Фредерик Пол

      Нельзя много читать Фредерика Пола и не понять, что это писатель, который знает о политике. Однако в большинстве его рассказов политика — часть фона.

      «Слуга народа» — рассказ прямо о политике. Его главный герой — конгрессмен Фиорелло Делано Фицджеральд О’Хара (не правда ли, отличное имя?), политик, который много лет в строю.

      Этот рассказ, вышедший в 1983 году и попавший в финал «Хьюго», застаёт О’Хару в самой тяжёлой кампании его карьеры. Действие происходит в будущем, когда роботы стали больше, чем просто машинами, — у них есть право голоса.

      О’Хара стареет, и ему противостоит соперник, который прошёл путь наверх и имеет прочную базу поддержки. О’Хара борется за свою политическую жизнь.

      Это чертовски трудная кампания и рассказ, который не многие авторы смогли бы вытянуть так, как это удаётся Фредерику Полу.

      У конгрессмена Фиорелло Делано Фицджеральда О’Хары избирательная кампания по традиции начиналась в первый вторник после Дня труда. Во всяком случае, традиционно для самого конгрессмена — бойкого старичка за семьдесят, который любил свои собственные традиции и мало заботился о чужих; лето принадлежало ему и его дражайшей супруге, а начинал он пожимать руки и охотиться за голосами на телевизионных дебатах Лиги женщин-избирательниц, и ни минутой раньше.

      Так что в шесть вечера восьмого сентября Кэрри О’Хара в очередной раз поправляла галстук ёрзающему конгрессмену, стирала комочек крема для бритья с мочки его розового уха, поросшего пушком и уверяла конгрессмена, что он мудрее, справедливее и, главное, куда более любим своими избирателями, чем тот дерзкий новый выскочка-соперник, мэр Элк-Сити, мог бы когда-либо надеяться быть.

      — Перестань суетиться, — сказал конгрессмен со своей знаменитой дерзкой эльфийской улыбкой. — Избиратели не против, если кандидат выглядит немного растрёпанным.

      — Погоди минутку, дорогой.

      — Зачем? Всё это опять придётся снимать для врача, может быть.

      — Или, может, он просто пощупает твой пульс, так что стой смирно. И слушай. Пожалуйста, не рассказывай им сегодня об охоте в Сахаре.

      — Нет, Кэрри, — сверкающая ухмылка, — речи оставляем мне, а всё остальное тебе, так? Они же захотят узнать, чем их конгрессмен занимался летом, верно?

      Кэрри вздохнула и отпустила его. Сафари было удачным — конгрессмен сфотографировал десятки мулов и даже одного настоящего живого верблюда, — но какое это имело отношение к его квалификации для ещё одного срока в Палате представителей США? «Погоди минутку», — сказала она, спохватившись, отправила одного из домашних роботов за свежим носовым платком, заново приколола значок с американским флагом к его лацкану и на этом остановилась. Остальное время ей нужно было для более важной задачи — самой себя. Избиратели могут простить конгрессмену помятый вид, это верно, но жене конгрессмена — никогда.

      Она села перед зеркалом и перебрала всё, что ей предстояло сделать. Дел было много, и маленький комок тревоги в желудке их не облегчал. Впрочем, не тревоги. Обычное волнение, может быть, но не настоящая тревога. Конгрессмен был победителем и всегда им был. Фиорелло Делано Фицджеральд О’Хара, слуга народа вот уже полвека с годом, восемью месяцами и неделей, мог быть специально создан для политики, спроектирован не хуже любого робота, и с дополнительным преимуществом (она с виной подумала, что не стоит называть это «преимуществом») — тем, что он человек. У него было для этого имя. У него была дружелюбная и внушающая доверие внешность, с достаточной долей лепреконского озорства, чтобы быть интересным. У него была манера, заставлявшая каждого из тридцати тысяч избирателей думать, что конгрессмен лично с ним знаком, и, главное, у него был характер. Он действительно получал удовольствие от таких вещей, как жевание резиновой курицы на ужине у «Бней-Брит», кадриль на пожарной ярмарке, завтрак после причастия в Обществе взаимопомощи полицейских. Он даже любил вставать в пять утра, чтобы к открытию заводской проходной жать руки девятистам рабочим ранней смены. Все эти вещи были куда менее приятны для жены конгрессмена, но что она неизменно любила — это самого конгрессмена. Потому что он был милым человеком.

      Кэрри Мадлен О’Хара тоже была довольно милой женщиной. Это было видно по тому, как она говорила с горничной, прибирая за ней. Эта горничная была у Кэрри с самого замужества, сорок лет назад. Конгрессмену было тридцать пять, самой Кэрри двадцать два, а горничная была свадебным подарком, только что с конвейера, старомодный робот, все мозги которого находились в каком-то центральном вычислительном центре, — ни личности, ни чувств, которые можно было бы задеть. Но Кэрри обращалась с роботом так же, как обращалась бы с человеком, — или с одной из новых машин на джозефсоновских переходах, настолько близких к человеку, что у них даже были избирательные права... и за это они в очень большой степени должны были благодарить самого конгрессмена — и, чёрт возьми, подумала Кэрри, пусть не забудут об этом в ноябре.

