Фредерик Пол

      Тюрьмы послужили местом действия для многих запоминающихся произведений — в частности, есть несколько превосходных фильмов, действие которых происходит в тюрьмах. Однако научной фантастики, действие которой разворачивалось бы в тюрьмах, не так уж много. Но Фредерик Пол никогда не был из тех, кто избегает того, что ещё не делали.

      Определение «научной фантастики» — предмет бесконечных споров среди читателей, поклонников и академиков, интересующихся этим жанром. Этот спор не будет решён на этих страницах, но границы того, что можно назвать «научной фантастикой», возможно, окажутся раздвинуты в этих рассказах.

      Один из видов НФ — тот, в котором отличаются от знакомого нам реального мира не технологии, а общественные институты. В «Леди Зелёные Рукава», впервые опубликованной в 1957 году, всё иначе. Тюремная жизнь покажется знакомой читателям, которые читали или видели тюремные истории, но классовая система мира этого рассказа — та, которой в повседневной жизни не увидишь. Однако предупреждение: если вы думаете, что это праздные домыслы, вы недооцениваете автора.

      1

      Его звали Лиам О’Лири, и он чуял что-то неладное. Это был запах неприятностей. Он ещё не понял, в чём именно заключаются неприятности, но он это выяснит. Это была его работа. Он был капитаном охраны в Исправительном учреждении Генеральных сословий — более известном среди заключённых как Кутузка, — и если бы он не умел учуять запах назревающих неприятностей за целый тюремный блок, он никогда не дослужился бы до капитана.

      А её имя, как он увидел, было Сью-Энн Брэдли, заключённая № WFA-656R.

      Он нахмурился, глядя на её дело, пытаясь понять, как такая девушка попала в такое место. И, что важнее, почему она не может приспособиться к нему теперь, когда уже здесь.

      Он потребовал:

      — Почему вы не вымыли свою камеру?

      Девушка сердито вскинула голову и шагнула вперёд. Блочный надзиратель Содаро предупреждающе рыкнул:

      — Осторожнее, дамочка!

      О’Лири покачал головой.

      — Пусть говорит, Содаро.

      В «Служебном руководстве по тюремному управлению» было сказано: «Заключённым должно быть позволено говорить в свою защиту на дисциплинарных разбирательствах». А О’Лири был человеком, который жил по уставу.

      Она выпалила:

      — Мне не дали шанса! Эта старая ведьма Матиас даже не сказала мне, что я должна мыть пол. Она забарабанила в дверь и сказала: «Вытри тут всё, милочка!» А потом через десять минут вызвала охрану и заявила, что я отказалась мыть.

      Блочный надзиратель загоготал.

      — Это жаргон подтирок! Вот что она тебе говорила. Капитан, знаете, что тут самое смешное? Эта Брэдли — ...

      — Замолчи, Содаро.

      Капитан О’Лири положил карандаш и посмотрел на девушку. Она была привлекательной и молодой — не безнадёжной, конечно. Может быть, она просто неудачно начала, но вопрос был в том, поможет ли ей дисциплинарный блок взяться за ум. Он потёр ухо и посмотрел мимо неё на очередь заключённых, ожидавших его решения по их делам. Он терпеливо сказал:

      — Брэдли, правила требуют, чтобы вы вымыли свою камеру. Если вы не поняли, о чём говорила Матиас, вам следовало спросить её. Теперь я предупреждаю вас: в следующий раз...

      — Эй, капитан, подождите!

      Содаро выглядел встревоженным.

      — Это не первое нарушение. Взгляните на её дело — вчера она устроила то же самое в столовой.

      Он укоризненно покачал головой в сторону заключённой.

      — Блочному надзирателю пришлось разнимать драку между ней и другой бабой, и она заявила то же самое — сказала, что не поняла, когда та попросила её подвинуться.

      Он добродетельно добавил:

      — Надзиратель тогда предупредил её, что в следующий раз она точно получит Зелёные Рукава.

      Брэдли, казалось, вот-вот расплачется. Она напряжённо сказала:

      — Мне всё равно. Мне всё равно!

      О’Лири остановил её:

      — Достаточно! Три дня в блоке «О», — отрезал он и махнул рукой, чтобы её увели.

      Это было единственное, что можно было сделать — ради неё самой не меньше, чем ради него. Он сумел усилием воли не заметить, что она ни разу не сказала ему «сэр», обращаясь к нему; но так не могло продолжаться вечно, и уж точно он не мог не обратить внимания на истерику. А истерика явно была её следующим шагом.

      И всё же он смотрел ей вслед, когда она уходила. Он передал дело Содаро и рассеянно спросил:

      — Жаль, что такая девчонка должна быть здесь. За что её взяли?

      — Вы не знали, капитан? — Содаро ухмыльнулся. — Она здесь за сговор с целью нарушения законов о категорированных классах. Не тратьте на неё время, капитан, — Она с фиггами путается!

      Капитан О’Лири сделал долгий глоток воды из фонтанчика с надписью «Гражданская Служба». Но это не смыло вкус изо рта.

      Что заставляет девушку ввязаться в такие грязные дела? Он отметился на выходе из камерных блоков и пошёл через двор, размышляя о ней. У неё было всё — приличные родители из Гражданской Службы, хорошее образование, всё, что девушка может пожелать. Если уж на то пошло, у неё было окружение получше, чем у самого О’Лири, и посмотрите, что она из него сделала.

      — Добрый вечер, капитан.

      Хмурый старик-заключённый, исполнявший обязанности дневального, выпрямился и коснулся фуражки, когда О’Лири проходил мимо.

      — Добрый вечер.

      О’Лири отметил — той частью сознания, которая всегда отмечала такие вещи, — что дневальный опирался на метлу, пока не заметил приближающегося капитана. Конечно, подметать было особо нечего — распылительные машины и подметатели-бульдозеры уже дважды прошлись по булыжникам двора в тот день. Но обязанность заключённого — быть занятым. А обязанность капитана охраны — замечать, когда они не заняты.

      В его работе не было ничего плохого, сказал он себе. Это была совершенно нормальная должность на Гражданской Службе — лучше, чем почтовый клерк, не так хорошо, как конгрессмен, но работа, которой можно гордиться. Он гордился ею. Было правильно, что он ею гордился. Он родился и вырос в Гражданской Службе и само собой гордился и был доволен тем, что выполняет хорошую, чистую работу на Гражданской Службе. Если бы он случайно родился фиггом — клерком, поправил он себя; если бы он случайно родился клерком, что ж, он гордился бы и этим. В том, чтобы быть клерком — или механиком, или солдатом, или даже рабочим, если уж на то пошло, — не было ничего плохого. Хорошие рабочие — они соль земли! Они, может, и не были умны, но у них было своего рода естественное, непринуждённое умение радоваться жизни. О’Лири был широких взглядов, и много раз он думал почти с оттенком зависти, как удобно, должно быть, быть подтиркой — рабочим, поправил он себя. Никаких обязанностей. Никаких забот. Просто лёгкий, неспешный ритм работы и безделья, работы и безделья.

      Конечно, он на самом деле не хотел бы такой жизни, потому что он был из Гражданской Службы, а не из тех, кто пытается пересекать классовые барьеры, которые не предназначены для пересечения...

      — Добрый вечер, капитан.

      Он кивнул заключённому-механику, который теоретически отвечал за содержание тюремного автопарка, сразу за воротами.

      — Добрый вечер, Конан.

      Конан — вот это был здоровенный бугай, технарь, и он будет здесь ещё час, лениво выковыривая пушинку из воздушного фильтра тюремного джипа. Ленивый, конечно. Ненадёжный, безусловно. Но он поддерживал машины в порядке — и, одобрительно подумал О’Лири, когда его срок закончится через год или около того, он вернётся к своей жизни с восстановленным статусом, механиком на воле, кем и был внутри, и уж он-то никогда не рискнёт вернуться в Кутузку, пытаясь выдать себя за Гражданскую службу или что-то ещё. Он знал своё место.

      Так почему же эта девушка, эта Сью-Энн Брэдли, не знала своего?

