С тех самых пор, как писатели-фантасты начали пытаться обойти теорию Эйнштейна и писать рассказы о кораблях, летящих быстрее скорости света, появлялись истории о кораблях, путешествующих через то, что часто называют «гиперпространством». Это такой же хороший термин, как и любой другой, и он служил десяткам писателей на протяжении многих десятилетий.
«Картографы тьмы», впервые опубликованные в 1955 году, — о навигации в гиперпространстве и о том, что происходит, когда обычные навигационные инструменты больше недоступны. В этом рассказе есть несколько примечательных аспектов, помимо концовки, которую я поклялся не раскрывать. Во-первых, экипаж состоит не только из мужчин — на «Терре II» есть женщины, и женщины являются полноправными членами экипажа, а не просто хорошенькими медсёстрами или секретаршами. Во-вторых, рассказ начинается с аварии — такого рода происшествия, которое может случиться в любое время в любом месте космоса, но которое редко отмечается в рассказах.
Эти аспекты, плюс слишком реалистичная атмосфера жизни на корабле с многочисленным экипажем, запертым на довольно долгое время, придают «Картографам» живость и увлекательность, отличающие их от других историй о космических кораблях. Остальное вы узнаете сами.
Это была одна из тех безумных аварий — один шанс на миллион. Частица метеорного вещества врезалась в звездолёт «Терра II» в гиперпространстве. Это была всего лишь маленькая частица, но она пробила три переборки, ранила лейтенанта Гродена и уничтожила Небесный Атлас. Такое бывает раз в сто лет — но это случилось.
Это был конец пути для звездолёта «Терра II». Аварийные команды заделали переборки без особого труда. Но Атлас — единственная на борту запись непостижимых римановых конфигураций гиперпространства — был потерян безвозвратно.
Капитан приказал предать тело Сполна, Небесного Атласа, космосу и созвал экстренное совещание офицеров в кают-компании.
«Терра II» находилась в свободном падении в обычном пространстве. Лёгкий запах керосина всё ещё висел в кают-компании, но не было тошнотворного, неузнаваемого скользящего движения гиперпространственного «прыжка», и капитан приказал раскрутить корабль, чтобы дать им подобие искусственной гравитации. Офицеры, глядя на командира, старались выглядеть собранными.
Капитан был жилистым, с жёстким взглядом, кадровым офицером флота и по определению человеком честолюбивым — иначе он вряд ли попросил бы о командовании картографическим рейсом. Он чётким шагом вошёл из своей каюты, не торопясь и не медля. Он пойдёт тем же шагом, чтобы принять адмиральские звёзды, когда придёт тот день, или на казнь, если до этого дойдёт.
Он занял своё место во главе стола и потратил ровно десять секунд — столько, сколько его педантичный ум отводил на осмотр кают-компании. Потом он сказал:
— У нас неприятности.
Все в кают-компании невольно подались вперёд.
Капитан кивнул и повторил:
— Мы влипли, и мы далеко от дома, и никто не придёт нас вытаскивать. Придётся выбираться самим, если сможем. Чиккарелли пытается определить наше положение, но могу сказать вам прямо: мы не рядом с Солнцем. В небе нет ни одного созвездия, которое вы, или я, или кто-либо ещё когда-либо видел. Мы можем быть в ста световых годах от дома, а можем — в десяти тысячах.
Старший помощник прочистил горло.
— Сэр, а как же наши записи?
— Какие записи? Они ушли вместе с Атласом, Хэл. Мы не можем повторить наш путь к Земле.
— Нет, сэр, я не это имею в виду. Я понимаю. Но картографические записи от Земли до этого места у нас есть. Они нам не помогут, потому что мы не можем пройти по ним в обратном направлении — гиперпространство так не работает. Но они нужны Земле.
— Конечно. И что мы можем сделать? Если бы мы могли вернуть их, мы могли бы вернуться сами. Вся беда... Да? Что такое, Лорч?
Мичман Лорч отдал честь от двери кают-компании.
— Тело Сполна, сэр, — отчеканил он. — Оно готово к погребению. Капитан желает провести церемонию?
— Капитан желает. А как Гроден?
Лорч сказал:
— Ему плохо, сэр. Он без сознания, голова забинтована. Хирург считает, что дело плохо. Но мы не узнаем наверняка ещё по крайней мере пару часов.
Капитан кивнул, и Лорч быстро занял своё место. На «Терре II» годами не было такого молодого офицера — только шесть месяцев после академии, ещё не имеет права голоса. Он с почтением слушал обсуждение, скрывая острое чувство возбуждения. Приключение неведомых звёздных дорог! Вот почему Лорч записался в картографическую службу, и он это получал.
Возможно, даже больше, чем рассчитывал.
Беда «Терры II» была в том, что она играла в космические жмурки. Прыжок в гиперпространство был как прыжок вслепую: невозможно было заранее знать, что лежит по ту сторону.
Первая гиперпространственная ракета преподала несколько уроков, усвоенных дорогой ценой. Во время первого прыжка в гиперпространство «Терра I» пробыла «вне» чуть меньше одной секунды — ровно столько, чтобы генераторы прыжка успели выбросить корабль в риманову n-мерную композицию, которую они называли гиперпространством за неимением лучшего термина, и обратно.
И «Терре I» потребовался почти год, чтобы доковылять домой — всё время в обычном пространстве, с генераторами, превратившимися в тлеющие развалины. И снова за работу!
Но никто не был виноват. Кто мог предвидеть, что любой электрический ток, каким бы слабым он ни был, так исказит поле, что взорвёт генераторы? Урок был прост:
Никакого электрического оборудования во время прыжка.
Итак, «Терра I», перестроенная, переоснащённая и с новым экипажем, попробовала снова. На этот раз отказов питания не было. Единственным отказом на этот раз был человеческий фактор.
Потому что в гиперпространстве Вселенная была безумным лоскутным одеялом кричащих узоров и мерцающих огней — ничуть не похожим на упорядоченный узор звёзд обычного пространства, как вид через калейдоскоп не похож на цветные обрывки бумаги в его фокусе.
Так в состав экипажа гиперпространственной ракеты был добавлен Небесный Атлас. И «Терра I» была перестроена, и «Терра II», и «Терра III», и «Терра IV» сошли со стапелей. И Земля снова и снова бросала свои корабли в мутные глубины гиперпространства...
Экипажи картографической службы были все добровольцами, все тщательно отобранными. Десять офицеров, составлявших экипаж «Терры II», были самой блестящей и способной группой, какую только можно было собрать, но экстренное совещание офицеров всё равно провалилось.
Просто не было пути назад.
— Мы первопроходцы, — прогудел капитан. — Если бы у нас была дублирующая копия Небесного Атласа — но её нет. Что ж, это то, что следует иметь в виду следующему кораблю, если мы когда-нибудь вернёмся и расскажем им об этом.
Мичман Лорч нерешительно сказал:
— Сэр, разве у нас нет одного?
Капитан рявкнул:
— Конечно, нет, парень! Я только что сказал, что нет. Ты должен это знать.
— Да, сэр. Но я не совсем это имел в виду. У нас есть библиотека, и, насколько я понимаю, библиотека — это в основе то же самое, что и атлас: обученный наблюдатель с полной памятью. Разве какая-нибудь информация в библиотеке не дублирует атлас?
— Вот это, — сказал капитан после паузы, — стоит обдумать. Как насчёт этого, Хэл?
Старший помощник сказал:
— Стоит попробовать, капитан.
— Верно. Йоэль, приведи её сюда.
Лейтенант Йоэль отдал честь и заговорил в переговорную трубку. Капитан задумчиво продолжил:
— Весьма вероятно, что не сработает, но мы попробуем всё. У кого-нибудь ещё есть предложение?
— Счисление, сэр? — предложил Йоэль. — Я знаю, у нас есть запись наших координат на данный момент; можем мы просто попробовать вернуться по ним?
— Не сработает, — уверенно сказал капитан. — Будь у нас абсолютно точные координаты, может, и сработало бы. Но без атласа нам их неоткуда взять. И расхождение в сантиметр в начале пути может вывести нас на тысячу километров в сторону в конце. Тысяча километров в гиперпространстве — Бог знает, во что это выльется в обычном пространстве. Вплоть до миллиона световых лет.
— Я бы не смог, Йоэль. Даже Гроден не смог бы этого сделать своими глазами, а он лучший штурман на борту. И я не думаю, что у него будут глаза, во всяком случае, не скоро. Может, никогда, если мы не вернёмся, чтобы воспользоваться глазными банками на Земле. Без атласа мы слепы, как Гроден.
Переговорная трубка прервала и спасла Йоэля. Она тонко свистнула:
— Регистратор Эклунд прибыла в кают-компанию.
— Пусть войдёт, — сказал старший помощник, и библиотекарь Нэнси Эклунд,
регистратор
второго класса, вошла в помещение чётким шагом.
Это не сработает; капитан понял это с первых слов. Они потратили час, вытягивая из библиотекаря все относящиеся к делу сведения, но это был напрасный труд.
Капитан с тоской подумал о регистраторе Сполне, потерянном Небесном Атласе. С ним на мостике навигация в гиперпространстве была — ну, не лёгкой, но возможной. Ибо Сполн был обучен технике полного воспоминания. Меняющиеся, многоцветные значения риманова пространства складывались в его уме в целостные образы, так что он мог фактически управлять кораблём посредством процесса мысленного анализа и синтеза, настолько быстрого и сложного, что он превращался в своего рода гештальт.