      Подготовка Кэрри ограничилась макияжем, причёской и бельём — не было смысла надевать платье, пока они не собрались выходить, а врач конгрессмена ещё даже не пришёл для традиционного последнего медицинского осмотра. Так что она накинула халат и спустилась по задней лестнице на большую застеклённую веранду — подышать воздухом. Дом был старый, трёхэтажный. Он стоял на маленьком холме в излучине реки, вода с двух сторон. Это был бы прекрасный дом, чтобы растить детей, — но детей не было, — и он был первоклассным домом для конгрессмена даже без детей. Все годы, когда маленькое было в моде, конгрессмен держался за свои шестнадцать комнат, потому что они были так хороши для приёмов, так хороши для приёма делегаций избирателей, для размещения приезжающих политических VIP-персон и всех прочих функций политической власти. Кэрри села на качели на веранде и обнаружила, что дрожит. Дело было не в температуре. Та была по меньшей мере семьдесят пять градусов по старой шкале Фаренгейта, которую Кэрри всё ещё использовала в голове. Было всё ещё лето. Но ветер заставлял её чувствовать холод. И это было странно, если подумать. Когда телевизионные синоптики начали говорить о факторах охлаждения ветром даже в июле и сентябре? Почему в эти дни всегда так ветрено? Может, просто из-за того простого факта, что Кэрри сама как-то, никогда этого не желая, стала шестидесятидвухлетней?

      И тут из дома донёсся сердитый рёв её мужа:

      — Кэрри! Где ты? Что эта чёртова штука здесь делает?

      Кэрри вбежала в дом. Там был её муж, раскрасневшийся и сердитый, с тем видом взъерошенного воробья, который у него появлялся, когда он возбуждался, — лицом к лицу с незнакомцем. Врач пришёл, пока она не смотрела, и это была новая модель.

      Внешне врач выглядел как песочноволосый мужчина — молодой с виду, но с печатью зрелости, — с весёлыми морщинками в уголках глаз и выражением уверенной профессиональной приветливости, которое культивируют врачи. Если коснуться его, рукопожатие было крепким и тёплым. Если послушать его голос, он тоже был тёплым — только если зайти так далеко, чтобы его понюхать, можно было заметить возможный недостаток. Не было человеческого запаха тела и пота. Это означало очень недавний душ, надёжный дезодорант — или робота.

      И, конечно, роботом оно и было.

      — О, перестань, Фи, — уговаривала она, тревожно добродушно, — ты же знаешь, это просто врач, пришёл проверить твоё давление и всё такое.

      — Это не мой постоянный  врач! — взревел конгрессмен, стоя во весь рост и как можно крепче для человека, который, в конце концов, был чуть ниже самой Кэрри. — Я хочу своего врача! У меня один и тот же врач тридцать пять лет, и вот его я и хочу сейчас.

      Это было так плохо — расстраиваться прямо перед стартовыми дебатами!

      — Ну, Фи, — шутливо укорила Кэрри, пытаясь его успокоить, — ты же знаешь, та старая помятая развалина давно шла на свалку. Я уверена, что доктор... э-э...

      Она посмотрела на нового робота в поисках имени, и тот с улыбкой самоуверенно его предоставил.

      — Я доктор Уильям, — сказал он. — Я полностью запрограммированный робот модели автономного интеллекта на джозефсоновских переходах, господин конгрессмен, с основной памятью для диагностики, первой помощи и общей внутренней медицины, и, конечно, я несу память на чипах данных для большинства хирургических процедур и тестовых функций.

      Щёки конгрессмена побледнели с красного до розового; он вообще-то не был вспыльчивым человеком.

      — Всё равно, — начал он, но робот ещё говорил.

      — Мне искренне жаль, если я вызвал у вас какое-либо беспокойство, господин конгрессмен. Не только по профессиональным причинам, — добавил он тепло, — но потому что я, так случилось, один из ваших самых сильных сторонников. Я ещё не имел чести голосовать на выборах в Конгресс, к сожалению, потому что был активирован только на прошлой неделе, но я, конечно, намерен голосовать за вас, когда смогу.

      — Хм, — сказал О’Хара, переводя взгляд с робота на жену. И тут рефлексы полувека взяли верх. — Что ж, ваше время дорого, доктор Уильям, — сказал он, — так почему бы нам просто не приступить к осмотру? И заодно поговорим о проблемах этого округа. Как вы, полагаю, знаете, я всегда был лидером в борьбе за права роботов...

      И Кэрри с благодарностью ускользнула.

      Навыки О’Хары по добыванию голосов были проверены более чем в двух дюжинах выборов — от первых его выдвижений в школьный совет, а затем в окружную комиссию, за десять лет до того, как Кэрри достигла избирательного возраста, — через двадцать два срока в Конгрессе Соединённых Штатов. Двадцать два срока: с тех старых времён, когда конгрессмену действительно приходилось садиться в самолёт или машину и ехать в Вашингтон, округ Колумбия, чтобы делать свою работу, вместо интерактивно-электронных сессий, которые снова сделали эту работу привлекательной. И против двадцати двух противников. Противники были всех форм и размеров: напыщенные старые пережитки, когда О’Хара был молодым борцом; дерзкие юнцы, когда он постарел. Мужчины и женщины, чёрные и белые, пацифисты и противники абортов, транжиры и борцы за сбалансированный бюджет — О’Хара победил их всех. Во всяком случае, он победил каждого, кто осмелился оспаривать Двадцать третий избирательный округ. У него не так хорошо получилось, когда он совершил ошибку, попытавшись баллотироваться в губернаторы (к счастью, в неудачный год, так что его место в Палате было в безопасности), и совсем плохо, когда он надеялся на Сенат, а однажды даже на вице-президентство. Праймериз положили конец одной из этих мечтаний. Национальный съезд убил другую. О’Хара усвоил урок. Если он оставался в Конгрессе, он был в безопасности, как и его председательства в комитетах и его власть, нажитую долгими годами в Конгрессе.