      2

      В каждой тюрьме есть свои Зелёные Рукава — иногда их называют иначе. Старый Маркетт называл это «канарейкой»; Луизианская тюрьма — «красными шляпами»; где-то ещё это называли «дырой», «змеиной ямой», «Клондайком». Когда ты внутри, тебе всё равно, как это называется; это место для наказания. И наказание ты получаешь.

      Блок О в Исправительном учреждении Генеральных сословий был дисциплинарным блоком, и из-за зелёных смирительных рубашек, которые носили его обитатели, его называли Зелёными Рукавами. Это было сообщество само по себе, Анклав внутри большего государства, которым была Кутузка. И, как в любом другом сообществе, там были свои заправилы. Двое. Их звали Зауэр и Флок.

      Сью-Энн Брэдли услышала их ещё до того, как добралась до Зелёных Рукавов. Она была в отряде из трёх таких же несчастных, как она сама, конвоируемая раздражённым надзирателем, поднимаясь по стальным ступеням к блоку О с нижнего этажа, когда услышала вопли.

      — У-у-у! — вопил Зауэр с одного конца камерного блока.

      И:

      — Йа-а-а! — визжал Флок с другого.

      Внутренний надзиратель блока О нервно взглянул на внешнего. Внешний бесстрастно посмотрел в ответ — в конце концов, он был снаружи. Внутренний пробормотал:

      — Крысы подтирочные! Они действуют мне на нервы.

      Внешний пожал плечами.

      — Отряд, стой! — оба надзирателя обернулись посмотреть, что приближается, когда три новые кандидатки в Зелёные Рукава остановились наверху лестницы.

      — Вот они, — сказал им Содаро. — Присмотрите за ними хорошенько, ладно? Особенно за леди — ей здесь понравится, потому что тут полно подтирок, технарей и фиггеров, чтобы составить ей компанию.

      Он грубо засмеялся и оставил своих подопечных надзирателям блока О.

      Внешний надзиратель кисло сказал:

      — Женщина, чёрт побери. О’Лири ведь знает, что я терпеть не могу, когда здесь женщина. Это всех остальных будоражит.

      — Впустите их, — сказал ему внутренний. — Остальные и так уже взбудоражены.

      Сью-Энн Брэдли старательно смотрела в пол и не обращала на них внимания. Внешний надзиратель повернул рубильник, включающий электронные поля-липучки, которые заполняли пол коридора блока и каждой отдельной камеры. Пока поля были включены, можно было не следить за заключёнными — они просто не могли двигаться достаточно быстро против электронного сопротивления поля, чтобы причинить вред. Но было правило: даже в блоке О нельзя оставлять поля-липучки включёнными всё время — только когда нужно открыть камеры или снять с заключённого смирительную рубашку.

      Сью-Энн храбро шагнула вперёд через открытые ворота — и растянулась на полу. Это было как идти сквозь патоку; это был её первый опыт поля-липучки.

      Надзиратель загоготал и поднял её за плечо.

      — Полегче, дамочка. Давай, заходи в камеру.

      Он направил её в нужную сторону и указал на зелёную смирительную рубашку на койке.

      — Надевай. Раз уж ты леди, мы тебя не будем привязывать — но правила говорят, что ты должна её носить, а правила... Эй! Она плачет!

      Он покачал головой, изумляясь. Это был первый раз, когда он видел, как заключённый плачет в Зелёных Рукавах.

      Однако он ошибся. Плечи Сью-Энн тряслись, но не от слёз. Сью-Энн Брэдли успела хорошо разглядеть Зауэра и Флока, когда проходила мимо, и едва сдерживала рвотный позыв.

      Зауэр и Флок были тем, кого называют тюремными волками. Они были рабочими — «подтирками», если коротко, — или, во всяком случае, когда-то были; они провели столько времени в тюрьмах, что иногда даже им самим было трудно вспомнить, кем они были на самом деле, снаружи. Зауэр был большой, ухмыляющийся рыжий с глазами, как у водяного щитомордника. Флок был гибкий, ростом в пять футов, с телосложением водяного щитомордника — и печальными, глупыми глазами телёнка.

      Зауэр на мгновение перестал вопить.

      — Эй, Флок! — крикнул он.

      — Чего тебе, Зауэр? — отозвался Флок из своей камеры.

      — Ты разве не видел, Флок? — заревел Зауэр. — У нас тут леди! Может, нам стоит прекратить вопить, чтобы не беспокоить леди!

      Он зашёлся воющим, маниакальным хохотом.

      — В любом случае, если мы не прекратим, они навлекут на нас неприятности, Флок!

      — О, ты так думаешь? — взвизгнул Флок. — Боже, лучше бы ты этого не говорил, Зауэр. Ты меня напугал! Я так напуган, что мне придётся вопить!

      Вой начался снова.

      Внутренний надзиратель закончил размещать новых заключённых и снова выключил поле-липучку. Он облизнул губы.

      — Слушай, хочешь на время поменяться?

      — Не-а, — сказал внешний.

      — Ты трус, — мрачно сказал внутренний. — Ах, не знаю, почему я не брошу эту паршивую работу. Эй, ты! Замолчи, или я войду и отобью тебе башку!

      — И-и-и! — взвизгнул Зауэр. — Я напуган!

      Потом он ухмыльнулся надзирателю — всем, кроме своих глаз-щитомордников.

      — Разве ты не знаешь, что не можешь причинить подтирке боль, ударив его по голове, босс?

      — Заткнись! — заорал внутренний надзиратель...

      Плач Сью-Энн Брэдли теперь был настоящим. Она просто не могла с собой справиться. Безумный вой старых сидельцев, Зауэра и Флока, проникал ей под кожу. Они ведь даже.. даже не люди, сказала она себе жалобно, пытаясь плакать беззвучно, чтобы не доставить надзирателям удовольствия слышать её. Они были животными!

      Обиду и гнев она могла понять — она упрямо говорила себе, что обида и гнев естественны и правильны. Это были совершенно нормальные выражения свободолюбивого гражданина, восставшего против гнусной и удушающей системы Категорированных Классов. Хорошо, что у Зауэра и Флока ещё хватало духу бороться против порочной системы...

      Но обязательно ли им было так вопить?

      Бессмысленный вой сводил её с ума. Она отдалась плачу и больше не заботилась о том, кто её слышит. Бессмысленно!

      Сью-Энн Брэдли даже не пришло в голову, что это могло быть и не бессмысленно, потому что шумом можно заглушить другой шум. Но она ведь была заключённой совсем недолго.

      3

      — Я чую неприятности, — сказал О’Лири начальнику тюрьмы.

      — Неприятности? Какие неприятности? — Начальник Шлюкебир схватился за горло, и его маленькие круглые глазки расширились от ужаса — как, возможно, и должно было быть. Начальник Годфри Шлюкебир был всемогущим цезарем десяти тысяч заключённых Кутузки, но в частной жизни он был суетливым стариком, цеплявшимся за последнюю приличную должность в своей жизни. — Неприятности? Какие неприятности?

      О’Лири пожал плечами:

      — Разные. Знаете Лафона из блока А? Сегодня днём он играл в мяч с прачечными дневальными во дворе.

      Начальник, слегка успокоенный, слегка раздражённый, отчитал его:

      — О’Лири, чего вы пришли меня пугать? Нет ничего плохого в том, чтобы играть в мяч во дворе. Для этого и существуют часы отдыха!

      — Нет. Вы не поняли, начальник. Лафон на воле был профи — архитектором. Те прачечные — рабочие. Профи и подтирки не смешиваются, это неестественно. И есть другие вещи. — О’Лири замялся, хмурясь. Как объяснить начальнику, что это плохо пахнет? — Например... Ну, вот тётушка Матиас в женском блоке. Она хорошая старуха — поэтому она и блочная дневальная, она пожизненница, ей некуда идти, она ладит с другими женщинами. Но сегодня она отправила рапорт женщину по имени Брэдли. Почему? Потому что сказала Брэдли вымыть пол на рабочем жаргоне, а Брэдли не поняла. Но Матиас бы не стала...

      Начальник поднял руку:

      — Пожалуйста, О’Лири, — взмолился он. — Не утомляйте меня такими вещами.