Конечно, двенадцатикаскадный электронный компьютер мог бы сделать то же самое, так же быстро. Но у «Терры II» были свои ограничения, и одним из ограничений было то, что никакое электронное оборудование нельзя было использовать во время прыжка — как раз тогда, когда компьютер был бы нужнее всего. Поэтому конструкторы пришли к тому, что в конце концов было довольно хорошо проверенным методом хранения информации — человеческому мозгу. С помощью техник гипнотического внушения мозг открывали для подсознательного запоминания.
Регистратор Сполн, находясь в трансе на мостике, не имел сознательного знания о том, что происходит, когда — подобно машине — он сканировал римановы конфигурации и отрывисто выдавал курсы и скорости; но его подсознание никогда не ошибалось. С бесчисленными клетками и бесконечными связями мозг был вместилищем, которое все знания мира едва ли могли заполнить, но его как раз хватало, чтобы справиться с задачей распознавания значения гиперпространственных конфигураций.
И процесс работал так хорошо, что восхищённые конструкторы добавили в штатное расписание ещё одного регистратора — библиотекаря — что позволило им обойтись и без мёртвого груза книг.
Вся кают-компания, в порядке старшинства, забрасывала библиотекаря вопросами, и её дисциплинированный ум послушно выхватывал ответы.
Но на большинство из них она ответов не знала. Ибо «Терра II» была картографическим кораблём, и хотя Атлас обычно переносил свои калибровки в судовой журнал — а оттуда в библиотекаря, — всё, что знала Нэнси Эклунд, это как «Терра II» достигала своих контрольных точек в космосе. Гиперпространство было коварной штукой; возвращение по пройденному пути было опасно.
Когда «Терра II» вернётся — если «Терра II» вернётся, — те, кто придёт после них, получат полные калибровки для рейса туда и обратно. Но сейчас у «Терра II» не было этих данных. Их задача была такой же трудной и опасной, как у каравелл Колумба. Разве что у Колумба был только один великий страх: упасть с края Земли.
Счастливчик Колумб. Технология, породившая «Терру II», принесла с собой множество новых страхов.
Три палубы «вверх» — к центру корабля — помощник хирурга по имени Конбой вытаскивал четвёртую иглу из руки лейтенанта Гродена. Большой навигатор уже должен бы быть без сознания, но он метался и бормотал, голова его моталась из стороны в сторону под толстыми бинтами.
Крепкий парень, подумал Конбой критически, подсчитывая ампулы с опиатом, которые принял ослепший офицер. Они все были крепкими парнями, от капитана и ниже. Но маленькие ампулы приводили их в чувство, и Конбой, хотя и был ростом всего на дюйм выше пяти футов и самым хрупким на борту, был тем, кто вгонял эти ампулы.
— Он под наркозом, коммандер Бродерик, — доложил он корабельному хирургу, который кивнул в ответ.
— Пусть так и остаётся, — приказал офицер. — Если что-нибудь случится, я буду в кают-компании.
Капитан захочет узнать о состоянии Гродена, а Бродерик очень хотел услышать, что скажет экстренное совещание о состоянии «Терры II» в целом.
Конбоя это устраивало — у него была своя забота. Как только коммандер Бродерик скрылся из виду, Конбой в последний раз взглянул на Гродена и, убедившись, что навигатор не доставит проблем в следующие полчаса, поспешил в соседнюю каюту — вытянуть из штурманской рубки какую-нибудь информацию.
Космонавт первого класса по имени Кориэлл методично производил оптические измерения всех звёзд второй величины и ярче. Конбой непонимающе посмотрел на записи на картах.
— Что-нибудь есть? — спросил он.
Кориэлл с отвращением сплюнул.
— Есть неприятности. Видишь ту маленькую звёздочку внизу, между двумя яркими? Это может быть Канопус. Грубые линии сходятся; мистеру Чиккарелли придётся снять её спектр, когда он закончит совещание.
Конбой уныло посмотрел на указанную звезду. Она была ярче средней, но гораздо менее яркой, чем две, что её окружали.
— Канопус, да? — повторил он. — Предположим, так, Кориэлл. На какое расстояние от Земли это нас ставит?
Кориэлл пожал плечами.
— Я что, навигатор? Как там Гроден, кстати?
— Будет жить. Можешь предположить, Кориэлл?
— Ну... — Кориэлл подумал мгновение. — Смотря как.. Если мы с той же стороны от него, что и Земля, то возможно мы совсем недалеко от дома. А если с противоположной стороны... что ж, Канопус в шестистах пятидесяти световых годах от Солнца.
Конбой снова посмотрел на звезду, с тоской.
— Ну, спасибо, — сказал он и вернулся к своему пациенту.
Вот в чём беда гиперпространственных путешествий, подумал он. Ты входишь в одной точке, носишься вокруг, пока не решишь, что пора выходить, и вот ты здесь. Где это «здесь»? Где это «здесь»? В том-то и сюрприз: никогда не знаешь, пока не доберёшься. А иногда — даже тогда не знаешь.
На мостике всё было в состоянии готовности. Мичман Лорч, отпущенный с совещания раньше срока, потому что ему предстояло заступить на пост младшего вахтенного офицера, расписался в журнале и совершил обход корабля. Аварийные команды внизу уже закончили необходимый ремонт и занимались косметическими задачами вроде зачистки наплывов, оставшихся от первых аварийных сварных швов. Внизу было жарко.
Лорч добросовестно вызвал мостик по переговорной трубке и приказал запустить вентиляторы и подать в шлюзы достаточно воздуха для компенсации нагрева. Жилые отсеки были в порядке, даже женская секция; реактивные камеры были в режиме готовности, а расчеты реакторного отсека занимались своим обычным делом — простукивали трубы в поисках возможных скрытых трещин. Рабочие команды заканчивали переукладку груза, который пришлось сдвинуть при ударе метеорита.
Лорч расписался в журнале и задумчиво задержался над графами для записи курса и координат. Рулевой чётко стоял на вытяжку у главного пульта, хотя делать ему было нечего, поскольку все двигатели были заглушены. Лорч с укоризной взглянул на него, но рулевой был подчёркнуто корректен.
Это создавало проблему; Лорч ненавидел мысль о том, чтобы вписать «неизвестно», но вызвать штурманскую рубку без разрешения лейтенанта Йоэля, своего командира смены, было бы явным превышением полномочий. Не то чтобы Йоэль, подумал Лорч с лёгкой ноткой неповиновения, стал бы сильно возражать.
Йоэль был призванным математиком, а не корабельным штурманом. Он знал почти всё, что можно знать о геодезической теории и сложных уравнениях, лежащих в основе генераторов «прыжка» и их странного нуклеофоретического привода. Но он был далеко не образцовым офицером — настолько не понимал закон старшинства, что осмеливался советовать капитану, как управлять кораблём; сцена в кают-компании это доказала.
Лорч как раз собирался вызвать штурманскую рубку, когда появился Йоэль, давая понять, что совещание закончилось, и Лорч ловко свалил проблему в руки начальника.
— Корабль в состоянии готовности, — отрапортовал он бодро. — Маневрирования во время вахты не было; изменений в рабочем состоянии во время вахты не было. Я не сделал записи о курсе и координатах, сэр. Хотя, возможно, вы захотите.
— Не захочу, — мрачно сказал Йоэль. — Запишите «неизвестно». Большими буквами.
— Настолько плохо, сэр?
— Настолько плохо.
Йоэль повернулся спиной к подчинённому и методично оглядел участок неба за иллюминатором. Оно находилось в постоянном вращении, мелькая в поле зрения, пока «Терра II» вращалась вокруг своей оси, чтобы дать экипажу нечто вроде гравитации.
Лорч прочистил горло.
— Вы ничего не добились от Эклунд, сэр?
— Ну да, как же.. Мы получили абсолютные величины и расстояния до половины звёзд Галактики. — Йоэль отвернулся от иллюминатора и покачал головой. — Мы получили краткий курс римановой геометрии и очерк геодезических n-мерного пространства. Но мы не получили схемы маршрута.
Он взглянул на термометр на стене и сказал неопределённо:
— Кажется, я слышал...
Он выпрямился.
— Мистер Лорч! — взорвался он. — Мне не послышалось! Вы стравливали воздух в шлюзы!
— Ну да, сэр. Чтобы охладить корабль, — объяснил Лорч. — Сварочные горелки были...
— К чёрту сварочные горелки, Лорч! Вам никогда не приходило в голову, что мы далеко от дома?
— Да, сэр, но...
— Но вы идиот! Вы стравливаете воздух, как будто у нас его несметное количество! Вам не приходило в голову, что мы можем провести в космосе долгое время? Вы не подумали, что у нас может кончиться воздух?
Лорч уставился на него без слов. На мгновение он подумал, что его начальник сошёл с ума. Космические корабли? Космические корабли ходят от точки к точке в n-мерном гиперпространстве, ни одна точка не далека от другой — час пути, может, день. По нормативам службы «Терра II» была набита воздухом до отказа. Неужели воздух может кончиться?
— Спокойно, Сэм.
Голос плыл к Гродену из темноты. Что-то было не так, и он лежал; он хмыкнул и начал подниматься.
Рука остановила его. Голос сказал:
— Спокойно.
Он откинулся назад и ничего не почувствовал, когда падал. Всё тело онемело, только слабое покалывание там, где оно касалось того, на чём он лежал. Под наркотиком, подумал он. Голос сказал:
— Сэм, не пытайся открыть глаза. Ты меня слышишь?
Это было как заставить говорить статую, но он выдавил слово:
— Да.
— Хорошо. Ты ранен. Метеорит попал, пока мы были в гиперпространстве. Уничтожил Атлас, и что-то попало тебе прямо в глаза — капли расплавленного металла, судя по шрамам. Ты... ты слеп, Сэм. По крайней мере, пока.