      После всех этих лет Кэролайн О’Хара уже не могла вспомнить по имени всех противников, с которыми сталкивался её муж. Если она вообще могла выудить их из своей памяти, то по какой-нибудь одной мнемонической черте. Этот был Подлый. Тот был Волосатый. Были Большой, и Испуганный, и Опасный. Классифицируя по этим меркам, думала Кэрри, когда они въезжали в подземный гараж «Аудитории Шрайнера», противник этого года был Аккуратный. На нём был аккуратный коричневый костюм с аккуратно повязанным коричневым шарфом и аккуратно начищенными коричневыми туфлями. Он аккуратно беседовал с небольшой и самоуверенной группой своих сторонников, когда О’Хары вышли из машины и направились к лифту, и, увидев О’Хару, он одарил противника аккуратной, сдержанной улыбкой приветствия.

      За плечами у аккуратного противника было шесть лет успешного мэра небольшого города в округе. Мэр Том был довольно популярен у избирателей в родном городе, согласно распечатке файла данных, которую заказала Кэрри. Её муж пренебрегал такими вещами:

      — Мне важен личный контакт, Кэрри, и с избирателями я говорю сам, и я не хочу бить по ключевым вопросам или играть на демографии, я хочу, чтобы они знали меня.

      Но что-то он всё же усвоил, потому что, увидев другую партию, он поспешил к ней с сияющей улыбкой и готовой речью на устах.

      — Огромное удовольствие видеть вас здесь, господин мэр, — воскликнул он, тряся руку мэра, — и ещё раз поздравить вас с прекрасной работой, которую вы делаете в Элк-Сити!

      — Вы очень добры, — улыбнулся мэр Том, вежливо кивнув Кэрри — аккуратный кивок, аккуратная улыбка, аккуратный и приятный голос.

      — Всего лишь правдив, — настаивал О’Хара, когда двери лифта открылись перед ними. — Что ж, пора, полагаю, сразиться, и пусть победит лучший!

      — О, я надеюсь, что нет, — вежливо сказал мэр. — Ибо в таком случае, поскольку я механический, это наверняка будете вы.

      О’Хара моргнул, потом с сожалением ухмыльнулся жене. Радушие к противникам было фирменным знаком О’Хары. Оно ничего не стоило, и кто знает, может, оно их размягчало? Немногие противники отыгрывали это обратно О’Харе. Кэрри видела, как он похлопал мэра по руке, учтиво отступил в сторону, когда они достигли этажа аудитории, и поклоном выпустил другую партию. Но выражение его лица вдруг стало твёрдым. Он был как автоматический выключатель, почувствовавший прилив неожиданной и опасной энергии. Он разомкнулся неосознанно, но теперь снова замкнулся. Он будет готов к следующему рывку.

      Но на самом деле, когда рывок настал, О’Хара не был готов.

      Первые раунды дебатов прошли нормально. Это были, конечно, не настоящие дебаты. Это больше походило на виртуозный балет, где две прима-балерины каждая показывает свои лучшие куски. Пара идеальных антраша, на которые отвечают серией двойных фуэте; изумительный гран-жете, на который отвечают превосходным па-де-де. О’Хара выступал первым. Его величайшие сильные стороны — это битвы, которые он выиграл, схватки, которые он возглавил, знаменитые фигуры, с которыми он работал. Не только политики. О’Хара был близок с послами, корпоративными магнатами и учёными — он даже знал самого Амальфи Амадеуса, человека, который дал миру дешёвую водородную термоядерную энергию и сделал возможной современную утопию. После первого семиминутного выступления О’Хара получил овацию. Но и его противник тоже. Мэр был скромной и привлекательной фигурой; какими же красивыми делают роботов в наши дни! Мэр, рассказывая о своих триумфах в Элк-Сити, называл все имена правильно, все цифры точно; какими же точными их делают! То, что О’Хара предлагал в блеске, мэр восполнял энциклопедической компетентностью... и тут Кэрри увидела, как делается трюк.

      Вопреки всем советам, конгрессмен во второй своей сессии рассказывал аудитории о ярких моментах их летнего фотосафари по Нилу. Вопреки ожиданиям Кэрри, аудитория получала удовольствие. Даже мэр. Пока О’Хара описывал, как они почти — но не совсем — увидели живого крокодила и то самое место, где когда-то видели гиппопотама, мэр посмеивался вместе со всеми. Но пока он посмеивался, он тянулся к своему аккуратному коричневому портфелю; открыл его, вытащил модуль с микрочипами для хранения данных, открыл то, что выглядело как карман на боку его пиджака, вынул один набор чипов и заменил их другим.

      Он подключал новый набор воспоминаний! Как это нечестно! Кэрри оглядела переполненную аудиторию — не возмущён ли кто-нибудь так же, как она, но если и был, то не показывал. Все были поглощены словами конгрессмена, смеялись вместе с ним, кивали с интересом, хлопали, когда аплодисменты были уместны. Это была образцовая аудитория, если не считать того, что она, казалось, не замечала — или не заботилась — о нечестности мэра. Но почему нет? Они определённо выглядели достаточно нормально и прилично, такие дружелюбные и такие милые, и...

      Такие аккуратные.

      Рука Кэрри взлетела к губам. Она умоляюще посмотрела на мужа, но он был слишком опытным кампанейщиком, чтобы не прочитать аудиторию. Без запинки, экономя время, чтобы потратить его там, где оно принесёт наибольшую пользу, он перешёл от удовольствий летнего отпуска к реалиям своей политической жизни.

