтобы свести русских с ума.

      — Муни, осторожнее! — рявкнул его напарник.

      — О, всё нормально. Старый Джерри всё про это знает, и у него есть допуск — или был.

      — Это была не зараза, — сказал я. — Это был вирус. Он не свёл бы их с ума. Он действовал бы на мозг, делая их раздражительными и злыми — своего рода изменение личности, как у некоторых после инсульта. И он не просто пытался. Он добился.

      — И тогда он сбежал.

      — И тогда он сбежал, да.

      — Только это не сработало, — ухмыльнулся Муни, — потому что они не нашли способа это распространять. А теперь нам надо беспокоиться, что пока он был здесь, он придумал, как заставить это работать, и ищет покупателя. Вроде русского покупателя.

      Ну, я мог бы поспорить со всем этим. Но единственное, что я ответил, когда мы остановились отпереть ворота из сетки-рабицы, — это последнюю часть. И всё, что я сказал:

      — Не думаю.

      Муни громко расхохотался.

      — Ты всегда был простофилей, — сказал он. — Ты уверен, что Михаэлис не вколол тебе немного этой дряни, только наоборот?

      Я не смог найти вход в винный погреб, но у этих двоих из АНБ не возникло никаких трудностей. Они сразу поняли, что должна быть система доставки в главный обеденный зал — я об этом не подумал. Так что они пошли туда и нашли небольшую шахту лифта, уходящую на два этажа вниз. Лифта не было, но были верёвки, и напарник Муни спустился, пока мы с Муни вернулись на торговый этаж. Примерно через две минуты после того, как мы туда пришли, малярные леса в конце коридора с грохотом обрушились, и человек из АНБ выбрался через дверь, которую они скрывали. Муни бросил на меня презрительный взгляд.

      — Пожарная лестница, — объяснил он. — Она должна была там быть. И ещё должен быть другой вход — снаружи — чтобы они могли доставлять вино грузовиком.

      Он снова был прав. Изнутри это было легко заметить, даже несмотря на то, что у нас были только фонарики, чтобы видеть, что мы делаем. Когда Муни распахнул её, на нас хлынул поток тропического света, а с ним — ужасный запах. Мгновение я гадал, не переменился ли снова ветер с кладбища, но это была всего лишь куча мусора — гнилого мусора, — давно исчезнувшие омаровые панцири, мётлы из торгового центра и всякая дрянь. Неудивительно, что никто не нашёл вход снаружи; вонь отпугивала.

      Каким бы я ни был, я всё ещё был человеком, которому компания платит за работу. Так что пока команда АНБ всё тыкала, вглядывалась и делала снимки со вспышкой, я осматривал погреб. Он был достаточно велик, чтобы вместить все вина, которые первоклассный сомелье мог бы захотеть хранить; стены были крепкие, температура хорошая. Если держать ту наружную дверь закрытой, не составит труда сохранить любое вино в целости. Голландец не должен был так легко сдаваться, только потому что столкнулся с кучей судебных исков, — но, может, как сказал Дик Кавилан, люди тогда были злее.

      Я моргнул, когда Джо Муни сунул фонарик мне в лицо.

      — О чём это ты замечтался? — потребовал он.

      Я отвёл его руку.

      — Вы всё, что нужно, посмотрели? — спросил я.

      Он огляделся. Смотреть, честно говоря, было особо не на что. Вдоль одной стены стояли большие стеклянные резервуары — пустые, если не считать дюйма-двух мутной жидкости на дне некоторых из них, пахнущей рыбой и малоприятной. На полу стояли резервуары поменьше, а на резиновой плитке остались следы от других вещей, которых теперь не было.

      — Он вывез всё, что имеет значение, — проворчал он. — Сукин сын! Он ушёл чистеньким.

      — Мы его найдём, — сказал его напарник.

      — Чёрт возьми, конечно, но что он здесь делал? Испытывал свою дрянь на местных?

      Муни испытующе посмотрел на меня.

      — Что думаешь, Уэнрайт? Ты слышал о каких-нибудь случаях эпидемического безумия на острове?

      Я пожал плечами.

      — Я сделал своё дело, когда позвонил вам, — сказал я. — Теперь я просто хочу домой.

      Но это было не совсем правдой. Было ещё кое-что, чего я хотел, а именно — узнать, есть ли хоть какая-то вероятность, что то, что я начинал подозревать, может быть правдой.

      На следующий день я был на самолёте, летящем домой, потягивал напиток от стюардессы в первом классе и всё ещё пытался убедить себя, что то, во что я верил, возможно. Люди тогда были злее. Это было не просто мимоходное замечание Кавилана; управляющий отелем сказал мне, когда я выписывался, что это правда, да, несколько лет назад у него было много проблем с персоналом, но в последнее время все, казалось, стали намного дружелюбнее. Вал Михаэлис был порядочным человеком. Я всегда в это верил, несмотря на непорядочность его работы в лабораториях... уйдя, стал бы он продолжать совершать непорядочности?

      Могло ли быть так, что Михаэлис на самом деле нашёл другой вид вируса? Тот, который действовал на другие участки мозга, для других целей? Который делал людей счастливее и мягче вместо подозрительных, параноидальных и опасных?