— Да, — сказал он через мгновение. Вокруг глаз было очень странное покалывание.
— Может, мы сможем тебя починить, когда вернёмся на Землю. Но мы потерялись, Сэм.
Потерялись? Гроден обдумал это. Потерялись. Это не имело смысла. Конечно, если Атлас мёртв — но всё же, как они могли потеряться? Он напрягся, чтобы услышать, что говорит голос; но тот уже перешёл к другому.
Успокаивающе:
— Теперь, Сэм, будет больно. Нам нужно сменить повязки.
Он почувствовал покалывание, потом ещё покалывание другого рода, — но ничего такого, что Гроден мог бы назвать болью. А потом, внезапно и неожиданно, стало очень больно. Он попытался заговорить, но голос сказал:
— Спокойно, Сэм. Это займёт всего минуту.
Тишина и боль.
— Теперь я хочу, чтобы ты сказал мне, видишь ли ты хоть что-нибудь, Сэм. Какой-нибудь свет? Хоть мерцание, когда я провожу светом по твоему лицу?
Свет? Гроден уставился в болезненную черноту. Там не было ничего, совсем ничего — ни света, ни мерцания, ни движения. Он сказал сквозь онемевшие, покалывающие губы:
— Нет.
Голос был разочарован.
— Ладно, Сэм. Я через минуту остановлю боль.
Другой голос на фоне говорил что-то о закреплении груза к прыжку, и первый голос, который говорил с Гроденом, нетерпеливо сказал:
— Минутку.
Гроден лизнул онемевшие губы и попытался сказать:
— Что ты имел в виду — потерялись? В чём дело?
Но вышло неразборчиво. Голос сказал что-то короткое и неискренне обнадёживающее, а потом в руке возникло особое колющее покалывание, и голоса потонули в темноте.
— Закрепиться, — приказал капитан, и старший помощник передал слово по переговорным трубкам: — Закрепиться!
Один за другим отсеки доложили по своим трубкам:
— Все закреплены.
Капитан сам принял управление и вёл мостик в прыжок. Лейтенант Йоэль подстраховывал рулевого, штурман Чиккарелли с сомнением смотрел на кружащиеся звёзды, мичман Лорч торопил команду освещения, которая с кропотливой медлительностью регулировала полые фитили в ходовых лампах. Запах керосина наполнил мостик.
— Все закреплены, сэр, — доложил старший помощник.
Капитан отрывисто сказал:
— Остановить вращение.
Старший помощник отдал приказ в реакторный отсек; раздался отдалённый лающий грохот, и все на мостике, как колосья под ветром, пошатнулись и выпрямились. Кружащиеся звёзды за иллюминатором рывком остановились, когда корабль выровнялся по оси.
Лорч быстро огляделся. Хронометры заведены и синхронизированы; керосиновые лампы горят ярко. Он отдал честь старшему помощнику и доложил, что всё в порядке. Старший помощник серьёзно кивнул и передал слово капитану — всего в ярде от него.
Капитан сказал:
— Поднимай нас, Хэл.
— Есть, сэр. Цепи номер один разомкнуты!
Вахтенный офицер передал в переговорную трубку:
— Цепи номер один разомкнуты!
Мигнуло, и внезапно все люминесцентные лампы погасли. Только керосиновые лампы освещали мостик — и весь корабль.
— Номер два разомкнут, — сказал старший помощник.
— Разомкнуть номер два! — эхом отозвался Йоэль в трубку.
По всему кораблю отдалённый гул моторов, вентиляторов, холодильников, усилителей и горелок стих и умолк.
— Главные рубильники разомкнуты.
Это была всего лишь предосторожность. Всё течение электрическиго тока на корабле прекратилось; однако на случай, если что-то где-то ещё потребляет энергию, сами магистрали были разомкнуты. «Терра I» преподала этот урок очень хорошо: поток электронов и гиперпространственное поле не смешиваются.
Старший помощник, посеревший от напряжения, сказал:
— Приготовиться к прыжку.
— Приготовиться! — пропел Йоэль в трубку генераторного отсека.
Далёкий стон нуклеофоретических генераторов встряхнул всех на корабле; даже на мостике они чувствовали их субзвуковой скрежет и слышали рокот дизелей, которые их приводили в движение.
Старший помощник быстро сканировал свою панель приборов, губы его двигались. Все на мостике видели, как двигаются его губы, и знали, что он делает: убеждается, что запомнил показания. Оказавшись в гиперпространстве, он не то чтобы не смог бы их прочитать, но это было бы ненадёжно.
У стола с тактильными картами, где должен был стоять Небесный Атлас, стояла регистратор Нэнси Эклунд, положив пальцы на впадины и выступы, в которых были закодированы данные курса. Как и старший помощник, она делала всё возможное, чтобы их запомнить, до того как зрение станет ненадёжным и приборы начнут лгать; это был её последний шанс увидеть всю картину.
Старший помощник не сводил глаз с больших хронометров. Когда секундная стрелка коснулась верхней точки, он сказал:
— Прыжок!
Далеко внизу дизели запротестовали, когда генераторы включились. Корабль замерцал и засветился. Откуда-то раздался высокий, тонкий писк. За иллюминатором звёзды мигнули и и завертелось в невиданных узорах.
И на другом конце корабля, в лазарете, лейтенант Гроден пронзительно закричал.
Мичман Лорч попытался закрыть глаза, но огненные спирали оставили тёмные пятна на сетчатке. Он моргнул, чтобы смахнуть мелькающие остаточные образы. Когда он открыл глаза снова, образы исчезли, и змееобразные линии света яростно бились в иллюминатор. Змееобразные линии исчезли, и перед ним лежала Земля — зелёная и зовущая.
Это была всего лишь иллюзия, но иллюзия, которую весь мостик увидел одновременно. Лорч отвёл взгляд и услышал голос Нэнси Эклунд, монотонно повторяющей координаты курса, которые должен был повторять старший помощник.
Иллюзия — только голоса были реальны. Это было связано со скоростью света и частичными векторами излучения и нулевой полярностью, подумал Лорч сквозь изумление; но слова ничего не значили, когда реальность была перед глазами.
Скорость света становилась бесконечной и конечной одновременно, мучительно медленной и неизмеримо быстрой. Свет, пляшущий на внешней поверхности иллюминатора, наконец пробился к ним; движение казалось быстрым, медленным, обратным — не имеющим ничего общего с реальностью.
Он видел невозмутимого капитана, застывшего как бронзовая статуя, — но так ли это? Или эта неподвижная металлическая фигура на самом деле носится по мостику, а то, что видят глаза Лорча, — лишь образ расколотой секунды, пойманный и пригвождённый? Он видел штурмана Чиккарелли, мечтательно парящего в ярде над полом; это была иллюзия и символ, ибо маленькие магниты в их обуви делали это невозможным. Но какая реальность стояла за этим образом?
Свет и электроны. В гиперпространстве они лгали.
— Номер шесть, номер десять, — монотонно повторял старший помощник, вторивший библиотекарю. — Полный реверс.
Голоса не лгали; более грубые физические явления были невосприимчивы к искажению риманова континуума. Только то, что они слышали, было реальным. То, что Нэнси Эклунд ощущала пальцами, было реальным. Лорч видел, или ему казалось, что видел, как старший помощник щупает пульс на своей руке, отсчитывая периоды работы двигателей по ударам сердца.
Хронометр с пружинным заводом на другом конце мостика был ясно виден и, несомненно, показывал правильное время. Но свет, несший его послание, мог лгать, а пальцы, касавшиеся пульса, — нет.
— Отключить двигатели! — прогудел старший помощник.
Корабль замер. Это было то, что Чиккарелли, старший помощник и старик разработали — без Атласа, без Гродена, — работая только по своим воспоминаниям о курсе, который привёл их на орбиту метеорита, и по отрывочным записям, которые сделал сам капитан.
Если бы они запомнили всё с эйдетической точностью Эклунд или Атласа; если бы каждый компонент у них был правильный и они смогли бы удержаться на курсе нужное время, прежде чем остановить полёт, они могли бы — могли бы — выйти туда, откуда начали, и затем легко найти дорогу домой.
На мостике было движение и активность, пока они ждали; и Лорч заметил, что Чиккарелли скинул туфли, чтобы подняться достаточно высоко над стальным полом и коснуться стрелок хронометра. Если он сейчас парил, подумал Лорч, это была не ложь света. А то, что он видел мгновение назад, было образом настоящего, полученным до того, как оно было отправлено?
Они ждали и задавали себе такие безумные вопросы, пока «Терра II» шла по сложной кривой, считавшейся в гиперпространстве прямой, а старший помощник задумчиво отсчитывал удары своего сердца.
Затем:
— Полный вперёд, один, четыре, пять, главные, — отрывисто сказал старший помощник.
Корабль рванулся и задрожал.
И потом всё кончилось, и они «спустились» из гиперпространства «вниз» в нормальное пространство-время, которая содержала их собственное солнце и их собственную планету. Насколько могли, они вернулись назад используя каждый известный им компоненту своего курса. И они вышли.
Они молча уставились на звёзды, пока капитан бодро не сказал:
— Отбой! Определите положение, мистер Чиккарелли!
А внизу, в лазарете, маленький Конбой, снова способный доверять своему зрению, быстро собирал шприц. Но когда он повернулся к своему пациенту, он увидел, что это не нужно; Гроден, который бормотал и кричал на протяжении всего прыжка в гиперпространство, снова был без сознания.