      — А теперь, — сказал он, наклоняясь вперёд над трибуной, чтобы просиять на аудиторию, — пора возвращаться к работе, чтобы закончить дело, ради которого вы меня избираете. Как вы знаете, я был одним из инициаторов Поправки о равных правах роботов. Многие избиратели были против неё в те времена. Даже мои друзья на политических постах советовали мне не трогать этот вопрос. Они говорили, что я совершаю политическое самоубийство, потому что избиратели чувствовали, что если поправка пройдёт, то больше никто не сможет отличить человека от механизма, и страна пойдёт ко дну. Что ж, она прошла — и я говорю, что страна стала лучше, чем когда-либо, и я говорю, что горжусь тем, что сделал, и стремлюсь вернуться и закончить дело!

      И он торжествующе улыбнулся своему противнику, когда аплодисменты нарастали, а он уступал трибуну.

      Но мэр ничуть не смутился. Напротив, он сам хлопал громче всех. Дойдя до трибуны, он воскликнул:

      — Я действительно благодарю вас, конгрессмен О’Хара, и я верю, что теперь каждый избиратель в округе — и органический, и механический — знает, насколько вы были правы! Эта поправка не только дала нам, механическим, право голоса. Она не только вычистила из всех хранилищ данных любое упоминание о происхождении любого избирателя, механического или органического, но она сделала ещё одну великую вещь, которая оставалась несделанной. Она освободила человеческие существа от ещё одной обременительной и трудной задачи — а именно от работы по самостоятельному выбору своих избранных должностных лиц. Что остаётся? Всего одна вещь, я говорю, — задача сделать ещё один шаг, избрав механических на высшие должности в стране, чтобы человеческая жизнь стала чистым удовольствием!

      И овация была такой же громкой. Мэр переждал её, с благодарностью улыбаясь О’Харе, а когда аплодисменты стихли, продолжил приводить конкретные данные в поддержку своей позиции — всё выуженное, была уверена Кэрри, из запаса чипов, которые она видела, как он подключил.

      На сцене выражение лица её мужа не изменилось, но Кэрри увидела, как снова сузились глаза. Реле снова разомкнулось и замкнулось, щёлк-щёлк; О’Хара понял, что этот противник на голову выше остальных. Эта кампания будет не совсем такой, как предыдущие.

      И действительно, она была не такой — хотя первые несколько недель казалось, что исход будет тем же.

      К первому октября конгрессмен вошёл в свою колею. Три кофе-клатча в день, как минимум один ужин каждый вечер — он давно научился двигать еду по тарелке, скрывая, что не ест. И все эти сотни блочных вечеринок, телевизионных роликов, пресс-конференций и просто прогулок мимо избирателей. Погода стала прохладнее, но всё ещё сырой, и ежедневные появления на улице начали беспокоить Кэрри. Ноги конгрессмена никогда не подведут, как и рукопожатие, и мышцы улыбки. Уязвим был его голос. На уличной трибуне его врагами были сырой ветер и воздух с копотью. Прогулка по торговому кварталу — то же самое, плюс киши и пита, равиоли и дим-сам, кошерные хот-доги и суши — весь спектр этнической еды, которую кандидат, заигрывающий с этническими общинами, традиционно должен делать вид, что обожает.

      — Традиция отжила своё, — сердито сказала ему Кэрри, держа в одной руке пастилки для горла, а в другой — таблетки от изжоги, пока он мужественно пытался прийти в себя перед сном, — когда половина избирателей — роботы!

      Муж сидел на краю их кровати, растирая то горло, то ноги.

      — Мне нужны органические, дорогая. Роботы знают, где я стою!

      Они также знали, подумала Кэрри, но не сказала, что его противник — один из них... Но роботы запрограммированы быть справедливыми! Разбирая ежедневные опросы после того, как муж заснул, Кэрри почти чувствовала уверенность, что так оно и есть. Надёжная старая служба опросов конгрессмена была также его водителем, Мартином, антикварным роботом с дистанционным интеллектом, которому нужно было лишь запросить центральный вычислительный центр, чтобы получить последние данные о настроениях на выборах. Или, собственно, о чём угодно другом; и у робота было обыкновение каждую ночь класть распечатку последних данных опроса на туалетный столик Кэрри. Действительно, графики выглядели неплохо. Тридцать восемь процентов за её мужа, только девятнадцать за мэра Тома...

      Но они также показывали огромные сорок три процента неопределившихся, и ложку дёгтя добавляло то, что «неопределившиеся» были преимущественно роботами. Кэрри понимала, почему так; так было с тех самых пор, как прошла Поправка о равных правах роботов её мужа, после чего модели с автономным интеллектом получили право голоса. Роботы не любят задевать чьи-либо чувства. Когда роботов просят сделать выбор, который может кого-то не устроить, они откладывают его так долго, как могут. Ибо роботы также запрограммированы быть вежливыми.

      А если все эти сорок три процента достанутся мэру Тому...

      Кэрри просто не хотела смотреть этой возможности в лицо. Её муж был счастлив на своей работе. Конгресс Соединённых Штатов был почётной карьерой, и лёгкой к тому же, — немаловажное соображение для человека за семьдесят, который сейчас судорожно кашлял во сне. В старые времена это была работа, убивающая человека. Всегда было столько всего: беспокоиться об иностранных державах, повышать налоги, пытаться дать каждому гражданину справедливую долю национального процветания — когда оно было, — по крайней мере, пытаться дать каждому достаточно постоянного и никогда не достаточного запаса доступного богатства, чтобы удержать их от бунтов на улицах. Но с тех пор как Амадеус подарил миру энергию, со всем её безграничным богатством, доступным каждому, конгрессмен мог получать удовольствие от того, что делал, и если он решал на время отойти от дел — взять лето, чтобы съездить на фотосафари по Нилу, например, — то где же тут вред?