      Он тяжело вздохнул и потёр глаза. Он налил себе чашку дымящегося чёрного кофе из кофейника, полез в ящик стола за чем-то, замялся, взглянул на О’Лири, потом бросил в чашку бледно-голубую таблетку. Он жадно выпил, не обращая внимания на температуру.

      Он откинулся назад, внезапно выглядя счастливее и увереннее.

      — О’Лири, — сказал он, — вы капитан охраны, верно? А я ваш начальник тюрьмы. У вас своя работа — держать заключённых в узде, у меня своя. И конечно же ваша работа так же важна, как моя, — сказал он набожно, серьёзно глядя на О’Лири. — Работа каждого так же важна, как работа любого другого, верно? Но мы должны держаться своих собственных работ. Мы не хотим пытаться перейти в другой класс.

      О’Лири резко выпрямился, внезапно разозлившись. Перейти в другой класс! Что за чёртова манера разговаривать с ним!

      — Простите за выражение, О’Лири, — тревожно сказал начальник. — Я имею в виду, в конце концов, «Специализация — цель цивилизации», верно?

      Он был большим любителем прописных истин, этот начальник Шлюкебир.

      — Вы не должны беспокоиться о моей части управления тюрьмой. А я не хочу беспокоиться о вашей. Понимаете?

      И он сложил руки и улыбнулся, как Будда на государственной службе.

      О’Лири сдержал гнев.

      — Начальник, я говорю вам, что надвигаются неприятности. Я чую признаки.

      — Тогда разберитесь с ними! — отрезал начальник, наконец раздражаясь.

      — Но предположим, это слишком велико, чтобы разобраться? Предположим...

      — Это не так, — уверенно сказал начальник. — Не накликайте беду своими предположениями, О’Лири.

      Он допил остатки кофе, скривился, налил свежую чашку и с тщательным видом человека, не замечающего, что же он делает, бросил в неё на этот раз три бледно-голубые таблетки.

      Он сидел с блаженной улыбкой, глядя в никуда, и ждал прихода.

      — Ну что ж, — сказал он наконец. — Просто запомните, что я вам сказал сегодня вечером, О’Лири, и мы отлично поладим. «Специализация — это...» О, чёрт побери.

      Его телефон звонил. Начальник раздражённо снял трубку — вот в чём беда этих бледно-голубых таблеток, подумал О’Лири; они придают бодрости, но действуют на нервы.

      — Алло, — рявкнул начальник, даже не взглянув на видеоэкран. — Какого чёрта вам надо? Вы разве не знаете, что я... Что? Вы сделали что? Вы собираетесь СДЕЛАТЬ ЧТО?

      Он наконец посмотрел на видеоэкран с выражением чистого ужаса.

      Что бы он там ни увидел, это его не успокоило. Его глаза раскрылись, как раковины моллюсков в кастрюле.

      — О’Лири, — слабо сказал он, — я ошибся.

      И он повесил трубку — вернее, трубка сама выпала у него из пальцев

      Человек на другом конце провода звонил из камерного блока О.

      Пять минут назад он даже близко не был у телефона, и непохоже было, что у него когда-нибудь появятся хорошие шансы к нему подойти. Потому что пять минут назад он был в своей камере, вместе с остальными старыми сидельцами Зелёных Рукавов.

      Его звали Флок.

      Он всё ещё вопил.

      Сью-Энн Брэдли, в камере напротив него, подумала, что, может быть, этот человек действительно испытывает боль. Может быть, безумные крики — это крики агонии, потому что лицо у него было лицом человека, испытывающего агонию.

      Внешний надзиратель рявкнул:

      — Ладно, ладно. Десять минут перерыва!

      Сью-Энн замерла, ожидая, что произойдёт. На самом деле произошло то, что надзиратель протянул руку и включил рубильник, приводящий в действие поля-липучки на полу камер. Тюремные правила были гуманными, даже для отбросов, населявших Зелёные Рукава. Десять минут из каждых двух часов даже самый худший заключённый должен был получить возможность вынуть руки из смирительной рубашки. «Период отдыха» — так это называлось в уставе; у заключённых для этого было менее красивое слово.

      По крику надзирателя заключённые вскочили на ноги.

      Брэдли немного замешкалась, слезая с края стальной решётчатой койки — никто не предупредил её, что вихревые токи в полях-липучках имеют свойство раскалять металл до дымящегося состояния. Она ахнула, но не закричала. Ещё один болезненный урок для неё. Она осторожно, медленно-медленно растёрла бёдра. Вихревые токи не позволяли двигаться быстро. Это было как растягивать резину; чем быстрее ты пытался двигаться, тем больше было сопротивление.

      Надзиратель благодушно заглянул в её камеру:

      — Всё в порядке, дамочка.

      Она гордо проигнорировала его, пока он методично удалялся в обход. По крайней мере, ему не приходилось развязывать её и практически стоять над ней, пока она занимается различными личными делами, как он делал с заключёнными-мужчинами. Это было немногим, за что можно быть благодарной, но Сью-Энн Брэдли была благодарна. По крайней мере, ей не приходилось жить совсем как фигг — как бесправный клерк, поправила она себя, мучаясь совестью.

      Через коридор надзиратель раздражённо говорил:

      — Какого чёрта с тобой не так?

      Он открыл дверь камеры ключом с асбестовой ручкой, держа его в брезентовой перчатке.

      Флок был в той камере, и он согнулся пополам.

      Надзиратель посмотрел на него с сомнением. Это могла быть уловка, может быть. Разве нет? Но он видел лицо Флока, и агония на нём была достаточно реальной. И Флок задыхался, сквозь настоящие слёзы:

      — Судороги. Я... я...

      — Ах, у вас, подтирок, вечно живот болит.

      Надзиратель грузно обошёл Флока к завязкам на спине рубашки. Странный запах здесь, сказал он себе — не в первый раз. И подумать только, некоторые не верят, что у подтирок есть свой собственный запах! Но на этот раз, смутно осознал он, запах был довольно необычный. Что-то горит. Пригорает — почти как мясо пригорает.

      Это было неприятно. Он закончил развязывать Флока и отвернулся; пусть вонючая подтирка сам разбирается со своими проблемами. У него было всего десять минут, чтобы обойти весь блок О, а заключённые жаловались как сумасшедшие, если он не следил за тем, чтобы все они получили максимум свободного времени. Он был довольно хорош в ходьбе по полю-липучке, как на снегоступах. Он даже немного гордился этим; временами он хвастался своей способностью совершать обход за две минуты, каждый раз...

      Каждый раз, кроме этого.

      Потому что Флок застонал позади него, странно близко.

      Надзиратель обернулся, но недостаточно быстро. Там был Флок — поразительно, он наполовину вылез из рубашки; рук в рукавах вообще не было! И в одной из рук, невероятно, было что-то блестящее и дымящееся.

      — Ладно, — прохрипел Флок, слёзы текли из почти закрытых от боли глаз.

      Но не слёзы удерживали надзирателя, а блестящая, дымящаяся вещь, занесённая теперь к его горлу. Заточка! Похоже, её сделали из пружины койки, вырванной из рамы — Бог знает как, спрятанной внутри зелёной смирительной рубашки — Бог знает как, отточенной до остроты за бесконечные часы. Неудивительно, что Флок стонал! Ибо вихревые токи в заточке медленно поджаривали его руку; а волдырь на животе, где заточка лежала в предыдущие периоды отдыха, жгло, как неразбавленной кислотой.

      — Ладно, — прошептал Флок, — просто выйди за дверь, и тебя не тронут. Если другой вертухай не будет создавать проблем, тебя не тронут — так что скажи ему, чтобы не создавал, слышишь?

      Он почти терял сознание от боли.

      Но он не отпустил.

      Он не отпустил. И не остановился.

      4

      Это был Флок на телефоне у начальника — Флок, у которого ещё текли слёзы из глаз, Флок, а прямо за ним стоял Зауэр, угрожая двум связанным надзирателям.

      Зауэр оттолкнул Флока в сторону.