Чиккарелли отложил свои счёты.
— Положение не определено, сэр, — хрипло сказал он капитану. — Мы проверили все все звёзды до третьей величины.
Подбородок старика поднялся на градус дуги, но это было всё.
— Хорошо, — сказал он. — Продолжайте.
— Мы попробуем, сэр, — пообещал Чиккарелли. — Я займусь тусклыми звёздами.
Капитан кивнул и пошёл назад на мостик осторожными, размеренными шагами. Коммандер Бродерик сменил его, поднявшись из хирургического кабинета. Он оглянулся вслед капитану, входя в штурманскую рубку.
— Будь я стариком, — задумчиво сказал он, — я бы всё ещё был здесь.
— Может, поэтому вы и не старик.
Чиккарелли устало наклонился через плечо своего помощника-оператора, чтобы просмотреть предварительные записи.
— Возможно, — согласился Бродерик. — И всё же что он будет делать на мостике? Пройдёт через ту же процедуру снова? Совершит ещё один прыжок и посмотрит, где мы выйдем? Может сработать, не отрицаю. При бесконечном времени, бесконечном топливе и паре других бесконечностей рано или поздно мы выйдем прямо посреди Бруклинской военно-морской верфи.
— Расскажите ему о своих бедах, — коротко сказал Чиккарелли. — Как Гроден?
— Будет жить. Если кто-нибудь из нас выживет.
— Шансов почти нет, док, — сказал Чиккарелли, забирая у оператора записи наблюдений.
Капитан в душе согласился бы с Чиккарелли. Он шёл твёрдо и прямо по коридорам к мостику, отмечая возможности одной частью мозга, в то время как другая глубинная область, которую можно было бы назвать «офицерской зоной», тщательно фиксировала состояние корабля.
Запасы топлива и продовольствия переживут воздух; а лазарет Бродерика был в полном хаосе. Без данных Атласа и навыков Гродена на мостике потребуется чудо, чтобы вернуть их домой; а космонавт второго класса Керкам был не по форме одет.
Женские каюты нуждались в полировке пола; а разум трехмерного существа не мог по определению постичь геодезические риманова пространства. Это был метод проб и ошибок, подкреплённый записями. И всё, на что можно было надеяться, — это повторить курс, который однажды привёл тебя куда надо. Это, размышлял он с лёгким отвращением, был никудышный способ управлять космическим кораблём.
Регистратор Эклунд, нырнувшая в женскую секцию за несколько ярдов до капитана, со вздохом сказала своей соседке по койке:
— Слава богу! Я думала, он сюда войдёт!
— Тяжело пришлось на мостике? — сочувственно спросила соседка.
— Не в этом дело. Но он холоден как рыба, Джулия. Он просто стоял там, не выглядя испуганным или ещё каким-то, а всё время мы шли прямо в... прямо бог знает куда. Он не знает, что делать, — добавила она с горечью. — Никто из них не знает.
— Думаешь, мы потерялись?
— Думаю? Милая, я это знаю. — Она села и пожаловалась: — У меня голова болит.
— Не удивлюсь, — тепло сказала соседка. — Давай я принесу тебе чашку чая.
Нэнси Эклунд с сомнением сказала:
— Думаешь, стоит? Каждый раз, когда кипятишь воду, это ещё немного тепла. И...
— Позволь мне об этом беспокоиться, — сказала Джулия. — Ты важный человек на этом корабле, и тебе нужно держаться в форме.
Библиотекарь легко дала себя уговорить, хотя у неё было подозрение, что у соседки есть пара скрытых мотивов. Но голова у неё действительно болела, и она устала.
И это была правда, что на мостике во время прыжка она была едва ли не самым важным человеком на борту.
Но эта была та обязанность, которую Нэнси ненавидела, важная она или нет. Она благодарила судьбу, что большую часть времени находилась в состоянии транса и не могла наблюдать, что искажения гиперпространства делают с её собственной внешностью. Но это была кропотливая, изматывающая работа, даже в трансе. Часть её неизбежно просачивалась на сознательный уровень, как бы искажена она ни была, и ей снились сны о гиперпространственных курсах, координатах и точках триангуляции.
Джулия вернулась с чаем, и Нэнси Эклунд сказала:
— Прости, что вечно жалуюсь. Видит Бог, это не хуже того, что мы могли ожидать. Мы знали, что это опасно, когда записывались.
— Но мы не знали, что будем обливаться потом до смерти, Нэнси! Мы не ожидали этого вечного «зажечь ли свет, сварить ли кофе». Честно, я не так боюсь умереть, как боюсь, что меня заедят до смерти одной маленькой неприятностью за другой!
Она испытующе взглянула на другую девушку и сменив тон сказала:
— Полагаю, ты сильно устала...
Нэнси Эклунд села и уставилась на неё.
— Джулия! Ты же не можешь хотеть, чтобы я продолжила эту ужасную историю.
— Если ты не в состоянии, — смиренно сказала соседка. — Но это убивает время — если ты не слишком охрипла.
— Ну, нет. — Нэнси отпила чаю. — Я принимала информацию, а не передавала, — сказала она профессионально. — Если ты действительно хочешь...
— Индекс! — торжествующе сказала Джулия, не дожидаясь, пока она передумает.
Когда Нэнси Эклунд по кодовому слову погрузилась в транс, Джулия поймала чашку чая, до того как он успел пролиться.
— Художественная литература! — сказала она и назвала имя автора, название и главу детектива, который «читала». Она устроилась поудобнее, когда библиотекарь подхватила историю.
Это, сказала себе Джулия, не так уж и важно. В конце концов, Нэнси и всем остальным нечего было делать, пока гении навигации и вычислений не выяснят, где они находятся. А это, вероятно, займёт дни.
Но она ошибалась. В кают-компании коммандер Бродерик сидел над чашкой кофе, вполглаза наблюдая за игрой в бридж, когда вошёл Чиккарелли. Он выглядел усталым; он даже не стал ждать, пока кто-нибудь спросит; он сам вызвался:
— Да, у нас есть координаты. Они неутешительны.
— Далеко? — с надеждой спросил один из игроков.
Чиккарелли кивнул, не улыбаясь.
— Далеко. Мы определились по триангуляции внегалактических туманностей, что даст нам представление. Я насчитал, — он взглянул на них из-под бровей, — больше пятнадцати тысяч световых лет от Солнца.
Мичман Лорч взял карты и автоматически начал их раздавать; делать было особо нечего. Но мысли его были совсем не на бридже.
Пятнадцать тысяч световых лет от Солнца.
В гиперпространстве, подумал он, это могло быть путешествием всего в несколько минут. За пределами трёх измерений, в которых люди живут своей обычной жизнью, расстояния — дело космического каприза. Альдебаран и Бетельгейзе в гиперпространстве могут почти касаться друг друга; Луна и Земля могут быть бесконечно далеки.
Лорч, невидяще уставившись на свои карты, облизнул губы. Они крейсировали в гиперпространстве несколько часов фактического «прыжкового» времени, прежде чем ударил метеорит. И оказались в тысяче световых лет от Земли. Они шаг за шагом вернулись по тому же курсу, насколько это было возможно — и их новое положение оказалось в пятнадцать раз дальше, чем до прыжка .
Такова природа гиперпространства. Линия A-B в ньютоновой вселенной может быть больше линии A-B в римановой или может быть меньше, но она никогда не бывает такой же. И расстояния, подумал Лорч смутно, могут даже не быть коммутативными; A-B плюс B-C может быть не тем же, что B-C плюс A-B. Вот почему Атлас, с его бесконечными сохранёнными контрольными точками и координатами, занимал место на мостике...
— Ставка, ради бога, — нетерпеливо сказал кто-то.
Лорч встряхнулся.
— Простите, — сказал он, сосредоточившись на картах. — Слушайте, не становится ли жарко?
Никто не ответил.
Они не ответят, подумал коммандер Бродерик, опускаясь к чашке холодного кофе. Жарко? Конечно, становится жарко. Не голод, не жажда, не удушье — жара. Вот враг космонавта, вот что убьёт их всех. Каждый раз, когда кто-то из экипажа делает вдох, углерод в его теле окисляется и выделяет тепло. Каждый раз, когда реактивные двигатели выбрасывают пламя, тепло просачивается из труб в каркас корабля. Каждый раз, когда дизели, приводящие в движение нуклеофоретические генераторы, кашляют и вращаются, или повара жарят яйцо, или космонавт закуривает сигарету, выделяется тепло.
Возьмите горячую кочергу, задумчиво подумал Бродерик. Вы увидите, как она раскалена докрасна и теряет тепло таким образом — это излучение. Вы можете помахать ею в воздухе и позволить ветру унести тепло — это конвекция. Или вы опустите её в ведро с маслом — это теплопроводность. И это единственные способы, существующие в ньютоновом пространстве или в римановом, отнять тепло у одного тела и передать его другому. А в вакууме последние два не работают из-за отсутствия материи.
Излучение сработало бы, подумал Бродерик. Жаль, что мы не раскалены докрасна.
Если бы они имели температуру в тысячу градусов, то остыли бы довольно быстро. Но при температуре около 20® по Цельсию — в среднем по корпусу «Терры II» — излучение было ничтожным. Внутренние источники давали больше тепла, чем уходило через излучение, — и корабль медленно нагревался.
Прошло много времени, вспомнил Бродерик, с тех пор как он слышал шипение расширяющегося воздуха. Вот как справляются с жарой. Из герметичных отсеков корабля стравливают воздух, расширяясь, воздух охлаждается и отбирает тепло у корабля. Воздух пополняют из баллонов высокого давления, а в баллонах более чем достаточно воздуха для любого мыслимого гиперпространственного путешествия, поскольку ни одно из них не может продлиться больше нескольких недель. И дело с концом.
