Чандли — смышлёный молодой человек, и у него здоровое любопытство. Его мир, Эдж-сити, — очень упорядоченное место. Всё в нём, за очень редкими исключениями, регулируется. Температура постоянна, прокторы, следящие за его развитием, располагают всеми устройствами, нужными, чтобы Чандли и все остальные в Эдж-сити делали то, что им положено. Жизнь герметично отрезана от внешнего мира, от солнца, ветра, дождя... от неожиданного. Однажды любопытство заставляет Чандли отправиться на разведку — не в опасное и не в запретное место, а туда, где его личный транспондер перестаёт передавать. Он обнаруживает Внешний мир — нерегулируемое, грязное, сбивающее с толку место. Природу.
Такого места, как Город, сегодня не существует, но другие писали о похожих социальных экспериментах. Вспоминается «1984» Джорджа Оруэлла. «Взросление в Эдж-сити», попавшее в финал «Небьюлы» после первой публикации в 1975 году, — это предостерегающая история, чтобы мы не забыли, что мы не есть мир, а лишь часть его...
По вечерам после школы Чандли играл в свои личные игры. Ему это разрешалось. Его общий индекс общительности был достаточно высок, чтобы позволить ему выбирать собственных товарищей — или вовсе никакого товарища, или Приятеля, когда ему так хотелось. По вторникам и форсдэям он обычно проводил время с семилетней девочкой по имени Марда — быстрой и смышлёной, с точеным, скромным личиком, которое подошло бы хорошенькой двадцатилетней женщине, способной к математическим догадкам и нанизыванию бус. Прокторы регистрировали их личные игры под заголовком «тренировка чувственной восприимчивости», но сами называли их «Ты покажи своё, а я покажу своё». Прокторы, в своей абстрактной и детерминированной манере, одобряли то, что делал Чандли. Уже тогда он был отобран для особой проверки, поскольку был оценён как потенциальный член Совета, и когда в большинство других вечеров Чандли спускался в машинные залы и брал напрокат Приятеля, никаких возражений не возникало, никаких вопросов не задавалось, и никаких последующих предупреждений не отмечалось в магнитных сердечниках его учётной фишки. Он уходил свободно и открыто, куда бы ни выбрал. Так было даже несмотря на повторяющуюся аномалию в его журнале. Почти каждый вечер на час-другой личный транспондер Чандли переставал передавать его координаты. Они не могли определить, где он в Эдж-сити. Они мирились с этим из-за своих собственных ограничений. В основной файл памяти прокторов было записано, что в Городе есть определённые районы, где старые электромагнитные эффекты мешают радиопеленгационным сигналам. Это были не стратегически важные районы. Записи не показывали там ничего опасного или запретного. Прокторы отмечали пробел в журнале, но не придавали ему значения. Иногда они формально открывали хромированные, защищённые от вскрытия плёнки с записью маршрута Приятеля, но это была лишь выборочная проверка. Они делали то же самое у каждого Приятеля. Они никогда не находили ничего существенно неправильного у Чандли. Будь они менее ограниченными, они могли бы навести справки дальше. По-настоящему хорошая программа перекрёстно сослалась бы на личностный профиль Чандли, узнала бы из него, что он одарён во взаимодействии человека и машины, и вывела бы из этого возможность того, что он вскрыл Приятеля. Если бы они тогда проверили постоянную запись инструкций Приятеля, они узнали бы, что так оно и есть. Они этого не сделали. Прокторы не были особенно сложными компьютерными программами. Они не видели в своих входных данных никаких причин для подозрений. Отец и мать Чандли могли бы рассказать программам о нём всё, но они были Отщепенцами с тех пор, как ему было три года.