      — Эй, начальник! — сказал он, и голос его весело гоготал, хотя змеиные глаза были холодны и полны ненависти. — Начальник, вам надо прислать сюда медика. Мой парень Флок, он сильно поранился, ему нужен врач. — Он игриво ткнул заточкой в сторону надзирателей. — Говорю тебе, начальник. У меня этот нож, и у меня твои надзиратели. Ясно? Так что пришли сюда медика быстро — слышишь?

      И он отключился.

      О'Лири сказал:

      — Начальник, я же говорил, что чую неприятности!

      Начальник поднял голову, сверкнул глазами, слабо попытался что-то сказать, замялся и снял трубку междугороднего телефона. Он печально сказал тюремному оператору:

      — Соедини меня с губернатором — быстро!

      Бунт!

      Слово разнеслось из тюрьмы мгновенно. Оно застало городского губернатора за дружеской игрой в «Старшинство» с его управляющим и их жёнами — как раз когда у него на руках был Джокер, спрятанный в лузе. Оно сорвало финал чемпионата базы по «Скрэмблу» на поле Хэпа Арнольда к югу, потому что половине участников пришлось в спешке броситься на настоящую Красную тревогу. Оно добралось до полицейских участков, телевизионных редакций и дорожных постов, а оттуда просочилось в дома и жизнь девятнадцати миллионов человек, живших в нескольких десятках миль от Кутузки.

      Бунт. И всё же на самом деле в нём участвовало меньше полудюжины человек.

      Горстка людей — а огромная громада города-государства дрожала всем телом и всеми классами. Это было как ссора блох на шкуре носорога!

      Но укус блохи может медленно убить носорога заразой; и город-государство вокруг тюрьмы содрогнулся от страха. В своих десяти миллионах домов, в сотнях тысяч общественных мест люди города-государства тряслись под ударами новостей из тюрьмы.

      Потому что новость ударила по их самым глубоким страхам. Бунт! И не просто уличная драка разгулявшихся подтирок или пьяная ссора технарей, отдыхающих после трудного дня на заводе — бунт был там, внизу, в гнилой жиже, на которой держалось само государство. Подтирки дрались с подтирками, и никому не было дела; но в Кутузке все классы были свалены в одну кучу.

      В тридцати милях к югу поле Хэпа Арнольда пылало огнями. Лётчики посыпались из казарм и комнат отдыха на вой сирены тревоги, а за ними потягивались, зевали и тревожились их жёны и дети. Тревога! Старшие дети ворчали и жаловались, и матери заставляли их замолчать. Нет, на сегодня никакой тревоги не было; нет, они не знают, куда идёт папа; нет, детям ещё нельзя вставать — середина ночи!

      И как только дети были уложены обратно в постели, большинство матерей натянули свои лётные формы и направились в Зону брифинга — слушать.

      Они уловили слова издалека — не совсем правильно.

      — Бунт! — ахнула женщина-авиаспециалист первого класса, мать троих детей. — Подтирки! Я говорила Чарли, что они выйдут из-под контроля, и... Алис, мы не в безопасности. Ты же знаешь, как они относятся к женщинам-военным! Я сейчас же пойду домой, возьму дубину и буду стоять у двери и...

      — Дубину! — отрезала Алис, сержант радиолокатора, с двумя детьми, капризно проснувшимися в детской у неё дома. — Какой, чёрт возьми, толк от дубины? Ты не причинишь подтирке боли, ударив его по голове. Пошли лучше со мной на склад, получим оружие — оно тебе понадобится ещё до конца этой ночи!

      Но сами лётчики слышали брифинг громко и чётко через динамики вызова по тревоге и знали, что речь не просто о беспорядках в кварталах подтирок. Кутузка! Сам губернатор вызвал их; они должны были лететь на перехват на таких-то высотах по таким-то маршрутам вокруг тюрьмы. И ракеты взлетели, извергая фонтаны огня; и реактивные самолёты взлетели с свистящим рёвом; и последними взлетели вертолёты... и именно они могли реально что-то сделать. Они заняли позиции по периметру тюрьмы — пилот и два бомбардира в каждом вертолёте, с каменными лицами, мрачно-настороженные, вглядываясь в тюрьму внизу.

      Они были готовы к прорыву.

      Но — прорыва не было.

      Ракеты вернулись за топливом. Реактивные самолёты вернулись за топливом. Вертолёты остались висеть — всё ещё готовые, всё ещё ждущие.

      Ракеты вернулись и снова безвредно гудели в воздухе, и снова ушли. Они больше не возвращались. Вертолётчики не дрогнули и не расслабились ни на минуту. Тюрьма внизу была залита светом — от сторожевых постов на стенах, от самих камерных блоков, от передвижных прожекторов караульных отрядов, окружавших стены. К северу от тюрьмы, на длинных, плоских, сырых участках осушенной земли, одинаковые, как спичечные коробки, дома клерковых районов светились окнами — фиггеры стояли наготове, чтобы отразить вторжение нежелательных соседей с востока, подтирок. В переполненных доходных домах рабочих кварталов подтирки кричали из окна в окно; и на ярких улицах стояли толпы.

      — Всё это, чёрт побери, взорвётся! — яростно крикнул бомбардир вертолёта своему пилоту, перекрывая трепет и рёв вращающихся лопастей. — Посмотри на толпы в Технарь-вилле! Первый прорыв из Кутузки начнёт такую драку, какой ты ещё не видел, — а мы будем прямо в самой её середине!

      Он был отчасти прав. Он будет прямо в самой её середине — потому что каждый мужчина, женщина и ребёнок в городе-государстве будет прямо в самой её середине; не останется ни одного места, которое бы пощадили. Никакого смешения. Вот рецепт, который поддерживал жизнь города-государства. Семейная ссора — не беда, — разве все механики не семья, разве все рабочие не клан, разве все клерки и конторские служащие не связаны более тесными узами, чем кровь или цвет кожи? Но заключённые Кутузки, выпавшие из своих классов, были отбросами всех классов; и как только они распространятся, аккуратная разгороженность общества даст трещину. Прорыв означал бы бунт в масштабе, какого ещё не знала ни одна тюрьма...

      Но он был также отчасти неправ. Потому что прорыв, похоже, не начинался.

      Сама Кутузка закипала.

      Почётный блок А, расслабленный и уютный в конце дня, был встряхнут странными событиями. Сначала — гул и рёв военно-воздушных сил над головой. Неприятности. Потом — внезапное прибытие дополнительных надзирателей, удвоивших обычный состав — дневная смена, вызванная из своих уютных домов гражданской службы по какому-то срочному вызову. Неприятности — точно.

      Почётный блок А не привык к неприятностям. Блок А был так же далёк от Зелёных Рукавов блока О, как только можно было, оставаясь в Кутузке. Почётный блок А принадлежал полукровкам тюрьмы — почётным заключённым, достойным доверия, которые выполняли работу надзирателей, потому что надзирателей не хватало. Они не были апачами или пиутами; они были приблудными индейцами, которые продались за огненную воду белого человека. Их услуги оплачивались привилегиями. Во-первых: телевизоры в каждой камере. Во-вторых: инструменты для хобби — чтобы делать безделушки на продажу посетителям, единственный способ, которым заключённый мог честно заработать. В-третьих: как следствие, точное знание всего, что внешний мир знал и показывал на своих телеэкранах (включая мрачные, тревожные сообщения о «беспорядках в Генеральных Сословиях»), и способность превращать свои «инструменты для хобби» в — альтернативное применение.

      Заключённый из почётного блока по имени Уилмер Лафон смотрел на телеэкран с выражением ярости и отчаяния.

      Лафон был гордостью Кутузки — показным экспонатом для посетителей. Тюремные правила предусматривали обучение заключённых — это называлось «реабилитацией». Реабилитация заключённых — фикция, и старая, как мир. Но у неё были свои серьёзные применения, и одно из них — держать заключённых занятыми. Неважно, в чём именно.

      Лафон, например, «реабилитировался», изучая архитектуру. Надзиратели специально водили инспекционные делегации к его камере, чтобы похвастаться им. Вот его стены, увешанные вырезками — но не женщинами. Картинки были набросками, которые Лафон нарисовал сам; это были здания, шоссе, дамбы и мосты; великолепно задуманные и безупречно выполненные.

