Это рассказ о причинности; прочитайте его, и вы поймёте. Он также о войне, о дружбе и о выборе, который мы делаем. В целом это короткий, но сильный, пронзительный рассказ о жизни. Впервые опубликованный в 1972 году, он охватывает десятилетия всего на нескольких страницах.
Можно ли называть это научной фантастикой? Решайте сами.
Я помню зиму, когда холод хлестал и жалил, а снега всё не было. Это было очень давно, и по вечерам Полли О’Шонесси заходил за мной после школы, и мы рассказывали друг другу, что сделаем со своей жизнью. Я помню, как стоял и разговаривал с Полли на углу, дыхание клубилось паром, зубы ломило от холода. Было слишком холодно, чтобы идти в парк, а денег, чтобы пойти куда-то ещё, у нас не было. Мы листали журналы в букинистическом магазине, пока хозяйка нас не выгнала.
— Давай поедем автостопом в центр, — сказал Полли.
Но я чувствовал, каким холодным будет ветер на задней площадке трамвая, и не хотел.
— Давай проберёмся в «Карлтон», — сказал я.
Но Полли поймали на прошлой неделе, когда он пробирался посмотреть братьев Маркс, и билетёр знал его лицо. Мы на какое-то время нырнули в закрытый мини-гольф; год назад там был автомобильный салон, и до сих пор пахло бензином. Но мы были там единственными посетителями, и это бросалось в глаза, и когда человек, выдававший клюшки, направился к нам, мы ушли.
Так что мы трусили по-скаутски — пятьдесят шагов пешком, пятьдесят бегом — по Флэтбуш-авеню к большой старой библиотеке, и холодный воздух резал изнутри наши лица, мимо продавцов яблок и винных лавок, задыхаясь и похрюкивая друг на друга, — и знаете что? Полли снял с тех пыльных старых полок книгу. Карточек у нас не было, но ему она слишком понравилась, чтобы оставить её недочитанной. Он вышел с ней, спрятав под пальто; и пятнадцать лет спустя, сморщенный, съёжившийся и в ужасе от священника, идущего к его постели, он умер от того, что прочитал в тот день. Это правда. Я видел, как это случилось. И эта чёртова книга была всего лишь «Бо Жест».
Я помню лето, которое за этим последовало. Денег у меня всё ещё не было, но я нашёл девочек. Это было лето, когда Франклин Рузвельт прилетел в Чикаго на самолёте, чтобы принять выдвижение своей партии в президенты, и было жарче, чем вы можете поверить. Стоя на углу, искры от трамвайных колёс были почти невидимы в ярком солнце. Мы ездили автостопом на пляж, когда могли, и бледное, еврейское на вид лицо Полли краснело, а потом покрывалось веснушками. Он это ненавидел; он хотел загореть до черноты под пустынным солнцем или, может, быть с чистой кожей и ямочкой на подбородке, с отметиной от ремешка шлема на челюсти.
Но тем летом я мало видел Полли. К тому времени он прочёл все книги Рена и перешёл к «Сорвиголовам-асам»; он выклянчил у дяди французский штык времён Первой мировой и устроился на работу — развозить костюмы для портновской мастерской, откладывая деньги на винтовку 22-го калибра. Гораздо чаще я видел его сестру. Тогда ей было пятнадцать, на год больше, чем нам с Полли. В своих играх в британского солдата удачи он отводил ей роль младшей. «Старина, — сказал он мне, чуть прищурившись, с полуулыбкой на губах, — делай что хочешь. Но не с Китти».
Вообще-то в конце концов я сделал с Китти почти всё что хотел, но к тому времени мы оба уже женились на других, и это было далеко от 1932 года. Но даже в 1932-м я пытался. В июльский вечер я наконец уговорил её подняться со мной на крышу; ничего не вышло; кто-то был там раньше нас, и Китти не захотела оставаться с ними. «Давай посидим на крыльце», — сказала она. Но это было прямо на улице, где все дети играли в «царь горы» на куче песка.
Тогда я взял её под локоть и повёл вниз по авеню, говоря о Жизни, Смелости и Войне. Она всё это уже слышала, конечно, столько, сколько готова была слушать, но от Полли, а не от меня. Она слушала. Это было ритуальное ухаживание, такое же формальное, как поднимание ноги собакой. Мне не казалось, что имеет значение, что именно я говорю, — лишь бы то, что я говорю, было мужественным.
Вы не можете знать, как сильно я хотел быть мужественным для Китти. Она была без сомнения самой хорошенькой куколкой в округе. Она выглядела как — ну, как Джинджер Роджерс, если помните, с чистым, дружелюбным лицом и самыми аккуратными, самыми стройными бёдрами. Она это знала. Она училась танцевать. Она также изучала мужчин, и Бог знает, что она думала, что узнаёт от меня.
Когда мы дошли до Дин-стрит, я сменил роль авторитета по войне на авторитета по науке и сказал ей, что жара только на уровне земли. Всего чуть выше наших голов, сказал я, воздух всегда прохладный и свежий. «Давай поднимемся на пожарную лестницу», — сказал я, подталкивая её к «Атлантик-театру».