На краю Эдж-сити, за школьными секциями, рядом с больницей и блоками утилизации тел, было тёмное и зловонное место. Древние стальные балки выступали покрытые шрамами и обесцвеченные. Они несли остаточную радиоактивность — сувенир от старого прямого попадания ракеты-глушителя. Это место больше не было опасным, но и привлекательным оно тоже не было, и на главных картах оно было обозначено место для хранения. Оно не было ни очень полезным, ни очень используемым. Хранить там можно было только то, что не очень ценилось, а таких вещей в Эдж-сити держали мало. Если о них вообще помнили. Воздух в нем был сырой. Пятна плесени и ржавчины появлялись и разрастались на всём, что там находилось. Как бы часто Хэнди ни приходили скрести, выжигать и полировать, поверхности никогда не были чистыми. Оно было интересно своей средой — в городе, где не существовало такого понятия, как среда, ибо временами его наполнял звук, похожий на отдалённый рокочущий гул, а временами становилось либо слишком холодно, либо слишком жарко. Именно это сначала заинтересовало в нём Чандли. А что увенчало его интерес — так это случайное открытие однажды вечером, когда он только что вернулся после блужданий среди странных запахов и звуков, что прокторы не знали, где он. Он решил проводить там больше времени. Мысль о том, чтобы делать что-то, о чём прокторы не знали бы всего, была и пугающей, и непреодолимо влекущей. Его личный индекс независимости всегда был очень высок — почти до необходимости корректирующих мер. На втором или третьем посещении он обнаружил интересный факт: некоторые закрытые двери не были заперты по-настоящему. Они были просто закрыты и защёлкнуты. Поворот ручки открывал их. Любой мог это сделать. Он открыл каждую дверь, мимо которой проходил. Большинство из них вели лишь в пустые комнаты или в камеры, которые могли бы считаться пустыми, судя по тому, что он мог разобрать в серых металлических цилиндрах или пожелтевших волокнистых картонных коробках, сложенных и забытых внутри. Некоторые двери, однако, вели в другие места, а некоторые места даже не были отмечены на городских картах. С Приятелем, носившимся и гудящим своей пронзительной электронной нотой рядом с ним, Чандли проникал в проходы и лестницы, которые находил, ровно до того момента, когда становился уверен, что ему не позволено там быть. Погнутые перила, оцарапавшие ему кожу, сказали ему об этом. Эти зоны были опасны. Придя к такому выводу, он вернулся к своим занятиям и провёл неделю, учась перепрограммировать Приятеля так, чтобы тот переходил в спящий режим по голосовой команде от него самого. Затем он вернулся в опасную зону, оставил Приятеля свернувшимся внутри одной из неинтересных дверей и пошёл дальше в неизвестность — вниз по широкому и пыльному пролёту лестницы.
В ямах под Эдж-сити воздух был ещё более сырым и затхлым, чем в пустынных местах наверху. Он не был холодным. Чандли с изумлением обнаружил, что потеет. Он никогда в жизни не потел — разве что от упражнений или, пару раз, когда ему давали почувствовать, каково это — болеть. Потребовалось некоторое время, чтобы он понял: причина в том, что воздух вокруг него довольно тёплый, возможно, на десять градусов выше 28®C, при которых он провёл всю свою жизнь. Кроме того, рокочущий гул стал резче и ближе, хотя и не таким громким, как он иногда слышал раньше. Он с недоумением и неуверенностью огляделся. Здесь было много странного, незнакомого и — хотя у него не было достаточно опыта, чтобы быть уверенным в правильном определении ощущения, — пугающего. Например, эта часть Города была освещена не очень хорошо. Каждое другое общественное место, которое он когда-либо видел, было одинаково освещено меняющимися нитями мягкого сияния с их жидкокристаллических стен. Здесь было не так. Свет исходил из отдельных точек. Здесь — яркое пятно, заключённое в стеклянную сферу, там — другое, ещё через пять метров — третье. Предметы отбрасывали тени. Чандли провёл некоторое время, экспериментируя с созданием теней. Иногда между точками света были значительные промежутки, с такими же стеклянными сферами, которые выглядели как остальные, но не содержали светящегося ядра, словно они перестали работать, и по какой-то причине машины Хэнди не заставили их работать снова. Там, где это происходило, тени сливались, производя то, что он распознал как темноту. Иногда, будучи маленьким мальчиком, в те моменты, когда свет в его комнате приглушался для сна, он натягивал одеяло на голову, чтобы посмотреть, какая бывает темнота. Тепло и уютно. Это не было уютно. Ещё были отдалённые стуки, скрипы. И он вспомнил, что недалеко над ним и за ним находится зона утилизации трупов, и хотя у него не было нездорового страха перед мертвецами, они ему не нравились. Чандли чувствовал себя несколько неуютно. Отчасти он жалел, что велел Приятелю остаться. Было захватывающе быть совсем одному, но это также и тревожило. Утешением было бы иметь рядом резвящегося и гудящего Приятеля, видеть его яркие молочно-голубые глаза, следящие за ним, знать, что в случае любого незапрограммированного события он автоматически передаст импульс данных прокторам для оценки и, если потребуется, действий. Каких действий? — подумал он. Например, спасения маленького мальчика от гоблинов, — пошутил он про себя, вспомнив рассказ с уроков антропологии в подготовительной школе. Шутки с самим собой помогли ему отогнать смутные страхи.. Он всё ещё чувствовал их, но ни один из них не был достаточно сильным, чтобы повернуть назад. Его индекс любопытства тоже был очень высок.