      — Глянь-ка! — грохотали надзиратели своим гостям. — На воле нет архитектора лучше этого парня! Как скажешь, Уилмер? Расскажи господам — сколько ты уже учишься на этих заочных курсах по архитектуре? Шесть лет! С тех самых пор, как попал в Кутузку.

      И Лафон ухмылялся и кивал, и делегация уходила, а надзиратель говорил что-нибудь вроде:

      — Поверьте, этот Уилмер мог бы спроектировать целый небоскрёб — и он бы не рухнул!

      И они были совершенно, доказуемо правы. Заключённый Лафон не только мог спроектировать небоскрёб — он уже сделал это. Больше дюжины. И ни один не рухнул.

      Конечно, это было больше шести лет назад, до того, как его осудили за уголовное преступление и отправили в Кутузку. Он больше ничего не спроектирует. А если и спроектирует, то никогда не построят. Ибо суть дела была в том, что реабилитационные курсы Кутузки были такими же, как реабилитация в любой тюрьме, построенной с тех пор, как появились наказания. Они держали заключённых занятыми. Они создавали видимость цели у учреждения, у которого никогда не было цели, имеющей смысл. И это было всё.

      Ибо наказание за преступление не удовлетворяется тюремным сроком — разве человеку больно, когда его кормят, одевают и селят, а счета оплачивает государство? Наказание Лафона было в том, что он как архитектор кончился. Дикари отрубали палец или ухо, чтобы наказать преступника. Цивилизованные общества ампутируют лишь кусочки личности. Чоп-чоп — и репутация человека отсечена; чоп снова — и профессиональный статус пропал; чоп-чоп — и он потерял уважение и доверие собратьев. Сама тюрьма — не наказание. Тюрьма — это лишь топорик шамана, которым производится ампутация. Если бы реабилитация в тюрьме работала — если бы она должна была работать — это был бы конец тюрем.

      Реабилитация? Реабилитация для чего?

      Уилмер Лафон выключил телевизор и молча ударил кулаком в стену.

      Никогда больше не вернуться в Профессиональный класс! Потому что, естественно, осуждение лишило его членства в Архитектурном обществе, а это лишило его Профессионального статуса.

      Но всё же — просто выбраться из Кутузки, это уже что-то! И вся его надежда когда-либо выйти лежала не здесь, в Почётном блоке А, а в суматохе Зелёных Рукавов, в сотне метров и пятидесяти вооружённых надзирателях отсюда.

      Ярость переполняла его. Он заглянул в соседнюю камеру, где заключённый по имени Гарсия пытался сосредоточиться на игре в «Солитёр-Сплитфи». Когда-то Гарсия тоже был Профессионалом; он был самым близким к другу, что было у Уилмера Лафона. Может, он теперь поможет Лафону попасть туда, куда он хотел — куда ему было нужно...

      Лафон молча выругался и покачал головой. Гарсия был бесхребетным слюнтяем, ничуть не лучше любого клерка — Лафон почти не сомневался, что в его роду где-то затесался клерк. Достаточно умён, как все фиггеры. Но на него нельзя положиться в трудную минуту.

      Придётся всё делать самому.

      Он на секунду задумался, не обращая внимания на шорох и бормотание других почётных заключённых блока А. Ничего не поделаешь; придётся замарать руки — заняться физической работой.

      Снаружи, на площадке, надзиратели ворчали друг с другом. Лафон стёр хмурое выражение с чёрного лица, надел улыбку, отрепетировал то, что собирался сказать, и загремел дверью камеры.

      — Заткнись там! — рявкнул один из вертухаев. Лафон узнал голос; это был надзиратель по имени Содаро. Это было только к лучшему. Он знал Содаро, и у него были кое-какие планы на него.

      Он снова загремел дверью камеры и позвал:

      — Шеф, заглянете на минутку, пожалуйста?

      Содаро рявкнул:

      — Ты не слышал? Заткнись!

      Но через мгновение он неспешно подошёл и заглянул в аккуратную маленькую камеру Лафона.

      — Какого чёрта тебе надо? — проворчал он.

      Лафон заискивающе сказал:

      — Эй, шеф, что происходит?

      — Заткнись, — рассеянно сказал Содаро и зевнул. Он удобно поправил наплечную кобуру. Этот О'Лири, какую же он устроил суматоху, возвращая надзирателей! А он тут застрял в блоке А в ночь, которую отвёл, чтобы поближе познакомиться с той маленькой голубоглазой статистиком из Бюро переписи.

      — Ох, шеф. По телевизору говорят, что-то происходит в Зелёных Рукавах. Что там?

      У Содаро не было причин не отвечать ему, но у него было правило: заставить заключённого подождать, прежде чем делать то, что заключённый хочет. Он секунд десять сверлил Лафона взглядом, прежде чем сдаться.

      — Верно. Зауэр и Флок захватили блок О. А что?

      Ещё как много! Но Лафон отвёл взгляд, чтобы скрыть жадность в глазах. Может быть, всё-таки ещё не поздно... Он смиренно предложил:

      — Вы выглядите сонным. Хотите кофе?

      — Кофе? — Содаро почесался. — У тебя есть для меня чашка?

      — Конечно! У меня есть одна отложенная — стырил в столовой, знаете, не та, которой я сам пользуюсь.

      — Гм. — Содаро облокотился на дверь камеры. — Знаешь, я могу отправить тебя в Зелёные Рукава за кражу из столовой.

      — Ох, шеф! — Лафон ухмыльнулся.

      — Ты ищешь неприятностей. О'Лири говорит, ты путался с ребятами из прачечной, — сказал Содаро без особого энтузиазма. Но ему не очень нравилось цепляться к Лафону, который, в конце концов, был приятным заключённым, когда это было удобно. — Ладно. Где кофе?

      В Почётном блоке А не возились с полями-липучками. Содаро просто отпер дверь и вошёл, почти не глядя на Лафона. Он сделал три шага к аккуратному маленькому столу в глубине камеры, где Лафон соорудил чертёжную доску и стол, где Лафон хранил свои небольшие запасы роскоши. Три шага. И тут, внезапно почувствовав, что Лафон совсем рядом, он обернулся, изумлённый, — но было слишком поздно. Он увидел, что Лафон схватил металлический стул; увидел, как тот замахнулся, чёрное лицо обезумело; увидел, как стул опускается. Он потянулся к наплечной кобуре, но было уже слишком поздно.

      5

      Капитан О’Лири втащил перепуганного маленького негодяя в кабинет начальника. Он зло встряхнул заключённого.

      — Послушайте, начальник! Ребята только что привели этого из Мастерской. Вы знаете, что он натворил?

      Начальник печально просипел и отвёл взгляд. Он уже перестал отвечать О’Лири, перестал говорить с Зауэром по интерфону, когда большой заключённый звонил каждые несколько минут, чтобы бушевать, угрожать и требовать врача. Он почти перестал делать всё, кроме как волноваться и плакать. Но — всё-таки он был начальником. Он был тем, кто отдавал приказы.

      О’Лири рявкнул:

      — Начальник, слушайте! Этот маленький технарь испортил всю цепь поля-липучки в тюрьме. Если заключённые сейчас выйдут во двор, вы не сможете их удержать. Вы знаете, что это значит? Они будут без всякого контроля во дворе, а кто знает, что будет дальше?

      Начальник сочувственно нахмурился.

      — Ай-ай-ай.

      О’Лири снова встряхнул заключённого.

      — Давай, Хироко! Расскажи начальнику, что ты рассказал надзирателям.

      Заключённый отшатнулся от него. Капли пота блестели на его морщинистом жёлтом лбу.

      — Я—я должен был это сделать, капитан! — залепетал он. — Я закоротил червяка в подцепи липучки, но я должен был! Мне передали маляву: «Колошмать цепь сегодня, или хнык — когда-нибудь ты будешь во дворе, и тебя токнут!» Что я мог сделать, капитан? Я не хотел...

      О’Лири надавил:

      — От кого пришёл сигнал?

      Но заключённый только мотал головой, обливаясь потом ещё сильнее.

      Начальник слабо спросил:

      — Что он говорит?