— Сэр, — сказал голос, и Бродерик понял, что голос уже говорил это раньше. Это был посыльный, почтительно отдавший честь.
— Что такое? — проворчал он.
— Помощник хирурга Конбой, — чётко отчеканил посыльный, — спрашивает, не спуститесь ли вы в лазарет. Лейтенант Гроден буянит.
— Хорошо, хорошо, — сказал Бродерик и махнул посыльному уйти. Гроден, подумал он, какой смысл беспокоиться о Гродене? Он сварится так же, как и любой из нас, в этом прекрасном приключенческом гиперпространственном круизе, который не может продлиться больше нескольких недель.
— Ты побил мою взятку! — взвыл партнёр мичмана Лорча, когда хирург уходил. Лорч моргнул и уставился на карты.
— Простите, — сказал он автоматически, потом наклонился и посмотрел ближе. — У меня только две карты, — сказал он. — Почему у «болвана» всё ещё пять карт?
Регистратор Эклунд восприняла это как шутку. Она посмотрела на себя в зеркало и сказала Джулии:
— По-моему, вполне мило. Не понимаю, почему мы так не ходим всё время.
— У тебя фигура подходящая, — мрачно сказала Джулия, сравнивая свою приземистую фигуру с фигурой подруги. Эти казённые купальники тоже не особенно льстили, сказала она себе с досадой, в глубине души зная, что ткань никогда не была соткана так, чтобы льстить её фигуре так, как фигуре Нэнси Эклунд.
— Купальники, — раздражённо сказала она. — О, зачем я только подписалась на это?
Эклунд похлопала её по руке и бодро вышла в коридор. Мужчины из экипажа к тому времени тоже носили плавки. Она чувствовала себя скорее на каком-то переполненном пляже, чем на борту «Терры II». Разве что было очень жарко.
Не только форма была изменена до минимума, но и в распорядке корабля произошли другие перемены. Например, корабль больше не раскручивали для гравитации. Обувь на магнитной подошве теперь выдавали всем, потому что раскрутка корабля требовала ракетной мощности, а ракетная мощность означала больше тепла, от которого они не могли избавиться. Магнитные ботинки были ничего, но требовали определённой концентрации, чтобы помнить: пятка-носок-наклон, пятка-носок-наклон, вроде согнутого семенящего бега, который когда-то прославил Гручо Маркс.
Она вбежала пригнувшись в каюту капитана, отдала честь и заняла своё место. Это становилось немного утомительным, подумала она отстранённо. Казалось, они хотели записать в её мозг всё, что кто-либо говорил, и никто не делал и вдоха, не потребовав, чтобы ему прочитали обратно какую-то часть сохранённой информации. И всё же, когда она записывала, она фактически спала; просыпалась слегка отдохнувшей, хотя это были какие-то путаные сны.
Она рассеянно задалась на мгновение вопросом, что же она на самом деле знает — в той части своего разума, где хранились записи, той части, которая была доступна только посторонним по предъявлении кодовых слов и никогда — ей самой.
Но к тому времени прибыли остальные офицеры, и капитан отрывисто сказал:
— Записи.
И она откинулась назад. Не совсем назад — ровно настолько, чтобы естественное напряжение в больших мышцах спины и бёдер достигло точки равновесия, — и в невесомости неподвижного корабля её спящее тело, удерживаемое магнитами у ног, парило, как Гроб Магомета, над креслом.
Мичман Лорч почувствовал на себе взгляд капитана и поспешно отвёл глаза от библиотекаря. Хорошенькая девчонка, впрочем, подумал он; эта история с раздеванием имела свои преимущества. Жаль, что остальные женщины в экипаже не такие, как она.
Совещание длилось час по хронометру, как и каждое совещание каждого из предыдущих одиннадцати дней. И оно достигло столько же, сколько его одиннадцать предшественников.
— Итак, подведём итог, — яростно сказал капитан. — Первое: мы не можем прыгнуть домой, потому что не знаем дороги; второе: мы не можем долететь домой на двигателях через обычное пространство, потому что у нас нет топлива и воздуха; третье: мы не можем оставаться на месте, потому что изжаримся. Так?
Старший помощник сказал:
— Так, сэр. Но мы могли бы сесть на другую планету.
— На ближайшую планету? — Капитан обдумал это. — Как насчёт этого, Чиккарелли?
Штурман пожал плечами.
— Если мы сможем найти одну, сэр. Я бы сказал, шансы плохие. У нас очень мало топлива в запасе. Каждый прыжок расходует немного, и — ну, если мы выйдем из прыжка в пределах, скажем, одной десятой светового года от обитаемой планеты, почти в относительном покое относительно неё, мы могли бы дотянуть. У нас, может, один шанс на тысячу.
Коммандер Бродерик сказал:
— Сэр, это просто дикая мысль, но предположим, мы сделаем одну из тех вещей, которые они вечно делают в кино, знаете? Заморозим весь экипаж корабля в состоянии анабиоза. Полагаю, я мог бы соорудить что-то подобное из медицинских запасов, если бы только удалось понизить температуру достаточно...
— Вот именно этого мы и не можем, — сказал капитан.
— Да, сэр, — согласился Бродерик. — Но если бы мы это сделали, мы могли бы стравить много воздуха — может, достаточно, чтобы охладить корабль. Если бы никто бы не дышал. И мы могли бы соорудить какой-нибудь сигнал на случай, когда доберёмся. Неважно, если пройдут годы — даже века; был бы вакуум, и никакой порчи образцов — то есть ничего с нами не случится.
Чиккарелли упрямо сказал:
— Невозможно. Опять вопрос относительного покоя. У нас недостаточно топлива, чтобы болтаться. Предположим, мы нашли Солнце и направились прямо к нему. К тому времени, как мы доберёмся, где оно будет и как быстро будет двигаться, в каком направлении? Может, вы можете сказать. Я — нет.
Бродерик уныло поплёлся обратно в свой лазарет, и санитар, которого он оставил, с облегчением поднял глаза.
— Это Гроден, сэр, — сразу сказал он. — Он буянит.
Мичман Лорч, шедший за Бродериком, замялся в дверях.
— Буянит? — потребовал Бродерик.
— Да, сэр. Я ввел ему ещё одну иглу, но она не подействовала. Полагаю, это был бред, сэр. Три ампулы...
Они затихли, когда они зашли внутрь. Лорч устроился поудобнее снаружи — нелёгкая задача в невесомости, особенно если ты офицер и заботишься о приличном виде.
Два медика отсутствовали долго, и когда коммандер Бродерик вышел снова, он выглядел обеспокоенным.
— Прости, Лорч, — извинился он. Он нащупал кофейник на маленькой плитке и поморщился. — Хочешь?
Лорч покачал головой.
— Слишком много возни.
— Не виню тебя.
Но Бродерик осторожно выдавил пару унций кофе в прозрачную пластиковую колбу, добавил туда сахар и сливки, покрутил колбу большим пальцем у отверстия, чтобы размешать, отпил глоток.
— Мне это не нравится, — мрачно сказал он над кофе. — У Гродена назревает серьёзное повреждение, с которым мне не справиться.
Лорч с любопытством спросил:
— Какое повреждение?
— Внутри головы. Мне пришлось сказать ему, что зрение будет потеряно, если мы не доберёмся до глазного банка в течение десяти дней. Зрительные нервы, Лорч, — глаз можно вставить, но как только нерв дегенерировал, его не заменить. И он воспринял это тяжело.
— Кричал, буянил?
— Хуже, — сказал Бродерик. — Он не сказал ни слова. Теперь я знаю, что этот человек страдает; шрамы вокруг глаз довольно ужасны. Я дал ему пару таблеток, чтобы отключить нервные центры, но Конбой нашёл их под подушкой. Гроден не стал их принимать и не издавал ни звука — пока не заснул, а тогда чуть не разбудил весь корабль. Конбой, должно быть, дал ему уже пятьдесят ампул — слишком много. Но мы не можем допустить, чтобы он кричал. Он наказывает себя, Лорч.
— За что?
— Кто знает, за что? Если бы я мог прогнать его через ЭЭС, я бы, может, и выяснил. Но как ты запустишь электроэнцефалоскоп на такой посудине? Счастье, что мне вообще разрешили рентген.
Лорч сказал чуть суховато:
— Что делали врачи, пока у них не было этих штуковин? Стреляли в пациентов?
Это заставило Бродерика задумчиво посмотреть на него.
— Нет, — сказал он через секунду. — Конечно, нет. При удаче я мог бы провести вербальный анализ, и я мог бы вытащить кое-что важное из этого мутного омута месяца через четыре-пять. Вот что делали, пока не появился ЭЭС. А теперь давай займёмся делом, мистер.
Они вдвоём принялись за опись медицинского шкафа Бродерика, потому что хотя идея погрузить весь экипаж корабля в анабиоз была нелепой, невозможной и к тому же противоречащей уставу — что ещё оставалось?
А жара всё росла.
Даже Гроден это чувствовал.
Он попытался спокойно позвать того, кто был рядом:
— Пожалуйста, сделайте, что я прошу. Верните всё как было, пожалуйста. Пожалуйста, сделайте это!
Он говорил это много раз, по-разному. Но язык его был чёрным бархатом, а рот — огромной пещерой; он не чувствовал слов, не чувствовал языка о щёки или зубы. Это иглы, которыми его всё кололи, сказал он себе.
— Пожалуйста, — сказал он, — больше никаких игл.