      Я не был ни биологом, ни анатомом мозга, чтобы гадать, может ли это быть правдой. Но мои глаза говорили мне другое.         Что-то изменило остров из злого, сутяжного, жадного — из нормального состояния остального мира — в то, что я видел вокруг себя. Это подействовало даже на меня. Не только милая сущность Эдны Бакнер, какой бы милой она ни была, позволила мне разрядить восемь лет вины и ужаса за одну ночь. И прямо здесь, в этом самолёте, ухмыляющиеся экскурсионные группы в хвосте и даже более пожилые, более степенные пассажиры первого класса вокруг меня свидетельствовали, что что-то случилось и с ними...

      Не со всеми пассажирами первого класса.

      Как раз через проход от меня одна пара усердно распекала стюардессу. Им не понравилась закуска.

      — Салат из лангуста, вы это так называете? — рявкнул мужчина. — Я называю это ядом. Вы что, никогда не слышали об аллергии? Господи, мы всю неделю пытались не дать им пихать нам этих чёртовых омаров везде, куда бы мы ни пошли...

      Омары.

      Омары не были ни млекопитающими, ни насекомыми. А те конкретные штаммы ретровирусов, которые не размножались ни в тех, ни в других, как я помню, прекрасно себя чувствовали в ракообразных.

      Как омары.

      Команда АНБ снова настигла меня через полгода, в моём офисе. Я как раз собирался уходить — заехать за Эдной, чтобы ехать к Чесапикскому заливу, где компания рассматривала покупку старого, приходящего в упадок отеля. Я сказал им, что спешу.

      — Это официальное дело, — прорычал напарник Муни, но Муни покачал головой.

      — Мы тебя долго не задержим, Уэнрайт. Михаэлиса видели в Штатах. Ты что-нибудь о нём слышал?

      — Где в Штатах?

      — Не твоё дело, — отрезал он, потом пожал плечами. — В Мэриленде.

      Я сказал:

      — Это было бы довольно глупо с его стороны, верно?

      Он не ответил, только посмотрел на меня.

      — Нет, — сказал я, — я ничего не слышал. Совсем ничего.

      Он явно не ожидал большего. Он одарил меня обычным мерзким взглядом — из серии «что бы ты ни затевал, тебе это с рук не сойдёт», — и встал, чтобы уйти. Его напарник выдал мне обычное неприятное предупреждение:

      — Мы будем за тобой следить, — сказал он.

      Я засмеялся.

      — Уверен, что будете. А вы не думаете, что Михаэлис тоже это поймёт?

      В тот вечер я рассказал Эдне о разговоре, хотя не должен был. Мне было всё равно, потому что я уже рассказал ей столько, сколько не должен был, — о работе Михаэлиса и о своих подозрениях. Было много законов, которые говорили, что я должен был держать рот на замке, и я нарушил их все.

      Она ковыряла салат, кивая. Мы ужинали в открытом ресторане отеля; была поздняя весна, и было почти так же тепло, как на острове.

      — Надеюсь, он сбежит, — сказала она.

      — Надеюсь на большее. Надеюсь, он живёт и процветает со своей работой.

      Она хихикнула.

      — Джонни Счастливое Семечко, — сказала она.

      Я слегка покачал головой, потому что приближался метрдотель, и я не хотел, чтобы он услышал. Это был пухлый молодой человек с мечтами о карьере в «Плазе», и он знал, зачем я здесь. Он отчаянно хотел, чтобы мой отчёт был благоприятным. Сам отель был хорош. Некомпетентным было высшее руководство, и если мы его купим, будут перемены — как он знал. Будет ли он одной из перемен, я пока не знал.

      Так что когда он спросил: «Вы всем довольны, мистер Уэнрайт?» — он спрашивал не только о еде. Я был там недостаточно долго, чтобы решить, — и уж точно не сказал бы ему, если бы решил. Я только улыбнулся, а он продолжил:

      — Это действительно восхитительный старый отель, мистер Уэнрайт, со всевозможными чудесными историческими связями. И за ним очень хорошо следят, как вы увидите. Конечно, некоторые улучшения всегда нужны — но у нас первоклассная клиентура, особенно в сезон мягкопанцирных крабов. Конгрессмены. Сенаторы. Дипломаты. Каждый год у нас проходит серия семинаров с людьми из Пентагона...

      Эдна уронила вилку.

      Я не уронил, но был рад, что он отвлёкся на необходимость хлопнуть в ладоши, чтобы официант тут же принёс свежую. Потом я сказал:

      — Скажите, разве не правда, что в последнее время с крабами очень плохо? Какая-то болезнь среди моллюсков?

      — Да, это правда, мистер Уэнрайт, — признал он, но поспешно добавил: — Я уверен, они вернутся.

      Я сказал:

      — Я абсолютно гарантирую это.

      Он ушёл, посмеиваясь и гадая, не упустил ли он смысл шутки.

      Я посмотрел на Эдну. Она посмотрела на меня. Мы оба кивнули.

      Но всё, что каждый из нас сказал, спустя довольно долгое время, было сказано Эдной:

      — Интересно, какие морепродукты едят в Москве?

Иллюстрация из Isaac Asimov's Science Fiction Magazine, November 1984

Перевод по сборнику Platinum Pohl, Tor, 2005

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"