      О’Лири закатил глаза к небу. И это начальник — не может даже понять жаргон из уст собственных заключённых!

      Он перевёл:

      — Он получил приказ от тюремного подполья закоротить электронные блоки в цепи поля-липучки. Ему угрожали убить, если он не сделает этого.

      Начальник побарабанил пальцами по столу.

      — Поле-липучка, да? Боже мой, да. Это важно. Вам лучше починить его, О’Лири. Немедленно.

      — Починить? Начальник, послушайте — кто будет чинить? — потребовал О’Лири. — Вы знаете не хуже меня, что каждый механик в тюрьме — заключённый. Даже если бы кто-то из надзирателей сделал такое — а я бы сам его арестовал, если бы он это сделал! — он бы не знал, с чего начать. Это работа механика.

      Начальник сглотнул. Ему пришлось признать, что О’Лири прав. Естественно, никто, кроме механика — и специалиста-электрика из особой подгруппы класса технарей — не мог починить что-то вроде генераторов поля-липучки. Это был факт жизни. В наши дни, подумал он жалобно, мир стал таким сложным, что для чего угодно нужен специалист.

      Он рассеянно сказал:

      — Ну, это верно. В конце концов, «Специализация — цель цивилизации», знаете ли.

      О’Лири сделал глубокий вдох — ему это было нужно.

      Он поманил надзирателя у двери.

      — Уведите этого технаря отсюда!

      Заключённый, сгорбившись, вышел, опустив голову.

      О’Лири повернулся к начальнику и развёл руками.

      — Начальник, — сказал он рассудительно, — разве вы не видите, как это нарастает? Давайте не будем просто ждать, пока всё взорвётся у нас на глазах! Позвольте мне взять отряд в блок О, пока не поздно.

      Начальник задумчиво поджал губы и склонил голову набок, как будто пытался найти хоть каплю смысла в неразумной просьбе.

      Он сказал наконец:

      — Нет.

      О’Лири издал страстный звук, который пытался быть ругательством; но он слишком кипел от ярости, чтобы произнести это членораздельно. Он отошёл на негнущихся ногах от обмякшего, молчаливого начальника и уставился в окно.

      По крайней мере, я сам не расклеился, сказал он себе. Это была его заслуга, а не начальника, что всех свободных от смены надзирателей в двойном темпе притащили обратно в тюрьму, его заслуга, что они теперь стояли кольцом вокруг внешних стен или были рассыпаны дополнительными патрулями по всей тюрьме.

      Это было хотя бы что-то, но О’Лири понимал, что этого не достаточно. Он связался по интеркому с половиной из дюжины постов внутри тюрьмы, и все они сообщали одно и то же. Во всей И-Г ни один заключённый не спал. Они переговаривались между камерами, и надзиратели не могли их заткнуть; они слушали спрятанные радиоприёмники, и надзиратели не смели устроить шмон, чтобы найти их; они накручивали себя к чему-то. Но к чему?

      О’Лири не хотел никогда узнать, к чему. Он хотел войти туда с парой лучших надзирателей, каких мог достать, — пробиться с боем в Зелёные Рукава, если придётся, — и вычистить инфекцию.

      Но начальник сказал нет.

      О’Лири застонал и мрачно уставился на зависшие вертолёты.

      Начальник был начальником! Его поставили на эту должность тщательно выверенные операции механизма Гражданской Службы, удерживали на этой должности год за годом через проницательные ежегодные проверки Комиссии по переклассификации. Было подрывным думать, что Комиссия могла ошибиться!

      Но О’Лири был абсолютно уверен, что начальник — перепуганный, беспомощный кретин.

      Интерфон снова звонил.

      Начальник снял трубку и держал её вяло на вытянутой руке, стеклянно уставившись в стену. Это был снова Зауэр из Зелёных Рукавов; О’Лири слышал его безумное гоготание.

      — Я предупреждал тебя, начальник! — О’Лири видел в миниатюре искажённое лицо большого заключённого на видеоэкране интерфона. Ухмылка была широкой и весёлой; змеиные глаза — ядовито-холодными. — Я даю тебе пять минут, начальник, слышишь? Пять минут! И если через пять минут здесь не будет медика, чтобы позаботиться о моём парне Флоке, — твоим надзирателям конец! Я отрублю руку и выброшу её в окно, слышишь? А через пять минут — другую руку! А через пять минут...

      Начальник слабо застонал.

      — Я вызвал тюремного медика, Зауэр. Честное слово, вызвал! Я уверен, он придёт так быстро, как только...

      — Пять минут!

      И свирепое ухмыляющееся лицо исчезло.

      О’Лири наклонился вперёд.

      — Начальник. Начальник, позвольте мне взять отряд туда!

      Начальник тупо уставился на него на мгновение.

      — Отряд? Нет, О’Лири. Какой толк от отряда? Мне нужно провести туда медика. У меня есть ответственность перед теми надзирателями, и если я не проведу медика...

      Холодный, спокойный голос от двери:

      — Я здесь, начальник!

      О’Лири и начальник оба вскочили. Медик слегка кивнул.

      — Можете сесть.

      — О, доктор! Слава богу, вы здесь. — Начальник суетился, подавая стул гостю, хлопотал.

      О’Лири резко сказал:

      — Подождите минуту, начальник. Вы не можете отпустить доктора одного!

      — Он не один! — Интерн доктора вышел из-за его спины, вызывающе хмурясь на О’Лири. Он был молод, борода бледная и шелковистая, ещё далеко от первой практики. — Я с ним!

      О’Лири напряг своё терпение.

      — Они съедят вас там, док! Это худшие заключённые в тюрьме. У них уже двое заложников — какой толк давать им ещё двоих?

      Медик уставился на него.

      — Надзиратель, вы думаете, вы можете помешать мне исцелять страдающего?

      Он сложил руки на животе и повернулся, чтобы уйти.

      Интерн отступил в сторону и склонил голову. О’Лири сдался.

      — Ладно, можете идти. Но я иду с вами — с отрядом!

      Заключённая Сью-Энн Брэдли съёжилась в своей камере.

      Зелёные Рукава бурлили. Она никогда — нет, никогда , сказала она себе жалобно — не думала, что будет в ситуации хоть сколько-нибудь похожей на нынешнюю. Она неверяще слушала шум, который производили освобождённые заключённые, круша стулья и шкафы в своих камерах, выкрикивая угрозы связанным и перепуганным надзирателям.

      Они были как животные!

      Она встретила эту мысль со страхом и с печалью убитой веры, которая была хуже страха. Плохо уже то, что она, как ей казалось, могла умереть прямо здесь и сейчас; но что было ещё хуже — принципы, которые привели её в Кутузку, тоже умирали.

      Подтирки были не такими, как люди из Гражданской Службы!

      Бычий рёв из коридора и сотрясающий звон стекла; это был Флок, и, по-видимому, он разбил телевизионный интерфон.

      — Что они, чёрт возьми, делают? — всхлипнула заключённая Брэдли про себя. Это было за пределами понимания. Они выкрикивали слова, которые не имели для неё смысла, угрожали надзирателям наказаниями, которые она едва могла вообразить. Зауэр и Флок были рабочими; некоторые из других бунтующих заключённых были клерками, механиками — даже из Гражданской Службы или профи, насколько она могла судить. Но она едва понимала кого-либо из них. Почему тихий маленький китайский клерк в камере шесть поджигает свою койку?

      Вроде бы была какая-то закономерность, в своём роде — рабочие носились туда-сюда, круша всё подряд; механики с удовольствием саботировали электронные и сантехнические установки; беловоротничковые категории находили свои сомнительные радости менее прямыми способами — вроде поджога койки. Но что за безумная закономерность!

      Чем больше Сью-Энн их видела, тем меньше понимала.

      Дело было не только в том, что они говорили по-другому — она провела бесконечные часы, изучая различные жаргоны, и это её победило; но не только в этом. Было достаточно плохо, когда она не понимала слова — как когда та доверенная Матиас приказала ей на жаргоне подтирок вымыть камеру.

      Но что было ещё хуже — не понимать мысль, стоящую за словами.