Но его не слышали.
Гроден расслабился. Он заставил себя расслабиться, но это было нелегко. Что-то было совсем неправильное с телом; в некоторых местах болело, в некоторых — ничего не чувствовало, и — были ли те ощущения у пояса, плеч и ног прикосновением ремней? Он не мог сказать.
Он лежал на спине, в этом он был почти уверен. По крайней мере, голоса, казалось, доносились из точек в плоскости его тела, насколько он мог их определить. Но если он лежал на спине, спросил он себя, почему он не чувствует давления на спину? Или давления где угодно? Мог корабль быть в свободном падении всё это время? Невозможно, сказал он себе.
Он попытался расслабиться.
Главное — не паниковать. Если ты физически расслаблен, ты не можешь паниковать. Этому их учили в академии, и это было правдой. Только они не учили обратному, подумал он с горечью; они не сказали, что когда ты в панике, расслабиться невозможно.
Нет. Не так надо к этому подходить, сказал он себе. Расслабься. Займи ум — чем-нибудь. Ну, займи ум чем-нибудь. Например, проведи инвентаризацию.
Первое: жарко. В этом нет сомнений.
Второе: что-то давит на его тело в разных точках. Похоже на ремни.
Третье: голоса приходят и говорят с ним. Проклятые лживые голоса, которые... Он вовремя себя остановил.
Четвёртое, сказал он себе, четвёртое: кто-то всё время втыкает в меня иглы.
Именно иглы, подумал он с тоской, делают всё остальное таким плохим. Может, иглы и вызывают всё остальное. С трусливой надеждой он сказал себе: конечно, иглы; они пичкают меня наркотиками; естественно, у меня галлюцинации. Кто бы не...
Он задался вопросом, плачет ли он.
Конечно, если эти лживые голоса, по какой-то случайности, говорили правду, то он не мог плакать. Потому что у него не было бы глаз, чтобы плакать. И, сказал он себе резонно, не было большого сомнения, что голоса правдоподобны. Он был ранен где-то вокруг глаз; он чувствовал боль, и она была слишком сильной и конкретной, чтобы быть нереальной. Это было раньше — как давно, он не мог себе представить, — когда иглы были лишь иногда, и даже если у него были небольшие трудности с движением и речью, он всё ещё полностью владел своими способностями.
Ладно, подумал он. Значит, я был ранен вокруг глаз.
Но остальное — это была проклятая ложь. Он даже верил в это какое-то время — когда голос-Бродерик сказал с лицемерным сочувствием, что он не сможет ничего видеть, никогда, если они не добудут ему новые глаза мертвеца из глазного банка на Земле. Это был удар, но он поверил. Пока, напомнил он себе торжествующе, он не увидел! Увидел так же ясно, как знал, что голоса лгут, — вот тогда он начал подозревать существование всего этого ужасного, бессмысленного заговора.
Но они не могли его слышать, потому что они не останавливались и брались за очередную иглу; он это чувствовал. Яростно он боролся, чтобы оттолкнуть чужую руку, заставить онемевшие губы двигаться, чёрный бархатный язык говорить:
— Пожалуйста…
На мостике капитан пристально смотрел на незнакомые звёзды. Уже то, что он вообще находился на мостике в то время, когда корабль никуда не летел и нечего было делать, кроме рутины, говорило о его душевном состоянии.
Он наклонился вперёд в своём кресле, резким движением отцепил маленькие магниты, вшитые в пояс его плавок, и пошёл через мостик, ставя ногу с пятки на носок. Маленькая женщина-регистратор, Эклунд или как её там, смиренно стояла в углу, ожидая, когда он скажет, зачем вызвал её. Но, признался себе капитан, беда была в том, что он и сам точно не знал, зачем. И, в конце концов, почему он должен знать? Было так чертовски жарко...
Отставить такие разговоры, сказал он себе. Он сказал:
— Эклунд! Индекс.
Глаза девушки закрылись, как захлопнувшаяся шторка.
— Принимай, — приказал капитан старшему помощнику. — Прогони её ещё раз через римановы конфигурации. Мы выудим из неё всё, что есть.
И они это сделают, знал он. Потому что уже сделали.
И ничего из этого не помогло.
Хорошо что космические корабли не красят, сказал себе мичман Лорч, обливаясь потом. Иначе его наверняка отправили бы командовать чисткой краски.
«Терра II» была сварена из некрашеного металла, цвет был частью самого сплава, так что его команда вычищала ворс из фильтрующих ловушек в воздушных циркуляторах. Работа для идиотов, спланированная кретинами: шести людям требовалось пять часов, чтобы разобрать воздушные магистрали и распределительные коробки, пять минут, чтобы выдуть собравшийся ворс на электростатические накопители, и ещё пять часов, чтобы собрать всё обратно. Был альтернативный метод — выжечь их начисто дугой высокого напряжения; на это уходило чуть меньше трёх секунд на одного человека. Но это, постановил старший помощник, означало тепло.
А тепло было врагом.
Конечно, был и третий вариант — оставить ворс в фильтрующих ловушках нетронутым. Это вообще не производило бы тепла. Но это также не отнимало времени и не занимало персонал, а это были решающие доводы против него в глазах старшего помощника. Немного ворса в фильтрах не могло сколько-нибудь заметно повлиять на работу корабля, но бездельничающие люди могли повлиять очень сильно.
— Живее, — прорычал мичман Лорч.
Люди даже не взглянули на него. Лорч смущённо огляделся. Как офицер, он и раньше совершал инспекционные обходы в помещениях женщин рядового состава, но не мог отделаться от ощущения, что он не на своём месте, и от лёгкой тревоги.
Та девушка, регистратор — Эклунд её звали, — монотонно читала все части «Сирано де Бержерака» аудитории в дальнем конце салона, и куски прощания Сирано с Роксаной то и дело примешивались к мыслям Лорча.
Это не имело значения; он всё равно не думал ни о чём полезном. Ни он, ни кто-либо другой на «Терре II», сказал он себе с горечью. Пятнадцать тысяч световых лет. Свет, доходивший до них от Солнца — какой слабый и бледный! — был когда-то ярким летним солнцем, что било в кожаные шатры неолитического человека, ползущего на север за отступающим льдом. А свет от ближайших звёзд за обшивкой «Терры II», напротив, упадёт на Землю, достигшую невообразимых высот, планету титанов мысли...
— Мистер Лорч, — повторял кто-то настойчиво.
Мичман встряхнулся и сфокусировался на космонавте, покачивавшемся перед ним.
— А?
— Мы закончили, — повторил человек. — Всё собрано обратно. Фильтрующие ловушки, — пояснил он.
— А, — сказал мичман Лорч.
Он смущённо взглянул на женщин в дальнем конце салона, но те были поглощены любовной историей Ростана. От них доносился шёпот сплетен: «...и вот я сразу поняла, что кто-то на меня смотрит. Ну, я вызвала дежурного офицера, и мы обыскали всё, но...»
Мичман Лорч прочистил горло.
— Хорошо, — рассеянно сказал он. — Свободны.
Он повернулся спиной к наряду и двинулся по коридору в сторону лазарета.
Если он вернётся на мостик, старик найдёт для него работу; если он пойдёт в кают-компанию, старший помощник найдёт повод отправить его к старику. А его собственная каюта была ужасно, душно жаркой.
Он обратился к корабельному хирургу:
— Сколько, по-вашему, мы ещё протянем в такой жаре?
Коммандер Бродерик раздражённо сказал:
— Откуда мне знать? От жары вы не умрёте, это точно. Будут другие вещи, которые наступят раньше — удушье, жажда, может, даже голод.
Лорч задумчиво посмотрел на медика. Бродерик выглядел измотанным: красные глаза, лицо в морщинах тревоги и усталости. Под его короткими шортами виднелась мертвенная белизна кожи; это была кожа старика, а Бродерик, при всей своей ежегодной сдаче экзамена на годность, приближался к старости.
Лорч сказал мягче:
— Полагаю, вам достаётся со всех сторон.
— Господи, ещё как! — отрезал хирург. — Половина экипажа сегодня перебывала здесь — мелкие хвори вроде потницы и головокружений. Головокружений! Как, чёрт возьми, можно не иметь головокружений? Из женского отсека ходят и ходят. Если не антиперспиранты, то солевые таблетки; если не солевые таблетки, то спирт из корабельного склада для растираний.
Он дрожащей рукой провёл по глазам.
— И в довершение всего, — сказал он, — вон он.
Он указал на внутреннюю камеру лазарета. Лорч, прислушавшись, услышал хриплое дыхание ослепшего Гродена.
Из переговорной трубки раздался пронзительный свист, затем жестяной голос с мостика:
— Коммандер Бродерик! Капитан просит вас немедленно явиться на мостик.
Хирург моргнул и выругался.
— Как, чёрт возьми, я это сделаю? — потребовал он. — Двое моих санитаров выбыли с тепловым истощением, а двое других работали всю ночь. Ладно, я поднимусь на мостик. Предположим, случится беда? Предположим, Гроден снова начнёт буянить?
Он нерешительно уставился на переговорную трубку.
Лорч задумчиво сказал:
— Послушайте, коммандер, может, я присмотрю за ним для вас?
Это была отличная идея. Бродерик отправился на мостик, а Лорч, поспешно проинструктированный о простой задаче — всадить новую иглу в руку Гродена, если тот покажет признаки беспокойства, — осторожно попрощался с ним и подождал, пока тот скроется из виду, прежде чем, насвистывая, опуститься на колени перед шкафом с аварийными медикаментами.