      В ту ночь она спала беспокойно.

      Куда шёл конгрессмен, туда шла и Кэрри — даже в фабричный район далеко за городом, даже когда приветствие ранней смены означало быть там в половине шестого утра. Надпись над сетчатым забором гласила:

      «Амальфи Электрик»

      Подразделение

      «Мидвест Пауэр энд Тул»

      И когда они приблизились, управляющий поспешил их поприветствовать.

      — Конгрессмен О’Хара! — заискивал он. — И, да, ваша прелестная леди — какая честь!

      Это был нервный человек с кроличьими повадками, явно человек; его имя, как знала Кэрри из справки, которую подготовил Марти, пока они сворачивали на парковку, было Роберт Мичем. В справке также говорилось, что он из тех, кто может удержать тебя в разговоре, пока вся смена проходит по другую сторону забора, так что Кэрри шагнула вперёд, чтобы занять его, пока конгрессмен ещё тряс ему руку.

      Для Кэрри не составило труда найти темы для разговора, пока конгрессмен обхаживал рабочих Мичема, — не с её фотографической, даже более чем фотографической, почти роботической памятью на имена жён, детей и домашних животных. К тому времени, как она закончила обсуждать двух спаниелей Мичема, конгрессмен закончил с рабочими, и бдительный Марти уже подгонял машину, чтобы забрать его. Мичем задержал Кэрри ещё на мгновение.

      — Миссис О’Хара, можно вас кое о чём спросить?

      — Конечно, мистер Мичем, — сказала она, желая, чтобы он этого не делал.

      — Ну... я понимаю, почему ваш муж добивается роботов последних моделей. У них есть голос. К тому же их не так уж легко отличить от настоящих людей. Но на нашей линии работает много моделей до джозефсоновских. У них нет индивидуального интеллекта — они связаны по радио с центральными компьютерами, знаете, как ваш водитель. И у них даже нет голоса!

      — Вижу, — благодушно сказала Кэрри, стараясь не потерять его голос, но не желая удержаться от того, чтобы его поправить, — что вы не очень хорошо знаете конгрессмена. Он делает это не только ради голосов. Он делает это из любви.

      И действительно, это было правдой. И когда октябрь убывал к Хэллоуину, то, что погасило блеск в глазах конгрессмена, было первым признаком — не признаком даже, а тенью подозрения — безответной любви. Ибо опросы поворачивались, как осенние листья, по мере того как «неопределившиеся» начинали определяться. Он стал обращаться к отчётам Марти по каналу данных всё чаще, и чем больше он их изучал, тем яснее становилась тенденция. Каждый день конгрессмен набирал какую-то малую долю процента, это правда. Но мэр набирал больше.

      Когда Марти вёз их на очередную фабрику, он выдал твёрдую копию последних результатов из крошечного принтера в своей груди и молча передал её назад конгрессмену. О’Хара угрюмо изучил распечатку.

      — Я не думал, что всё так обернётся, — признал он наконец. — Похоже... похоже, что получившие права механические голосуют блоком.

      — Можно подумать, они будут голосовать блоком за человека, который дал им Поправку о равных правах роботов, — горько сказала Кэрри и прикусила язык.

      Но О’Хара только вздохнул и уставился на тёплый, задымлённый воздух. Его жена с унынием подумала, что конгрессмен наконец начал выглядеть на свои годы.

      Утренняя фабрика была заводом по сборке роботов. Роботы были рабочими, и роботы были продукцией. Некоторые производственные отсеки были десятилетиями стары, и рабочие были ЦИМ — Центральными Интеллектуальными Механизмами, как их старый водитель Марти. В их помятых старых черепах помещались сенсоры и коммуникационные схемы, но не мысли. Мышление происходило в кондиционированной, виброустойчивой и лишённой света камере в скальном основании под полом фабрики, где один гигантский компьютер управлял ста девяноста роботами. Если большинство рабочих были древними,  то, что они производили, было сверкающим новым. Когда они подъехали, Кэрри увидела большой грузовик с плоской платформой, увозящий продукцию. На платформе были закреплены похожие на трубные стеллажи конструкции, и в каждой нише в трубах блестящий новый робот модели автономного интеллекта на джозефсоновских переходах пристегнулся к стойке и перешёл в режим пониженного питания для поездки в распределительный центр. Их было больше сотни в одном грузовике. Сто голосов, с тоской подумала Кэрри, предполагая, что все они останутся в Двадцать третьем избирательном округе... но она не удивилась, всё же заметив, что конгрессмен мыслит не совсем в этом ключе.

      Она с нежностью вздохнула, глядя, как он делает то, что, она знала, он сделает. Он похромал вдоль линии ЦИМ, со словом, улыбкой и рукопожатием для каждого... и ни единого голоса среди них. Это было неприветливое место для человека — шумное от вспышек сварочных искр, жаркое, пыльное. Здесь собирались торсы, прикреплялись конечности и устанавливались эффекторные моторы. Растущие пустые роботизированные тела катились по линии, как туши на мясокомбинате. К счастью, у ЦИМ была лишь ограниченная способность к светской беседе, и поэтому конгрессмен вскоре оказался в новых, более чистых отделочных отсеках. Здесь наносились последние штрихи. Пустые черепа заполнялись процессорами данных на джозефсоновских переходах, которые были их «мозгами». Устанавливались морозильные блоки, поддерживающие работу криосхем, и в пустые торсы помещались энергоблоки, содержащие термоядерные реакторы на водороде в камере из кварков размером с напёрсток. Время конгрессмена здесь не тратилось впустую. Каждый из этих рабочих был избирателем — получившим права роботом, таким же новым и замечательным, как те, кого они производили. По этой линии роботы, будучи закончены, начинали извиваться, двигаться и издавать звуки, пока их схемы проходили контроль качества, пока в конце линии они не отцеплялись от подвесного кабеля, не сходили с него, не мигали, не стояли молча мгновение, пока их внутренние сканеры не сообщали им, кто они и что они, и почему...