Всё это происходило в вондэй, после положенных часов, что означало, что в тот день Чандли получил свои еженедельные процедуры и был напичкан гормонами, витаминами и уверенностью. Возможно, именно это сделало его таким смелым. От таких случайных совпадений зависит так много. Но он шёл дальше. Через некоторое время он обнаружил, что новый мир, который он исследовал, больше не темнеет. Он светлеет. Одновременно становилось ещё жарче. Пот струился из его непривычных пор. Солёная влага пропитала длинные волосы у висков, намочила грудь, скатывалась бусинами из подмышек и по спине. Он осознал, что сам издаёт запах. Свет впереди был ярче, чем позади, и, завернув за угол, он увидел жёлтое сияние, заставившее его зажмуриться. Он остановился. Тут же заново изобретая эскимосский способ защиты от слепящего света, он смотрел сквозь полураскрытые пальцы. Потом, не раздумывая, побежал вниз по древнему пролёту ступеней, чуть не упав, когда одна скользнула и подалась под ним, но выпрямился и побежал дальше. Он остановился на неровной поверхности из серовато-жёлтых зернистых крупинок, которые, как он знал из «Наук о Земле», были песком. Мощный гул был теперь близко — серьёзный и безличный, но не угрожающий; он увидел, откуда исходит этот звук. Катящиеся бугры воды медленно вздымались из плоской синевы, уходящей в бесконечность перед ним. Они росли, заострялись, наклонялись вперёд и разбивались в белую мокрую пыль, и шум был их последовательным столкновением с самими собой и с песком. Жара была невыносимой, но Чандли терпел. Он был зачарован, взволнован, ошеломлён, счастлив почти до умопомрачения. Это был «пляж»! То было «море»! Он был «на открытом воздухе»! Ничего подобного никогда не случалось ни с одним молодым человеком, которого он знал или о котором слышал. Ничего подобного не случалось ни с кем, кроме Отщепенцев. Он никогда не ожидал, что подобное случится с ним. Дело было не в том, что он не знал, что есть места не в Городах. «Науки о Земле» учили его всему этому, как учили и о медленно плавящемся железном ядре в сердце Земли, и о вращающихся далёких телах, называемых «Луна», «планеты» и «звёзды». Он даже знал — по намёкам и умолчаниям, а не потому, что когда-либо слышал, как это утверждается как факт, — что где-то в мире между Городами есть места, похожие на те, где люди жили поколения назад, да что там — века, когда люди были тупыми и жестокими, и что по крайней мере теоретически возможно, чтобы человек из Города стоял в таком месте и не сразу превратился в Отщепенца, или физически изменился, или погиб. Но он никогда не знал, что такие места можно найти рядом с Эдж-сити.