Бродерик подал ему идею. И, сообщил он себе блаженно мгновение спустя, это была хорошая идея. Растирание спиртом! Почему он сам до этого не додумался?
Он почти не заметил, что тяжёлое дыхание Гродена изменило тон и характер. Теперь оно почти складывалось в слова.
На мостике капитан инструктировал офицеров корабля — всех, кроме Гродена, лежавшего в лазарете, и Лорча, которого, как согласился капитан, можно было без труда освободить, чтобы присматривать за Гроденом, — относительно того, что в его уме называлось «Проектом Отчаяния». Инструктаж не занял много времени, потому что это было единственное, что им оставалось делать, и каждый на корабле это знал.
— У нас есть, — точно сказал капитан, — запас чуть меньше сорока минут работы ракетных двигателей на стандартной тяге. Это поднимет общую температуру до шестидесяти градусов, плюс-минус градус по лучшей оценке инженерной службы. И это максимум, который может выдержать человеческое тело — верно, Бродерик?
Хирург быстро перевёл в шкалу Фаренгейта; около ста сорока градусов.
— Верно, сэр, — сказал он. — Если мы сможем выдержать столько, — неохотно добавил он через мгновение. — На Земле такая температура бывает в паре мест — в районе Мёртвого моря, Адена, в таких местах. Но это не постоянная жара; после темноты она значительно падает.
Капитан мрачно кивнул.
— Будем надеяться, — сказал он, — что мы выберемся отсюда, прежде чем достигнем шестидесяти градусов. Если нет — что ж, по крайней мере мы не умрём от голода или удушья. Вы понимаете, господа, что шансы против нас. Я сказал лейтенанту Чиккарелли, что это шанс один на миллион. Он сказал, что я оптимист. Но один шанс на миллион, или на миллиард, или какое бы там ни было число, лучше, чем никакого шанса. Вы все согласны?
Ответа не было. Капитан продолжил:
— Прежде чем мы прыгнем, полагаю, ни у кого нет идеи получше?
Ни у кого не было.
— Благодарю. Тогда, господа, если вы займёте свои места, мы приступим к делу. Приготовиться к прыжку.
Капитан занял своё место с видом благодушной отстранённости. Не дело капитана — принимать управление кораблём при совершенно рутинном манёвре. Он одобрительно наблюдал, как старший помощник привёл корабль в состояние готовности, затем в состояние ожидания, затем прошёл по контрольному списку, завершившемуся «прыжком» в гиперпространство.
Капитан был образцом невозмутимого, наблюдательного командного офицерства, но за невозмутимым лицом взбудораженный ум выдавал ужасные расчёты.
Задумайся о Галактике, думал он про себя; сто тысяч световых лет в поперечнике, возможно, сорок тысяч по оси. Назовём её фигурой в форме линзы объёмом в триста триллионов световых лет. Скажем, их радиус крейсирования в обычном пространстве — в пределах одного светового года; это означало, что шансы выйти случайно в пределах крейсерской досягаемости от Земли — не один на миллион, не один на сто миллионов, не один на миллиард...
Это был один шанс на триста триллионов.
Капитан довольно легко жонглировал числами в уме. Они были абсолютно бессмысленны, слишком велики, чтобы быть понятыми или внушать страх.
Вот он, прекрасный Главный Узор.
Гроден лежал напряжённый и испуганный, видя его. Прошло много времени с последней иглы; по единственным часам, которые у него были, — по ударам сердца — прошло больше двух часов с тех пор, как он обнаружил, что снова может двигать губами и пальцами. Он лихорадочно гадал почему; и не смел ни говорить, ни двигаться после первых проб из страха снова навлечь иглу. Но теперь он знал.
Вот Главный Узор. Он медленно просканировал его во всех частях. Вот гигантское звёздное скопление Геркулеса; а вот мостик «Терры II»; вот толстый красный диск Бетельгейзе; а вот душевая женского отсека рядового состава. Он воспринимал упорядоченные ряды созвездий так же легко, как отмечал, что Бродерика нет в лазарете, а на его месте молодой мичман Лорч с измученным выражением цепляется за стойку. Они были в гиперпространстве. Бродерик был на мостике. Лорч остался за главного, и ему не пришло в голову, поскольку его пациент был так тщательно тих, ввести ещё одну иглу.
Гроден осторожно подвигал руками и обнаружил, что они делают то, что он хочет. Он привыкал — ну, это было не совсем зрение, признался он себе. Это было как быть одному в беззвёздной ночи, посреди тёмного леса. Требуется время, чтобы привыкнуть к темноте, но постепенно формы начинают проявляться.
Это было не то же самое; это было не просто расширение зрачка; но эффект был примерно тот же. Но объясняй или нет, он мог этим пользоваться; каждый раз прекрасное видение было полнее, а значит, прекраснее.
Он нащупал ремни, которые его держали, и расстегнул их.
На мостике он «видел», что случайный прыжок приближается к концу. Оставалось всего несколько минут до возвращения в обычное пространство, и тогда он снова ослепнет.
Во внешней комнате лазарета мичман Лорч уныло смотрел на галлюцинации гиперпространства. Почти наверняка, подумал про себя Гроден, если Лорчу посчастливится его вообще увидеть, он примет это зрелище за очередную ложь света. Важен был звук; он не должен шуметь.
Он выскользнул в дверь, осторожно держась за направляющие поручни. Бродерик был прав насчёт одной вещи, признал он, — насчёт боли. Разрушение его глаз больше не казалось таким важным, учитывая чудесные вещи, которые приносило безоблачное восприятие гиперпространства, но раздробленная кость, ткани и нервные окончания болели.
Тёмный спутник Алголя на секунду затмил лучезарную звезду и сбил его с толку; они двигались быстрее, чем он думал. Он поспешно просканировал Главный План снова, на секунду испугавшись. Но вот Солнце и его семейство планет, и вот Земля. «Терра II» могла быть потеряна, но лейтенант Гроден — нет, и если бы только он мог добраться до мостика...
Он просканировал мостик. Прыжок заканчивался быстрее, чем он предполагал. Он почувствовал вибрации в полу, когда осознал, что прыжок закончился. В панике он замешкался.
Снова чернота, и больше никаких звёзд.
Он стоял там, невероятно опустошённый, и боль внезапно стала больше, чем он мог вынести.
И позади него он услышал испуганный крик, голос Лорча:
— Эй, Гроден! Вернитесь! Какого чёрта вы делаете в коридоре?
Это была последняя капля. У Гродена не осталось слёзных протоков, чтобы плакать, но он сделал всё, что мог.
Бродерик немного повозился с девушкой, Эклунд, и привёл её в чувство. Она мгновение бессмысленно смотрела на него, но была в порядке. Таком порядке, подумал он, в каком вообще мог быть кто-либо на «Терре II».
— Обычное тепловое истощение, — доложил он капитану. — Для неё это была довольно тяжёлая работа — пытаться удержать всё это под контролем.
Капитан бесстрастно кивнул.
— Ну, Чиккарелли? — потребовал он.
Штурман провёл руками по волосам.
— Положение не определено, сэр, — подавленно сказал он. — Может, если я проверю звёзды третьей и четвёртой величины...
— Не стоит, — сказал капитан. — Если мы не в пределах светового года от Солнца, мы слишком далеко, чтобы это нам помогло. Когда вам будет удобно, господа, мы совершим ещё один прыжок.
Старший помощник устало кивнул и открыл рот, чтобы отдать приказ, но Бродерик запротестовал:
— Сэр, мы все попадаем, если не сделаем перерыв. Температура уже за сорок пять. Единственный способ справиться — частый отдых и много жидкости.
— Десяти минут хватит?
Хирург замялся. Потом пожал плечами.
— Почему нет? Нет смысла беспокоиться о долгосрочных последствиях прямо сейчас, верно?
— Верно, — сказал капитан. — Сделайте так, — приказал он старшему помощнику.
Капитан полуприкрыл глаза, машинально обмахиваясь. Когда посыльный из кают-компании принёс ему пластиковую колбу с фруктовым соком, он принял её и начал потягивать, но не обращал особого внимания. Цифры вертелись у него на языке: первый слепой прыжок в «Проекте Отчаяния» стоил им шестнадцати минут ракетного времени. Со следующим он мог быть чуть более консервативным — может, использовать только десять минут. Так он мог бы выжать ещё хотя бы один полный или почти полный прыжок; а потом одну последнюю, по-настоящему отчаянную попытку, не больше минуты-двух. И если это не сработает, они сварятся.
В буквальном смысле, сказал он себе с горькой усмешкой.
Фактически, продолжал он, подсчитывая записи красными чернилами в вахтенном журнале, они уже почти исчерпали удачу. Ибо даже если их следующий прыжок выведет их в пределы крейсерской досягаемости от Земли, всё ещё оставался фактор времени. У них оставалось всего двадцать четыре минуты ракетного времени, прежде чем температура корпуса «Терры II» перейдёт критическую отметку в шестьдесят градусов.
Правда, он сохранил некоторый небольшой резерв, поскольку не весь расширяемый газ был использован. В сжатых баллонах оставалось определённое количество. И даже помимо этого можно было бы стравить часть окружающего воздуха самого корабля, снизив давление до, скажем, десяти фунтов на квадратный дюйм или даже меньше.
Это могло бы дать им время для манёвров в обычном пространстве — при условии, что им настолько повезёт, что один из трёх оставшихся прыжков выведет их в пределы досягаемости Земли, при условии, что все ангелы небесные им помогают...
— Благодарю, — сказал он сурово и кивнул старшему помощнику.
К этому времени всё делалось быстро. Керосиновые лампы уже горели, главные электрические цепи уже были отключены; оставалось только перепроверить и разогнать нуклеофоретические генераторы.