      Сью-Энн Брэдли посвятила свою недолгую жизнь вере в то, что все люди созданы свободными и равными — и одинаковыми. Или одинаковыми во всём, что имеет значение. Одинаковыми в надеждах, одинаковыми в мотивах, одинаковыми в добродетелях. Она отказалась от приличной семьи из Гражданской Службы и многообещающей карьеры в Гражданской Службе, чтобы присоединиться к запрещённой и презираемой Ассоциации за продвижение Категорированных Классов...

      Крики из коридора снаружи.

      Сью-Энн бросилась к двери камеры и увидела, как Зауэр хватает одного из надзирателей. Руки надзирателя были связаны, но ноги свободны; он вырвался из неуклюжих объятий клоуна со змеиными глазами, едва не упав, побежал к Сью-Энн.

      Бежать было больше некуда. Надзиратель, стеная и задыхаясь, споткнулся, поскользнулся, поймал равновесие и ввалился в её камеру.

      — Пожалуйста! — взмолился он. — Этот сумасшедший Зауэр — он собирается отрубить мне руку! Ради бога, мэм — остановите его!

      Сью-Энн уставилась на него, между ужасом и слезами. Остановить Зауэра! Если бы только она могла остановить Зауэра. Большой рыжий неуклюже надвигался на них — в ярости, но не настолько, чтобы глаза-щитомордники показывали жар.

      — Иди сюда, клерковая мразь! — проревел он.

      Эпитет был даже не близок — надзиратель был Гражданской Службой до мозга костей — но это было как оживляющий удар хлыста для Сью-Энн Брэдли.

      — Следите за языком, мистер Зауэр! — отрезала она, нелепо.

      Зауэр замер и моргнул.

      — Не смейте его трогать! — предупредила она. — Разве вы не видите, мистер Зауэр, вы играете им на руку? Они пытаются нас разделить. Они натравливают механика на клерка, рабочего на вооружённые силы. И вы им помогаете! Брат Зауэр, я умоляю...

      Рыжий демонстративно плюнул на пол.

      Он облизнул губы и ухмыльнулся дружелюбной клоунской ухмылкой, и сказал он весёло гогоча:

      — Дамочка, иди проспрягай своё «куда-туда-подальше».

      Сью-Энн Брэдли ахнула и побелела.

      Она знала, что такие слова существуют — но только теоретически. Она никогда не ожидала услышать их. И уж конечно, она никогда бы не поверила, что услышит их, обращённые к ней, с губ... рабочего. У её колен надзиратель вскрикнул и упал на пол.

      — Зауэр, Зауэр! — панический рёв из коридора; рыжий гигант замешкался. — Зауэр, выходи сюда! Там миллион надзирателей поднимается по лестнице. Похоже, неприятности!

      Зауэр хрипло сказал потерявшему сознание надзирателю:

      — Я о тебе позабочусь.

      И он пусто посмотрел на девушку, покачал головой и поспешил обратно в коридор.

      Надзиратели шли, конечно — не миллион, но полдюжины или больше. И вёл их всех медик, спокойный, бородатое лицо смотрит прямо вперёд, руки сложены перед собой, готовый исцелять больных, утешать старых или приносить новую жизнь в мир.

      — Стой! — взвизгнул маленький Флок, скрючившись от жгучего волдыря на животе, с пистолетом в руке, безумно вглядываясь вниз по ступеням. — Стой, или...

      — Заткнись. — Зауэр тихо позвал приближающуюся группу: — Пусть док идёт наверх. Больше никого!

      Интерн запнулся; надзиратели замерли; медик спокойно сказал:

      — Я должен взять с собой интерна.

      Он с недоумением взглянул на запертые ворота.

      Зауэр замялся.

      — Ну — ладно. Но никаких надзирателей!

      В нескольких ярдах Сью-Энн Брэдли запихивала упавшее в обморок тело надзирателя в свою маленькую уборную.

      Пришло время занять позицию.

      Больше никакого съёживания, сказала она себе отчаянно. Больше никакого ожидания. Она закрыла дверь комнаты с надзирателем, который всё ещё был без сознания, и мрачно встала перед ней. По крайней мере его она спасёт, если сможет. Они могут получить его, но только через её труп...

      Или, во всяком случае — подумала она с внезапной пульсацией в горле — через её тело.

      6

      После того как О’Лири и медик ушли, начальник доковылял до стула — но ненадолго. Появился его секретарь с выпученными глазами.

      — Губернатор! — выдохнул он.

      Начальник Шлюкебир сумел выговорить:

      — О, губернатор! Как мило с вашей стороны прийти...

      Губернатор отстранил его и придержал дверь для людей, пришедших с ним. Там были репортёры всех новостных служб, чиновники из управлений округов внутри города-государства. Был военный лётчик с майорскими петлицами на воротнике — «Связной, сэр, — отрывисто объяснил он начальнику, — на случай, если у вас будут приказы для наших людей наверху». Было ещё около дюжины других.

      Начальник был совершенно подавлен.

      Губернатор отчеканил:

      — Начальник, никаких претензий к вам, разумеется, но я приехал принять личное руководство. Я отстраняю вас по Правилу Двенадцать, параграф А, Единого кодекса Гражданской Службы. Верно?

      — О, верно! — вскричал начальник, не веря своему счастью.

      — Ситуация плоха — возможно, хуже, чем вы думаете. Я серьёзно обеспокоен заложниками, которые у этих людей там. Надзиратели, медик — и мне недавно звонил сенатор Брэдли...

      — Сенатор Брэдли? — эхом отозвался начальник.

      — Сенатор Себастьян Брэдли. Один из наших виднейших гражданских служащих, — твёрдо сказал губернатор. — Так случилось, что его дочь находится в блоке О, в качестве заключённой.

      Начальник закрыл глаза. Он попытался сглотнуть, но мышцы горла парализовало.

      — Нет никакого вопроса, — бодро продолжал губернатор, — о правомерности её пребывания там — она была должным образом осуждена за уголовное деяние, а именно заговор и подстрекательство к бунту. Но вы понимаете положение.

      Начальник понимал. Слишком хорошо начальник понимал.

      — Поэтому, — сказал губернатор, — я намерен сам войти в блок О. Себастьян Брэдли — старый и личный друг, — подчеркнул он, — а также старший член Комиссии по переклассификации. Я понимаю, медик направляется в блок О. Я пойду с ним.

      Начальник сумел выпрямиться.

      — Он ушёл. То есть — они уже ушли, губернатор. Но уверяю вас, мисс Брэд — заключённая Брэдли — то есть молодая леди в безопасности. Я уже принял меры предосторожности, — сказал он, набираясь уверенности, слушая самого себя. — Я, э-э, как раз выбирал курс действий, когда вы вошли. Видите ли, губернатор, надзиратели на стенах вооружены. Всё, что им нужно, — дать пару залпов во двор, а потом вертолёты начнут сбрасывать слезоточивый газ и лёгкие осколочные бомбы, и...

      Губернатор уже был у двери.

      — Вы не будете, — сказал он, — Так, в какую сторону они пошли?

      О’Лири был во дворе, и он чуял неприятности — громко и сильно.

      Первое, что он узнал о том, что остальная тюрьма подхватила бунтарскую горячку, — это когда вспыхнули огни в камерном блоке А.

      — Этот Содаро! — рявкнул он; но волноваться о Содаро было некогда. Он схватил остаток своего караульного отряда и двойным шагом двинулся к Новому зданию, оставив медика и пару надзирателей спокойно идти к Старому. Блок А на нижнем ярусе Нового здания уже оживал; десяток ярдов — и блоки Б и В засветились.

      И ещё десяток ярдов — и они услышали крики. И не прошло и минуты, как двери здания распахнулись.

      Заключённые захватили ещё три блока. Как? О’Лири не стал даже гадать. Заключённые высыпали во двор. Он бросил один взгляд на несущуюся толпу. Безумие! Это Уилмер Лафон вёл бунтовщиков, с пистолетом надзирателя и голосом, выкрикивающим угрозы! Но О’Лири не стал тратить время и на то, чтобы волноваться о почётном заключённом, пошедшем не тем путём. «Убираемся отсюда!» — рявкнул он отряду, и они побежали...