Вся эта очень болезненная яркость исходила от одной центральной точки, которая, как знал Чандли, была «Солнцем». Ему потребовалось несколько минут почти полной слепоты и немало боли, чтобы понять: на солнце нельзя смотреть прямо без расплаты. Его высота, вспомнил он, означала «полдень», что было озадачивающим, пока он не сообразил и не вспомнил достаточно, чтобы понять: городское время — это мировое время. Он знал, что солнечное время различается при движении на восток или запад, но раньше это не имело значения. Как только зрение вернулось к нему, он огляделся. Когда он смотрел вперёд, он видел катящуюся ширь океана, головокружительно огромную. Когда он смотрел назад, он видел забетонированную громаду Эдж-сити, поднимающуюся вдали, как египетские пирамиды, гробницы для царей. Справа тянулась неровная полоса песка и моря, которая изгибалась и исчезала из виду за краем города. Но слева, слева было нечто совсем странное. Там были здания. Здания, во множественном числе. Не одна великая полиструктура, как подобает Городу, а здания. Люди двигались среди них. Он глубоко вдохнул, набираясь смелости, и пошёл к ним. Идти по песку было для него в новинку и трудно, как идти с пятикилограммовыми браслетами на ногах по поверхности, которая скользила, уходила из-под ног и неровно проваливалась под его перчатками для ног. Люди увидели его задолго до того, как он подошёл достаточно близко, чтобы говорить или слышать — даже крик — за ветром и разбивающимися волнами. Они заговорили друг с другом, а потом стали жестами показывать на него. Он видел, что они улыбаются. И сразу понял, что они Отщепенцы. Когда он подошёл ближе и несколько из них пошли ему навстречу, он увидел, что некоторые из них не очень чистые, и все они волосатые; женщины — только на черепе, мужчины — везде, где у мужчин растут волосы: бороды, бакенбарды, усы, один бочкообразный мужчина, заросший спереди и сзади, как медвежьей шкурой. Все они казались совсем старыми. Никому из них не было меньше двадцати. Физические отклонения у них были случайными и нездоровыми. На школьных экскурсиях в зоны утилизации трупов Чандли поражала неопрятность мёртвых, но эти люди были живыми и неопрятными. Некоторые были седыми и лысеющими. У некоторых женщин груди висели, как высосанные фрукты. Некоторые носили стеклянные диски в оправах перед глазами. У некоторых лица были потемневшими и изрезаными морщинами. Некоторые стояли сгорбившись или согнувшись, другие — ходили прихрамывая. Одежда, которую они носили, не облегала и не стягивала их, как должна правильная одежда. На них были балахоны, шорты, свитера или что угодно ещё. Поскольку Чандли никогда не видел уродливого человека, он не распознал то, что чувствовал, как отвращение; но раз не распознал — это было не отвращение, а лишь беспокойство. Он разглядывал их с любопытством, словно искал кого-то. Ему пришло в голову, что его родители могут быть среди этих людей. Конечно он не опознал их, ведь у него было очень мало воспоминаний о том, как выглядят его отец и мать.
Будучи совсем маленьким мальчиком, Чандли наблюдал программный сбой в одном из своих прокторов. Он проявлялся в том, что проктор давал ему неполные ответы, а иногда и неполные вопросы. Часто опускались прямые утверждения. То, что он давал, было лишь дополнительной деталью:
— Проктор, какова форма Земли?
— ...что и объясняет, почему ваши накопленные изображения показывают, как корабль исчезает снизу вверх, достигая горизонта.
После этого ему потребовался курс восстановления уверенности. И, возможно, с ним переборщили. С Отщепенцами было немного похоже. Они радушно его приняли, говорили с ним вплотную, так что ему приходилось отворачивать голову, чтобы не чувствовать их дыхания. Они предлагали ему отвратительные виды еды, которые он всё равно ел, — сырые фрукты и варёное мясо. Некоторые из них действительно касались его или пытались поцеловать.
— Мы хотим дать тебе любовь, — говорили они.
Это его встревожило. Он не хотел зачинать ребёнка ни с одной из них, а некоторые говорившие были к тому же мужчинами. Говорили они и такие вещи:
— Ты так молод, чтобы прийти к нам, и так хорош собой. Мы приветствуем тебя.
Они показали ему всё, что делали, и предложили свои удовольствия. По деревянному настилу, под которым был пляж, а брызги прибоя летели ему в лицо, они отвели его в круглое здание с вращающейся платформой. Несколько молодых, сильных мужчин толкали шесты и стойки и заставили платформу медленно и покачиваясь вращаться. На ней были фигуры животных, которые двигались при вращении, и эти люди пригласили его покататься на них.
— Это карусель! — кричали они.