      И глаза конгрессмена заблестели, когда он воспринял их такими, какими они воспринимали себя. Новые существа. Новые избиратели!

      Это было подходящее место для конгрессмена: приветствие каждому новому избирателю, рукопожатие... голос. Кэрри ненавидела необходимость уводить его, но Мартин выглядел обеспокоенным, и расписание надо было соблюдать.

      — О, Кэрри, — прошептал он, когда она потянула его за рукав, — они запоминают меня намертво! Совсем как утята в «Кольце царя Соломона»! Я первое, что они видят, так что, естественно, они будут помнить меня вечно!

      Он был не просто счастлив — он раскраснелся от удовольствия. Кэрри надеялась, что это было именно оно — удовольствие, а не что-то более тревожное. Глаза у него лихорадочно блестели, и он говорил так быстро, что спотыкался на словах. Она была непреклонна; а потом, когда усадила его в машину, стала менее уверена.

      — Дорогой, — рискнула она, когда Мартин закрыл за ними дверцу, — ты не мог бы отменить молитвенный завтрак баптистов?

      — Разумеется, нет, — неизбежно ответил он.

      — Тебе действительно нужен отдых...

      — До выборов всего неделя, — резонно заметил он, — а потом отдохнём сколько захочешь — может, даже снова слетаем в Сахару на несколько дней, на солнце. А ты что собираешься делать?

      Она неуверенно уставилась на него.

      — Делать когда?

      — Делать сейчас, пока я еду к баптистам — это же мужской завтрак, знаешь.

      В кои-то веки он застал Кэрри врасплох. Мероприятия с разделением по полу были настолько редки, что она просто забыла об этом.

      — Мартин может высадить меня и отвезти тебя домой, если хочешь, — предложил муж, — но, конечно, это в другую сторону...

      — Нет.

      Она открыла дверцу со своей стороны, поцеловала тёплую щёку мужа — слишком тёплую? — подумала она, — и вышла.

      — Я возьму такси. Поезжай.

      И она смотрела, как муж выезжает из одного конца парковки, в то время как процессия из шести машин, которую она видела приближающейся с другой стороны забора, въехала в другой.

      Мэр.

      Всё как в старые времена, почти цирковой парад. Шесть машин! И не просто машин, а ярко-оранжевых, построенных специально для предвыборной кампании. Первая — открытая, с полдюжиной хорошеньких молодых роботов-девушек — нет! Они были людьми, Кэрри была уверена! — с хорошенькими девушками, разбрасывающими розовые и белые гвоздики прохожим. Прохожих в этот утренний час было немного, но парад мэра выкладывался по полной. Следующая — тоже открытая, с аккуратной, улыбающейся фигурой мэра, машущей рукой и кивающей во все стороны. Потом машина с громкоговорителем, где красивый певец и прекрасная певица по очереди пели все традиционные политические предвыборные песни — «Весёлые дни вернулись», и «Оду к радости» Шиллера, и «Боже, благослови Америку» в ускоренном ритме. А потом ещё две машины с цветочницами, окружавшие машину, которая была не чем иным, как гигантским анимированным электронным дисплеем, показывающим последние и постоянно меняющиеся результаты опросов и экстраполяции. Все, конечно, в пользу мэра. Как грубо! И как очень эффективно, уныло признала про себя Кэрри...

      — Вы та леди, которой нужно такси? — окликнул кто-то сзади, и она обернулась и увидела такси, подкрадывающееся к ней. Надёжный Мартин, конечно, послал за ним.

      Она вздохнула и повернулась, чтобы сесть в него, но потом остановилась и покачала головой.

      — Нет, не сейчас. Я останусь здесь ненадолго.

      — Как скажете, леди, — согласился водитель, глядя мимо неё на процессию мэра. Он был всего лишь центральным интеллектуальным механизмом, но Кэрри была уверена, что видела восхищение в его глазах.

      Мэр её не заметил. Кэрри решила понаблюдать за ним, насколько могла незаметно. Он повторял обход завода её мужа — это было справедливо, — но потом она увидела, что это было совсем не справедливо, потому что у мэра было встроенное преимущество. Он тоже был роботом. Во время обхода завода её муж уделил каждому рабочему минуту разговора. Мэр уделил каждому рабочему столько же разговора, но и он, и рабочие перевели свои коммуникационные системы в быстрый режим. Звук их голосов был как сонаровые писки летучих мышей. Качание рук в обязательном рукопожатии — как трепет крыльев колибри, слишком быстрое для глаз Кэрри.

      Голос позади неё сказал:

      — Я знаю, кто вы, миссис О’Хара, но не хотите ли всё равно гвоздику?

      Это была одна из девушек с цветами — но не одна из людей из первой машины, потому что у людей-девушек не было жидкокристаллических надписей на лбу: «Голосуйте за Тома!»

      В её выражении не было хитрости, не было спрятанного фотографа, ждущего, чтобы тайком записать, как жена конгрессмена принимает цветок от противника. Казалось, это была простая вежливость, и Кэрри О’Хара ответила тем же.