«Атлантик» в тот год был наглухо заперт; мы с Полли были не единственными детьми без денег на кино. Но пожарные лестницы были открыты — три пролёта железных ступеней, ведущих туда, что мы называли «негритянским раем». Не знаю точно почему. Цветные ребята из нашего района, вообще-то, там не сидели. Я вообще никогда не видел их в кино. Пожарные лестницы были хорошим местом, чтобы пойти. Мы с Полли часто поднимались туда, когда он не работал, чтобы смотреть сверху на всех на улице, и чтобы никто не знал, что мы за ними наблюдаем. Так что мы с Китти поднялись на второй пролёт и сели на ступени, и через минуту я обнял её за плечи.
И всё это, знаете ли, я продумал месяца за два-три заранее, поднимаясь туда один и экспериментально подпрыгивая задницей на ступенях, проверяя, удобно ли, рассчитывая в сырое майское утро, каково это будет сразу после темноты в августе, и всё такое. Это был триумф четырнадцатилетней предусмотрительности. Или был бы, если бы что-то вышло. Но кто-то кашлянул выше на пожарной лестнице.
Китти ткнула меня локтем, и мы прислушались. Кто-то тихо бормотал наверху. Не знаю, слышал ли он, как мы подходим. Не думаю. Я встал и выглянул из-за площадки, и увидел свет свечи, и старческое лицо, страшно изборождённое, небритое и печальное. Он там жил. Вокруг верхней площадки он аккуратно развесил листы картона из продуктовых коробок, полагаю, чтобы не попадал дождь. Если будет дождь. Или, может, просто чтобы скрыться от людских глаз. Он сидел на одеяле, опершись предплечьем на колено, глядя на свечу, разговаривая сам с собой.
И на этом всё кончилось. Мы на цыпочках спустились по ступеням, и Китти сказала, что ей надо домой. И пошла. Иначе, честно говоря, думаю, что в конце концов я бы на ней женился.
Я помню годы войны, заголовки, затемнения и этот сумасшедший способ, которым всё менялось на моих глазах. У Полли всё было схвачено. Он записался первым же делом и писал мне отрывистые, сжатые письма о радостях строевой подготовки. Я помню, как купил его старую машину, когда он в последний раз приехал домой в отпуск, с заправленными в десантные ботинки штанинами, рассказывая с каменным лицом истории об опасностях учебки. Машина была «Бьюик» 1931 года, с винной пробкой в бензобаке вместо крышки. Я продал её за цену двух железнодорожных билетов, когда у меня кончились талоны на бензин в Питтсбурге, в медовый месяц. Не с Китти. Китти к тому времени далеко ушла из моей жизни. Её уроки танцев окупились: от чечёточницы на любительском вечере до модели «Фильм Фан» до танцовщицы в «Интернэшнл Казино»; а потом она уехала за границу, в Париж, с труппой, и попала в оккупацию. Что ж. Всё течёт — и всё остаётся по-старому. Или, попросту говоря, всё летит к чёрту.
Я проскочил войну легко. Не считая писаря в Джефферсон-Барракс, которого я действительно хотел убить, не было ничего, с чем я не справился бы; Полли соврал. Или, может, для меня это была другая война. Я попал на бумажную работу, которая дала мне возможность попасть в Специальную службу, когда пришло моё время. В устроителей солдатских концертов никто не стрелял. Я прошёл сорок один месяц восторга и стыда. Видите ли, это была та война, которая действительно имела значение и которую нужно было выиграть; и как я пылал от гордости быть её частью — пылал ярче некуда! И как я пресмыкался перед каждым, кто готов был слушать, потому что моя работа в основном состояла в том, чтобы гонять рядовых от пышногрудых старлеток. Поверите или нет, что и вправду кто-то должен был это делать? Я не мог поверить, но именно из-за этого я снова встретил Китти.
Она появилась, ища работу переводчицы, выглядя во многом так же, как всегда. Но она была другой. Она была замужем за очень милым капитаном, которого встретила в дни оккупации в Париже, и стала гражданкой Германии. Это была грандиозная встреча. Я повёл её на ужин, и она рассказала мне, что Полли был ранен при высадке в Салерно и всё ещё в госпитале. А немного позже она рассказала мне о своём муже, этом милом офицере СС с ямочками на щеках, который теперь был военнопленным на Восточном фронте. И четыре месяца в Висбадене она жила в моей квартире со мной, работая переводчицей день и ночь; и, собственно, вот что случилось с моим первым браком, потому что моя жена об этом узнала. Не думаю, что она стала бы возражать против фрейлейн. Она возражала против того, что я сожительствовал с девушкой, которую знал до того, как узнал её.
Я помню больше значимых причин, чем могу сосчитать. Когда я заглядываю в себя, там нет ничего своего — только результаты других поступков; всё, что я есть, — это случайные последствия: пункт первый — безработный плотник, выселенный из дома, и пункт второй — классификационный клерк, который когда-то сам был в газетном деле, и все прочие семена, которые теперь расцвели в пятидесятидвухлетнего меня.
Я помню больше, чем мне хотелось бы на самом деле, и некоторые вещи я помню в контексте определённого времени и определённого места, хотя в реальности узнал их позже.