Чтобы доставить им удовольствие, он посидел на одной из лошадок оборот или два, но это было ничто по сравнению со Слитером или Прыгающими Подушками.
— Мы живём свободно и без стеснения, — говорили они. — Мы берём то, что даёт нам мир, и никому не вредим. У нас есть радости, которые Город забыл.
Заставив его отстегнуть нижнюю часть дневной одежды, так что его ступни и ноги были обнажены до гульфика, они пошли с ним по кромке воды. Волны поднимались и омывали его лодыжки, а затем отступали. Песок забивался между пальцами ног. Бёдра чесались от высыхающей соли. Они сказали ему:
— Посмотри сюда, где стены разъедены.
Они провели его под нижний пояс Города к внутреннему порту. Большие грузовые суда катились из агрокоммун, высыпая зерно и замороженные продукты в бункеры, откуда трое самых младших Отщепенцев набирали в холщовые мешочки еду на завтра.
— Городу всё это не нужно, — говорили они, — но если бы они знали, что мы берём, они бы нас прогнали.
Они согревали ягоды между своими грязными ладонями и давали их Чандли до тех пор, пока он не смог больше есть.
— Останься с нами, — умоляли они. — Ты человеческое существо, иначе ты не пришёл бы сюда один! Город — это не жизнь для человеческих существ.
Он почувствовал себя совсем плохо, осознав что прошло очень много времени. Когда солнце скрылось за серой пирамидой и ветер с моря стал совсем холодным, эти люди сказали:
— Если тебе нужно вернуться, возвращайся. Но приходи снова. У нас здесь никогда не бывает много детей. Ты нам нравишься. Мы хотим любить тебя.
Он позволил некоторым из них коснуться его, затем повернулся и пошёл обратно. Ему не нравилось, как он себя чувствовал, и ему не нравился свой запах. Впервые в жизни Чандли чувствовал себя грязным.
Когда он реактивировал своего Приятеля, машина немедленно перешла в режим приёма. Затем она повернулась к Чандли, сверкая молочно-голубыми глазами, и произнесла:
— Чандли, ты должен немедленно явиться к прокторам.
— Хорошо, — сказал он.
Он этого ожидал. Хотя он хорошо умел перепрограммировать машины, он не ожидал, что отсутствие затянется так надолго, и не подготовился к этому.
Прокторы приняли его в самом маленьком из Залов для собеседований. Он вошёл через дверь, которая закрылась за ним и немедленно стала лишь одним квадратом в шахматной доске из зеркал и серых металлических панелей. За некоторыми зеркалами прокторы сканировали его. За другими могли быть члены совета, или ученики, или заинтересованные граждане — кто угодно. Он не мог видеть, он мог видеть только себя, отражённого в бесконечность, куда бы ни смотрел. Он стоял под негреющими яркими огнями, упрямо мигая. Прокторы не задавали ему вопросов. Они также не угрожали. Они лишь сделали ряд утверждений:
— Чандли. Во-первых, ты вмешался в работу своего Приятеля. Во-вторых, ты отсутствовал без разрешения. В-третьих, ты посетил район Города, где у тебе нет никаких дел. В-четвёртых, ты не сообщил о своих действиях в надлежащей форме.
Затем они на некоторое время замолчали. Именно в это время ему было позволено внести любые исправления или дополнительную информацию, если он того пожелает. Он не пожелал. Он стоял безмолвно, и после того, как прошло надлежащее время, прокторы велели ему удалиться. Один квадрат зеркала качнулся вперёд и снова стал дверью, и он вышел из комнаты. Он вернулся в свою спальню. Его сверстники все были в своих комнатах и, предположительно, спали; было очень поздно. Чандли тщательно вымылся, попытался вызвать рвоту, не смог, тщательно прополоскал рот и надел спальную рубашку. Еда, которую дали ему Отщепенцы, не насытила его, но он боялся есть, пока она не пройдёт через его систему. Всю ту ночь он ворочался и крутился, просыпаясь достаточно, чтобы понять, где он, и вспомнить, где был, а затем снова засыпая, не получивший удовлетворения и не нашедший ответа.