      — Спасибо. Вы устраиваете действительно хорошее шоу, — сказала она, завидуя в душе, но тоном, как она надеялась, только восхищаясь. — Можете кое-что мне сказать?

      — Конечно, миссис О’Хара!

      Кэрри замялась; её инстинкт — быть вежливой со всеми, включая роботов, — конечно, её собственная программа. Как сформулировать то, что она хотела узнать?

      — Я заметила, — сказала она деликатно, — что мэр Том тратит время даже на старомодных механических, у которых нет голоса. Можете сказать, почему?

      — Разумеется, миссис О’Хара, — тут же ответила девушка с цветами. — Есть три причины. Первая — это хорошо выглядит, так что когда он идёт к механическим с автономным интеллектом, они расположены в его пользу. Вторая — мэр собирается спонсировать законопроект о предоставлении ЦИМ тоже дробного голоса — вы знали об этом?

      — Боюсь, что нет, — призналась Кэрри. — Но ведь с ними нельзя обращаться так же, как с людьми или с механическими на джозефсоновских переходах?

      — О, нет, конечно, нет, — согласилась она, улыбаясь. — Поэтому это только дробный голос. Видите ли, каждый из ЦИМ управляется центральным компьютером, который так же разумен, как любой из нас, может быть, даже больше; у центрального интеллекта нет голоса вообще. Так что мэр Том предлагает, чтобы каждый из ЦИМ имел долю голоса — одну сто девяностую голоса, в случае здешних рабочих, поскольку именно столькими из них управляет заводской компьютер. Так что если они все проголосуют, центральный компьютер фактически получит возможность подать собственный голос — вы знаете старый лозунг, миссис О’Хара: один интеллект — один голос!

      Кэрри печально кивнула. Это имело смысл — это было именно то, что сделал бы её муж, если бы додумался. Но он не додумался. Может, он уже перерос тот возраст, когда придумывают действительно хорошие политические идеи. Может...

      — Вы сказали, есть три причины.

      — Ну, просто очевидная, миссис О’Хара. Та же причина, по которой это делает ваш муж. Мэр делает это не только ради голосов. Это любовь.

      Она замялась, потом доверительно добавила:

      — Не знаю, знаете ли вы это, миссис О’Хара, но у механических с автономным интеллектом, таких как мэр Том и я, есть определённая свобода в наших поведенческих моделях. Одно из первых, что мы делаем, — изучаем доступные образцы и устанавливаем те, что нам больше всего нравятся. Я, так случилось, выбрала почти на двадцать процентов вас, миссис О’Хара. А мэр — он почти на три четверти ваш муж.

      Всему своё время, подумала Кэрри О’Хара, направляясь к процессии мэра, чтобы попросить вызвать ей такси. Есть время оставаться, и есть время уходить, и, может быть, время оставаться в должности для Фиорелло Делано Фицджеральда О’Хары прошло. Некоторые из роботов, которых её муж приветствовал, сходя с конвейера, стояли группкой, ожидая, без сомнения, прибытия следующего грузовика, который увезёт их. Они помахали Кэрри. Она ответила, чуть успокоившись — во всяком случае это были надёжные голоса. Если только...

      Она резко остановилась. Что мэр делал с ними? Она недоверчиво уставилась на сцену, как на высокоскоростную плёнку: мэр сунул руку в сумку, выдернул её, быстро передал что-то тускло блеснувшее роботу, с которым говорил, и бодро двинулся к следующему... и тут, не желая того, Кэрри сама оказалась в высокоскоростном режиме, почти бегом к мэру, с лицом, пылающим от ярости. Мэр поднял взгляд, когда она приблизилась, и вежливо перешёл на нормальную скорость.

      — Миссис О’Хара, — пробормотал он, — как приятно видеть вас здесь.

      — Я в шоке! — крикнула она. — Вы им промываете мозги!

      Мобильное лицо робота изобразило изумление и почти возмущение.

      — Помилуйте, конечно, нет, миссис О’Хара! Уверяю вас, я бы никогда такого не сделал.

      — Я видела вас, мэр Том. Вы перепрограммируете роботов чипами данных!

      Понимание озарило лицо мэра, и он жестом указал на робота-девушку, которая дала Кэрри цветок.

      — А, чипы, да. Понимаю.

      Он вытащил чип из сумки и передал девушке с очередью высокоскоростных писков.

      — О, прошу прощения, миссис О’Хара. Позвольте повторить то, что я только что сказал, в нормальном режиме. Я просто попросил Миллисент показать вам содержимое чипа.

      — Конечно, мэр, — улыбнулась Миллисент, засовывая чип под бретельку своего топа. Бегущая строка на лбу Миллисент исчезла, и появилась надпись:

      КОНСТИТУЦИЯ СОЕДИНЁННЫХ ШТАТОВ АМЕРИКИ

      Мы, народ Соединённых Штатов, дабы образовать более совершенный Союз, установить правосудие, обеспечить внутреннее спокойствие, организовать общую оборону...

      — Дальше, пожалуйста, — приказал мэр. — Поиск: «О’Хара». Большая часть, — добавил он для Кэрри, — это просто базовое законодательство, Конституция, законы о выборах и так далее. До вашего мужа мы доходим только... а, вот оно!

      И надпись гласила:

      ЗАКОНОПРОЕКТ № 29038, Закон о предложении поправки к Конституции о предоставлении равных избирательных и иных гражданских прав гражданам механического происхождения, удовлетворяющим определённым требованиям автономии интеллекта и суждения.

      — Поправка о равных правах роботов, — сказала Кэрри.