Капитан внимательно наблюдал за рутиной. Не имело значения, что отчёты о годности, для которых он делал мысленные заметки, возможно, никогда не будут написаны. Дело капитана — делать свои оценки в любом случае.
— Приготовиться к прыжку! — крикнул старший помощник, и связист повторил это в трубки. Внизу, в генераторном отсеке, прыжковые расчёты ждали команды. Она пришла; они навалились на огромные ручные сцепления.
И «Терра II» снова соскользнула в риманово пространство.
Звёзды завертелись перед глазами капитана и превратились в геометрические фигуры всех цветов радуги. Худенькая, измождённая фигурка библиотекаря, девушки по имени Эклунд, раздулась и заколебалась, и, казалось, поплыла по мостику. Капитан смотрел с невозмутимостью; он привык к иллюзиям гиперпространства. Даже — почти — понимал их. Из огромных запасов знаний девушки он узнал о связи между электрическим потенциалом и трёхмерной матрицей.
Свет и электроны: в гиперпространстве они лгали.
Материя оставалась материей, думал он; странные огни за смотровым окном были звёздами. И более тонкий поток внутри его тела был достаточно надёжен, ибо он слышал так же надёжно, как всегда, и если бы он коснулся чего-то горячего, нервные окончания завопили бы «Обжигает!» его мозгу. Но посредник между звёздами и мозгом — фотоны и электроны, передающие образ, искажали его; они следовали причудливым римановым курсам, и никакой мозг, связанный ограничениями трёх измерений, не мог их разобрать.
Вот как сейчас, подумал капитан с отстранённой усмешкой, мне кажется, что я вижу старого Гродена здесь, на мостике. Нелепо, но так же ясно, как жизнь. Если бы я не знал, что он спит в лазарете, я бы поклялся, что это он.
— Капитан! Капитан! — Голос мичмана Лорча прорвался сквозь размеренные команды старшего помощника и шум мостика.
Капитан с изумлением уставился на фантазмы света.
— Мичман Лорч? — потребовал он. — Но...
— Да, сэр! Я действительно здесь, и Гроден тоже.
Голос Лорча продолжал, пока капитан вглядывался в хаос меняющихся образов. Самого Лорча не было видно — разве что то морско-зелёное перевёрнутое уродство с огненной головой и было Лорчем. Но голос был голосом Лорча, а фигура Гродена, с белыми повязками на глазах, была призрачной, но реальной. И голоса говорили — поразительные вещи.
— Вы хотите сказать, — сказал наконец капитан, — что Гроден может привести нас домой?
— Именно это он и хочет сказать, — сказал Гроден, впервые за дни обретя уверенный голос.
Жмурки. И кто может быть лучшим игроком, чем слепой?
Лейтенант Гроден, безглазый и дальновидящий, стоял по левую руку от старшего помощника и отрывисто выдавал курсы и направления. Старший помощник дивился, не веря своим глазам смотрел на фантастические узоры за иллюминатором и выполнял приказы.
Вскоре Гроден приказал остановить все двигатели и вернуться в обычное пространство. Через мгновение он снова ослеп — а остальные на мостике уставились на красноватое солнце с семейством из пяти планет, две из которых были землеподобными и зелёными.
— Это не Солнце! — рявкнул капитан.
— Нет, — устало подтвердил Гроден, — но это место, где можно сесть, охладить корабль и пополнить запас воздуха. Вы подошли близко к опасной черте, капитан.
«Терра II» со свистом опустилась на широкую песчаную равнину и затихла, дымя реактивными трубами, пока планетологический отдел выпускал свои щупы и докладывал:
— Температура, давление, анализ атмосферы и радиационный спектр — всё в пределах земной нормы. Ядов или биотических агентов при грубом осмотре не обнаружено.
— При более тщательном осмотре их тоже не будет, — сказал Гроден. — Эта планета чиста, капитан.
Он стоял, держась за стойку, придавленный гравитацией мира, который нашёл для них.
Капитан мгновение задумчиво смотрел на него, но были дела важнее.
— Стравить два фунта, — приказал капитан, и вахтенный офицер отдал честь и передал приказ в переговорную трубку.
Они действительно подошли близко к опасной черте; давление внутри корпуса «Терры II» было снижено до жалких десяти фунтов, чтобы использовать как можно больше охлаждающего эффекта от выпуска газа. Чиста планета или нет, но ни один человек не мог ступить на её поверхность, пока давление не вернут к норме.
Они стояли у смотровой панели, глядя на мир. Они были вблизи его экватора, но температура была прохладной по земным меркам. Перед ними было широкое, спокойное море; позади — кромка одетых зеленью холмов.
Капитан готовился отправить свою первую десантную партию на новую и пригодную для жизни планету.
Разведывательные партии вернулись, и капитан, в кои-то веки, улыбался.
— Чудесно! — ликовал он. — Идеальная планета для колонизации — и всем этим мы обязаны тебе, Гроден.
— Верно, — сказал Гроден.
Он лежал на скамье в кают-компании — так приказал Бродерик. Он вообще-то хотел снова дать ему успокоительное, но Гроден чуть не взбунтовался.
Капитан взглянул на своего штурмана. Слои бинтов скрывали выражение лица Гродена, и через мгновение капитан решил не обращать внимания на его реплику.
Он продолжил:
— Это медаль для тебя. Ты её заслужил, Гроден.
— Она ему понадобится, сэр, — сказал коммандер Бродерик. — Новых глаз для лейтенанта Гродена не будет.
Он выглядел старым, больным и побеждённым.
— Зрительные нервы уже не восстановить. Новые глаза теперь не помогут; ничто не поможет. У него больше никогда не будет глаз.
— Конечно, — небрежно сказал Гроден. — Я знал это ещё до того, как привёл вас сюда, капитан.
Капитан недоумевающе нахмурился, но Бродерик мгновенно уловил смысл.
— Ты хочешь сказать, что мог привести нас обратно на Землю? — потребовал он.
— Двумя прыжками, — легко сообщил ему Гроден.
— Тогда почему ты этого не сделал? — отрезал капитан. — Я несу ответственность за свой экипаж — я не могу позволить человеку ослепнуть из-за фальшивого геройства!
Гроден спустил ноги, сел.
— Кто здесь герой? Я просто не хотел обменивать то, что у меня есть сейчас, на то, что было раньше, вот и всё.
— То есть? — спросил Бродерик.
— Это больше, чем зрение. Хочешь знать, сколько систем солнечного типа в пределах пяти тысяч световых лет отсюда? Я могу сказать. Хочешь знать, как выглядит Вселенная в гиперпространстве? Это я тоже могу сказать, только описать не могу. В этом есть смысл, капитан! Всё это так же упорядоченно и поддаётся картографированию, как наше собственное пространство. И я мог видеть это, всё это. А вы предлагаете мне глаза!
— Но почему я этого не вижу, Гроден? — озадаченно спросил капитан. — Ведь мы все хоть на мгновение закрывали глаза в гиперпространстве — почему же тогда не видели?
— Сон и смерть похожи, но они не одно и то же. Как и закрытые глаза и слепота. Я слеп в обычном пространстве; вы слепы в гиперпространстве — это не очень хороший ответ, но медики разберутся.
Хирург пронзительно посмотрел на забинтованное лицо Гродена.
— Тогда, выходит, любой слепой может видеть в гиперпространстве?
— Думаю, да, — согласился Гроден. — Фактически я почти уверен.
— Тогда, — сказал капитан, — наш долг — вернуться на Землю и сообщить им. Они смогут снабдить каждый картографический корабль слепым.
Гроден покачал головой.
— На это ещё будет время, капитан. У нас есть квадрант гиперпространства для картографирования. С моим присутствием, чтобы «видеть» во время прыжков, мы закончим быстро. Потом вернёмся и расскажем им. Но я думаю, нам следует продолжить порученную работу.
— Верно, — сказал капитан после паузы. — Приведём корабль в готовность к взлёту.
Ракеты загрохотали, и «Терра II» рассекла атмосферу на пути в глубокий космос.
Как только они вышли в открытый космос и корабль приготовился к прыжку, капитан сказал:
— Удачи, Гроден. Теперь всё в твоих руках — задавай нам курс.
Гроден почувствовал дрожь генераторов далеко внизу, и тут же Вселенная простёрлась перед ним.
Больше никакой темноты, никаких слепых блужданий. Конец плетению корзин и унылому перебиранию пальцами шрифта Брайля для неизлечимо слепых Земли. Они станут глазами гордого нового гиперпространственного флота, которому ещё предстоит появиться!
— Всё в твоих руках, Гроден, — повторил капитан.
Гроден прочистил горло, выдал свои векторы курса.
Капитан, вы не знаете, насколько вы правы, подумал он. Но это будет не в одних моих руках — это будут слепые, ведущие зрячих!
Вот так поворот, усмехнулся он про себя. Но оценить его смогут только на Земле, среди слепых, — зрячие этой иронии не поймут.
Перевод по сборнику Platinum Pohl, Tor, 2005
Экипаж «Терры II»
Офицеры:
— Капитан — командир корабля, без имени, «старик».
— Хэл — старший помощник, второй по старшинству, имя, фамилия не названа.
— Лейтенант Гроден — штурман, лучший пилот на борту, ослеп при аварии.
— Лейтенант Чиккарелли — штурман, навигация и наблюдения.
— Лейтенант Йоэль — командир смены Лорча.
— Коммандер Бродерик — корабельный хирург.
— Мичман Лорч — младший вахтенный офицер, самый молодой на борту.