Несколько дней Чандли продолжал свою обычную жизнь, но сознавал, что этим дело не кончится. Благоразумие подсказывало ему вести себя хотя бы нормально, а если возможно — образцово. Любопытство взяло верх над благоразумием. Во время свободных занятий он заказывал старые книги, которые, как было известно, интересовали Отщепенцев: «Капитал», «Уолден» и глупые, непристойные сатиры таких людей, как Вольтер и Свифт. Он играл старые баллады таких исполнителей, как Дилан Томас и Джоан Баэз. Он читал поэзию: Вордсворта, Браунинга, Гинзберга. Он изучал старые документы, которые, как говорилось в его книгах, когда-то были важны, и был озадачен незнанием контекста («Хорошо организованная милиция, необходимая для безопасности свободного государства, право народа хранить и носить оружие не должно нарушаться». «Милиция»? «Государство»? «Носить» — в смысле вынашивания ребёнка, может быть? Но только части руки?), пока не принял решение обратиться за разъяснениями к наставникам по общественным наукам. Тогда он был озадачен, поняв, почему эти вещи важны. Это были трудные дни для Чандли. Его сверстники почти сразу заметили, что что-то не так, догадались, что у него неприятности с прокторами, и, естественно, предвосхитили наказание прокторов своими собственными. В Живых Шахматах его использовали только как пешку, хотя обычно он был слоном, а однажды — ладьёй. Его движения тайцзи были признаны гротескными, и его не приглашали заниматься с остальной группой. Они не говорили с ним о его ситуации напрямую, кроме Марды. Она села рядом с ним в свободное время и сказала:
— Я буду скучать по тебе, если ты уйдёшь, Чандли.
Он упрямо корпел над серией плёночных прозрачных отпечатков.
— Почему ты смотришь на них, когда я здесь? — крикнула она.
Он сказал уничтожающе:
— Твои гениталии инфантильны. Эти — взрослые, гораздо интереснее.
Она рассердилась.
— Не думаю, что я когда-нибудь захочу зачать с тобой, — сказала она.
Он положил кассету с прозрачными плёнками, встал и постучал в дверь девушки постарше. Это был первый раз, когда он увидел слёзы. Второй раз был в следующий файвдэй, когда его вызвали перед советом лиц, принимающих решения, и он увидел свои собственные.
Совет, на который была возложена ответственность за принятие решений во всех случаях, не охваченных постоянными инструкциями прокторам, собирался, когда было нужно, и где хотел. Чандли представлял для них некоторый интерес — по каким бы личным причинам каждый из них ни заботился о нём, — и потому, когда его допустили, присутствовало почти двадцать пять человек. Комната, которую они выбрали на этот раз, напоминала гостиную джентльменского клуба. Были маленькие столики с инкрустированными шахматными досками, буфеты с кофе, конфетами, закусками всех видов, стереокартины знаменитостей из истории Города, шевелящиеся на стенах. Глава совета на тот час указал Чандли удобное место и дал ему чашку холодной сладкой пены со вкусом фруктов и мяты. Это был мужчина. На вид ему было около тридцати, с аккуратной чёлкой, широко расставленными желтовато-карими глазами, кольцами с дифракционными решётками на пальцах, которые гипнотически двигались, когда он жестикулировал.
— Чандли, — сказал он, — у нас собраны все отчёты. Песок с пляжа, кусочки выветренной древесины и засохшая соль были найдены на твоей одежде и на твоей коже после испарения воды для мытья. Анализ стула показывает потребление почти сырых растительных продуктов. Затем мы заказали спектральное исследование твоей кожи и обнаружили компенсаторную пигментацию рук, лица, шеи и нижней части тела, совместимую с воздействием нефильтрованного солнечного света. Нет смысла тратить наше время, Чандли. Ясно, что ты был вне Города.
Мальчик кивнул и сказал:
— Да, я был вне Города.
Он тщательно обдумал, что сказать, когда ему зададут вопросы, ибо сознавал связанный с этим риск. Риск для себя, в некоторой степени. Его амбиции в то время ещё не полностью сформировались, но они исключали понижение до потенциального Отщепенца. Но, конечно, для самих Отщепенцев риск был куда серьёзнее.
— Что ты видел снаружи? — спросил глава совета дружелюбно и с любопытством, и все двадцать пять, или почти все, перестали говорить или читать, чтобы слушать.