Человек на площадке. Спустя годы после войны, когда я стал телепродюсером и делал документальный фильм о Депрессии, я поручил одной из своих девочек-исследователей проверить его. Она была хорошей девочкой и отследила его. Так я узнал, что он был плотником. Банки закрылись, работа исчезла, и он оказался на пожарной лестнице. Случилось так, что когда полиция его прогнала, в участке оказался репортёр, и он написал ту историю, которую нашла моя девочка.
И я помню Полли — двадцати девяти лет и весом всего сорок килограммов, хрипло задыхающегося, когда он протянул руку, чтобы пожать мою в палате госпиталя для ветеранов, за день до смерти. Он пролежал там три года, всё это время умирая. Он выглядел как собственный дед. Это тоже было следствием: высадка во второй волне в Салерно и мина, которую пропустили сапёры. Он получил своё «Пурпурное сердце» за сломанный позвоночник, который продолжал ухудшаться, пока не стал настолько плох, что убил его.
Думаю, я видел то место, где он его получил, — если предположить, что я достаточно хорошо запомнил то, что он сказал, или достаточно хорошо его понял, когда он в основном сосредоточился на умирании. Думаю, это произошло на городском пляже в Салерно, в самом северном роге этого полумесяца, примерно там, где над водой на сваях построен маленький ресторан. Я стоял там однажды днём на том пляже, глядя на плавающие испражнения и корки от пиццы, пытаясь увидеть картину: Полли наступает на мину и его выбрасывает в небо в фонтане солёной воды и крови. Но ничего не вышло. Я могу видеть только то, что видел, а не то, что мне рассказывали. Я не мог увидеть причинность. Всё, что я мог, — задавать себе вопросы об этом: что заставило его записаться в свой геройский костюм? Неужели чтение той книги Персиваля Кристофера Рена, когда ему было тринадцать? Или: что сделало меня живым и вроде как богатым, когда Полли был таким бедным и мёртвым? Неужели те четыре-пять действительно хороших связей, которые я завёл в службе организации солдатских развлечений, превратили меня в гениального телепродюсера? Есть ли во мне, или в любом из нас, хоть что-то, что не было бы просто следствием?
Я думаю — и я много об этом размышлял, — что всё, что когда-либо случилось, продолжает случаться, бесконечно выпуская свои побеги в настоящее, порождая эхо, взрывы и вымирания — навсегда. Просто быть осторожным недостаточно, чтобы спастись, но мы должны быть осторожны. Медвежонок Смоки не стал бы вам врать насчёт этого.
Если бы я женился на Китти, думаю, у нас были бы хорошие дети, даже внуки к этому времени; но я не женился, даже не отбил и половины из двух своих попыток. Сначала старик на пожарной лестнице, потом добрый нацист, к которому она решила вернуться и ждать. Она ждала очень хорошо и очень долго, все эти годы, пока русские не торопились его отпускать, и все процессы денацификации после этого. Полагаю, к тому времени она чувствовала себя слишком старой, чтобы хотеть заводить семью. И ни одна из моих собственных жён по-настоящему не хотела возиться с родительским комитетом.
И подумайте о последствиях этого — я имею в виду негативные последствия детей, которых мы с Китти не завели. Не упустили ли мы нового Моцарта? Ли Харви Освальда? Может, просто чертовски надёжного бруклинского пожарного, который мог бы спасти более значимую жизнь, чем его собственная или моя? Подумайте о них. И это всё, что можно сделать с этими конкретными последствиями, потому что они не родились.
Персиваль Кристофер Рен не собирался убивать Полли. Печальный старый бродяга на пожарной лестнице никогда не намеревался разлучить меня с Китти. Намерения не имеют значения.
Мы все живём в карманах друг у друга. Если я поеду на своей машине по Малхолланд-драйв сегодня вечером, я всего лишь намереваюсь не опоздать на свидание с той хорошенькой публицисткой с «Парамаунта». Я даже не знаю, что ты жив, верно? Но машина сжигает бензин и выбрасывает отравляющий газ, который создаёт смог; и, может быть, именно этой маленькой лишней порции выхлопных газов в воздухе достаточно, чтобы твои лёгкие вспучились эмфиземой. Тебе всё равно, что я намеревался делать. Ты точно так же мёртв. Не думаю, что я когда-либо в жизни действительно хотел кому-нибудь навредить, кроме, возможно, того писаря из Джефферсон-Барракс. Но он отделался без единой царапины, а тем временем я возможно убиваю тебя.
Так что я выхожу на свой балкон и сквозь дымку смотрю на огни Лос-Анджелеса. Я смотрю туда, где все они живут — чернокожие активисты и аэрокосмические инженеры, звукооператоры «Десилу» и проповедники, спасающие души в бывших магазинах, дети, которые ходят в «Академи франсез», и маленькие старушки с наклейками «Поддержим наших ребят» на машинах. Я помню, что они, и ты, и каждый из вас сделали со мной за эти полвека, пока меня били и подкупали, придавая мне мою нынешнюю форму и статус; но что делают они, и все вы, друг с другом этой ночью?