      — Верно, миссис О’Хара, и, конечно, имя вашего мужа там есть. Затем о нём ничего нет до... ускоренный поиск, пожалуйста, Миллисент... да. Пока мы не доходим до его базовой биографической информации. Место рождения, образование, протокол голосований, медицинские отчёты и так далее...

      — Медицинские отчёты! Это конфиденциальный материал!

      Мэр выглядел обеспокоенным.

      — Конфиденциальный, миссис О’Хара? Но уверяю вас, данные обо мне самом столь же полны...

      — С людьми всё иначе! Врач Фиорелло не имел никакого права разглашать эти данные!

      — А, понимаю, — сказал мэр, кивая в знак понимания. — Да, конечно, это верно для его нынешнего врача, миссис О’Хара. Но ранее конгрессмен пользовался услугами практикующего ЦИМ — робота, чьи центральные вычислительные функции проходили в общих системах данных, а всё это, разумеется, общедоступная информация. Простите. Я полагал, вы это знаете. Покажи медицинскую историю конгрессмена, — добавил он девушке, и Кэрри уставилась на бегущую строку символов сквозь затуманенные слезами глаза. Там было всё. Его лёгкая тахикардия, артрит, который давал о себе знать каждую зиму, астма, даже то, что время от времени конгрессмен страдал запорами.

      — Использовать его болезни против него — это отвратительно, мэр Том! Половина его недугов — ради вас, роботов!

      — Что ж, это правда, да, — кивнул мэр. — В значительной степени это вызвано напряжением, и многое из этого, несомненно, пришлось на период борьбы за права роботов. Если вы посмотрите на подробную запись — элемент данных семьдесят восемь, строка четвёртая, пожалуйста, Миллисент — вы увидите, что его геморроидэктомия определённо связана со стрессом и, более того, произошла сразу после дебатов о Поправке о равных правах роботов.

      Выражение лица мэра больше не было аккуратным и самоуверенным; оно начинало становиться обеспокоенным.

      — Я не понимаю, почему вы расстроены, миссис О’Хара, — добавил Том с защитной нотой.

      — Потому что это грязный трюк, вот почему!

      Кэрри чувствовала по влаге на щеках, что она действительно плачет, в основном от беспомощного отчаяния. Это был тот единственный политический аргумент, на который её муж никогда не мог ответить. Было очевидно, что напряжение от Поправки о равных правах роботов стоило конгрессмену О’Харе физического ущерба, и роботы это поймут и поведут себя так, как запрограммированы. Они служат людям. Они избавляют их от тяжёлого труда и боли. Следовательно, они устранят его от задачи, которая может ему навредить, — не из неприязни, а из любви.

      — Неужели вы не видите, что теперь всё не так? — вспыхнула она. — Быть в Конгрессе больше не напряжение — никаких налоговых законопроектов, никаких иностранных государств, против которых надо вооружаться, никаких подрывных элементов, которых надо контролировать — да если вы посмотрите на запись, то увидите, что его врач уговаривал Фиорелло баллотироваться снова!

      — Ах, да, — кивнул мэр, — но никогда не знаешь, что может случиться в будущем...

      — Ещё как знаешь, — отрезала она. — Знаешь, что потерять эти выборы разобьёт сердце Фи!

      Мэр взглянул на робота-девушку, потом вернулся к Кэрри. Его аккуратное, озабоченное лицо было озадаченным, и он на мгновение замолчал в раздумье.

      Потом он заговорил на тройной скорости летучей мыши с девушкой, которая вытащила чип из своего слота сканирования, передала его мэру и ушла рысью к фургону с дисплеями опросов.

      — Минутку, пожалуйста, миссис О’Хара, — сказал мэр, вставляя чип в свой собственный сканер. — Я попросил Миллисент достать мне чип данных по человеческой психологии. Я должен это изучить.

      И он закрыл глаза на мгновение, открыв их только чтобы принять и вставить второй чип от девушки.

      Когда мэр открыл глаза, его выражение было... сожаление? Извинение? Ни то, ни другое, решила Кэрри. Возможно, сострадание. Он сказал:

      — Миссис О’Хара, мои глубочайшие извинения. Вы совершенно правы. Поражение от меня причинит конгрессмену сильную боль, и я позабочусь, чтобы каждый голосующий механический в округе знал это к завтрашнему утру.

      Нужные слова должны были найтись, но Кэрри О’Хара не могла их найти. Она ограничилась «спасибо», а потом поняла, что это и были нужные слова... но не смогла на этом остановиться.

      — Мэр Том? Можно вас кое о чём спросить?

      — Конечно, миссис О’Хара.

      — Просто… понимаете, я уверена: если бы вы, роботы, объединились, вы могли бы легко победить моего мужа. Вы, вероятно, могли бы делать это почти на каждых выборах в стране. Вы могли бы править нацией — и всё же вы, кажется, не стремитесь к этой власти.

      Мэр нахмурился.

      — Власть, миссис О’Хара? Вы имеете в виду возможность издавать законы и принуждать других делать то, что вы хотите? Помилуйте, миссис О’Хара, кто в здравом уме захочет такого?

      Кэрри озадаченно покачала головой.

      — Я думала, вы хотите, — сказала она. — Иначе зачем вы вообще баллотируетесь?

      Мэр улыбнулся своей аккуратной улыбкой.

      — Я запрограммирован на служение, — сказал он, — и это то служение, для которого я создан. Запрограммировать нас на власть означало бы очень серьёзные изменения. Никаких таких изменений, — вежливо сказал он, — никогда не было введено. Пока что.

      Иллюстрация из Analog Science Fiction/Science Fact, February 1983

      Перевод по сборнику Platinum Pohl, Tor, 2005