— Я видел пляж, — воскликнул Чандли. — Это было очень странно. Солнце было таким горячим, ветер таким сильным. Были волны в метр с половиной высотой, которые набегали и разбивались о песок. Я ходил по воде, нашёл ягоды. Они были не очень вкусные, но я их съел. Там были здания из дерева и, кажется, гипса?
Его попросили описать здания; он это сделал. Его спросили, почему он там оказался; он ответил, что из любопытства. Наконец его спросили очень мягко:
— И ты видел там каких-нибудь людей?
Он тотчас ответил:
— Конечно, в зоне утилизации трупов были какие-то женщины. Кажется, у них кто-то умер. И мужчина, настраивавший каких-то Хэнди.
— Нет, — сказал глава совета, — мы имеем в виду снаружи. Ты видел там кого-нибудь?
Чандли выглядел изумлённым.
— Как кто-то мог бы там жить? — спросил он. — Нет. Я никого не видел.
Глава совета через некоторое время обвёл взглядом остальных. Он вопросительно поднял семь пальцев. Большинство кивнули, некоторые пожали плечами, некоторые вообще не обращали внимания.
— У тебя семь штрафных баллов, Чандли, — сказал он, — и ты отработаешь их так, как укажут прокторы.
Тотчас Чандли пришёл в ярость.
— Семь! — крикнул он. — Как несправедливо!
Это было безумно досадно — что они поверили ему и всё же назначили такое суровое наказание: семь дней без свободного времени, или семь недель без привилегии дополнительной еды, или семь чего угодно, что прокторы сочтут наиболее карательным и, следовательно, наиболее способным отбить у него охоту повторять нарушения. Перед уходом он расплакался, что принесло ему только два дополнительных штрафных балла. Затем его вернули в группу сверстников, которые постепенно приняли его обратно в свою среду.
Более двадцати лет Чандли хранил тайну колонии Отщепенцев за пределами Эдж-сити. За всё это время он туда не возвращался. Он никогда не упоминал об этом, даже Марде, от которой действительно зачал ребёнка в надлежащее время. В детстве он накопил очень мало дальнейших штрафных баллов, а в молодости — ни одного. Его поведение было образцом для всего города и особенно, почти оскорбительно, для его группы сверстников, которые неохотно, но неизбежно избрали его представителем своей возрастной группы, когда ему было почти тридцать. Именно тогда, получив место в совете, он осуществил своё намерение. Он раскрыл всю правду о своей экспедиции за пределы Города. Он обвинил бывших членов совета в том, что они не распознали, когда маленький мальчик лжёт. Он обвинил их в том, что они подозревали о существовании колонии Отщепенцев на краю Эдж-сити, и предложил, чтобы ему самому дали полномочия разобраться с ней. Обвинённые им в гневе ушли и голосовать отказались. С досадой оставшиеся дали ему полномочия. Тогда он лично, лично, он сам, отправился наружу, сам направляя вооружённых Приятелей с их лазерами и зазубренными стальными клыками. Выветренные здания горели угрюмо, но верно, по мере того как жар лазеров выгонял долгие накопления соли. Отщепенцы кричали и бежали от Приятелей, которые палили в них из лазеров. Некоторые спаслись, но не многие. Бригаду Хэнди отправили чинить и укреплять стены вокруг зон ввода пищи, чтобы в случае возвращения Отщепенцев те не могли продолжить своё воровство. Когда Чандли снова вошёл в Город, снаружи не осталось ничего живого или полезного. На следующий год его избрали главой совета — задолго до того, как подошла его очередь, — и ещё несколько раз. Это было его намерением. Он знал, что не смог бы добиться этого так скоро, если бы не Отщепенцы. В каком-то смысле он был благодарен им. Иногда он задавался вопросом, не остался ли кто-нибудь из них в живых в той части израненной и охраняемой Земли, куда они бежали. Где-то в глубине души он надеялся, что кто-то уцелел. Было бы полезно узнать о другой колонии Отщепенцев, хотя особого интереса к их преследованию он не имел — если, конечно, не увидел бы способ, которым это могло бы послужить его карьере.