      Просто побежали. Драпанули, рассыпаясь на бегу.

      — Стой! — заорал О’Лири, но они не остановились. Проклиная себя за то, что дал им выйти из-под контроля, О’Лири подобрал двух надзирателей и бегом направился к Старому зданию — огромному и тёмному, все огни погашены, кроме верхних огней блока О. Они увидели, как медик и его эскорт исчезают в громаде Старого здания; и увидели кое-что ещё. Между ними и Старым зданием были заключённые! Мастерская лежала между — с дюжиной камерных блоков над мастерскими, давшими ей имя, — и у её входа, рядом с прачечным сараем, кипела суета...

      Прачечный сарай.

      О’Лири замер.

      Лафон разговаривал с прачечными заключёнными; Лафон вёл прорыв из блока А. Маленький технарь, доверенный в Мастерской, саботировал цепь поля-липучки во дворе. Зауэр и Флок захватили Зелёные Рукава с самодельным ножом и отчаянной смелостью. Складывалось ли это вместе? Было ли всё это частью плана?

      Это надо было выяснить — но не сейчас.

      — Пошли! — крикнул О’Лири двум надзирателям, и они помчались к временной безопасности главных ворот.

      Вся тюрьма была на ногах и орала.

      О’Лири слышал разрозненные выстрелы от надзирателей на стене — Над их головами, над их головами! — молился он про себя. И были другие выстрелы, которые, казалось, доносились изнутри стен — надзиратели стреляют или заключённые с пистолетами надзирателей, он не мог разобрать. Двор был полон заключённых — кучками и группами; но никого вблизи ворот. И, казалось, они потеряли часть своего напора. Они метались туда-сюда, освещённые прожекторами со стены, кричали и производили много шума... но никуда конкретно не шли. Ждут вожака, подумал О’Лири и на мгновение задумался, что сталось с Лафоном.

      — Вы капитан О’Лири? — потребовал кто-то.

      О’Лири обернулся и моргнул. Господи, губернатор! Он шёл через ворота, отмахиваясь от караульных, один.

      — Вы он? — повторил губернатор. — Ладно, рад, что нашёл вас. Я иду с вами в блок О!

      О’Лири сглотнул и махнул рукой на кишащих заключённых. Правда, поблизости никого не было — но во дворе их было полно! Бунты означают погромы; заключённые уже начали крушить машины в прачечном сарае и спортивный инвентарь в дворовых шкафчиках; когда они найдут пару лакомых хрупких предметов вроде О’Лири и губернатора, они оторвутся по полной!

      — Но, губернатор...

      — Да брось ты эти «но»! Вы можете провести меня туда или нет?

      О’Лири оценил их шансы. До главного входа в Старое здание было не больше пятидесяти футов — в данный момент неохраняемого, поскольку все надзиратели попрятались или были на стенах, и пока ещё не захваченного заключёнными.

      Он сказал:

      — Вы босс! Подождите минуту...

      Прожекторы освещали голые булыжники двора перед ними; через мгновение прожекторы уплыли в сторону.

      — Пошли! — крикнул О’Лири и прыгнул ко входу. Губернатор был с ним, и пара надзирателей, спотыкаясь, последовала за ними.

      Они добрались до Старого здания.

      Внутри входа они слышали шум снаружи и крики заключённых, всё ещё сидевших в камерах; но вокруг них были только серые стальные стены и лестница, ведущая вверх, в блок О.

      — Наверх! — пропыхтел О’Лири, и они загрохотали по стальным ступеням.

      Они почти добрались.

      Они бы добрались — если бы не почётный заключённый Уилмер Лафон, который знал, чего добивался, и направился в Зелёные Рукава задним путём. Фактически они добрались — но не так, как планировали.

      — Уйди с дороги! — заорал О’Лири на Лафона и полдюжины заключённых с ним.

      — Иди к чёрту! — заорал Лафон, бросаясь вперёд. Это была грубая драка, и партия О’Лири проиграла её — честно и безоговорочно.

      Так что когда они добрались до блока О, это были губернатор, шагавший под пистолетом в руках заключённого, и оглушенный О’Лири с шишкой от рукоятки пистолета на боку головы.

      Когда они поднялись по лестнице, Зауэр орал на медика:

      — Ты должен починить моего парня! Он умирает, а ты только сидишь тут!

      Медик терпеливо сказал:

      — Сын мой, я перевязал его рану. Он под седативными, и я должен отдохнуть. Будут другие пострадавшие.

      Зауэр бушевал и плясал вокруг, но дальше этого дело не шло. Даже Зауэр не стал бы нападать на медика! Он скорее ударил бы Прокурора или даже Распорядителя похорон. Дело было не только в том, что они были профессионалами — даже среди профессионального класса они были особенными. Не выше, если разобраться, но отдельно. Уж точно не для таких, как Зауэр, с ними связываться, и Зауэр это знал.

      — Кто-то идёт! — крикнул один из других освобождённых заключённых.

      Зауэр прыгнул к началу лестницы, увидел, что Лафон ведёт группу, отступил, увидел, кого несут помощники Лафона, и снова рванулся вперёд.

      — Капитан О’Лири! — взревел он. — Давай сюда!

      — Заткнись, — сказал Уилмер Лафон и оттолкнул большого рыжего с дороги. Челюсть Зауэра отвисла, и змеиные глаза широко раскрылись.

      — Уилмер, — слабо запротестовал он. Но это был весь его протест, потому что змеиные глаза увидели, что у Лафона пистолет. Он отступил, большие руки наполовину протянуты к бесчувственному капитану охраны О’Лири, и холодные глаза стали задумчивыми.

      А потом он увидел, кто ещё был с группой.

      — Уилмер! — взревел он. — У тебя там губернатор!

      Лафон кивнул.

      — Бросьте их в камеру, — приказал он и сел на табурет надзирателя, тяжело дыша. Это была славная драка на ступенях, прежде чем он и его ребята одолели губернатора и надзирателей; но Уилмер Лафон не привык драться. Даже шесть лет в Кутузке не превратили архитектора в рабочего; физические усилия просто были не его стихией.

      Зауэр вкрадчиво сказал:

      — Уилмер, может, отдашь мне О’Лири на время? Если бы не я и Флок, ты бы всё ещё сидел в блоке А, и...

      — Заткнись, — снова сказал Лафон, достаточно мягко, но качнул дулом пистолета. Он глубоко вздохнул, огляделся и ухмыльнулся. — «Если бы не ты и Флок», — передразнил он. — «Если бы не ты и Флок!» Зауэр, ты, подтирочный клоун, думаешь, нужны были мозги, чтобы обточить заточку и запустить дело? Если бы не я, ты и Флок отлупили бы пару надзирателей, получили бы своё удовольствие на полчаса, а потом вся тюрьма обрушилась бы на вас! Это я, Уилмер Лафон, всё организовал, и ты это знаешь!

      Он кричал и внезапно понял, что кричит. И какой смысл, презрительно спросил он себя, пытаться спорить с кучей паршивых подтирок и технарей? Они никогда не поймут долгих, убивающих душу часов планирования и пота; они не осознают важности точного расчёта времени — устроить так, чтобы прачечные заключённые начали беспорядки во дворе сразу после того, как старые сидельцы Зелёных Рукавов поднимут бунт; заставить маленького технаря Хироко закоротить дворовое поле, чтобы прачечные заключённые могли начать свои беспорядки. Нужен профессионал, чтобы организовать и спланировать — да, и чтобы убедиться, что он сам вне игры, пока всё не созреет, чтобы, если что-то пойдёт не так, он был в порядке. Нужен кто-то вроде Уилмера Лафона — профессионал, который провёл в Кутузке долгих шесть лет...

      И который вскоре выйдет.

      7

      Любая тюрьма — это бомба с часовым механизмом. Исправительное учреждение Генеральных сословий как раз подходили к точке взрыва.

      От Зелёных Рукавов, где начались неприятности, до доверенных ферм, опоясывавших стены, — каждый заключённый был на ногах и бурлил. Некоторые всё ещё сидели в камерах — перепуганные, дряхлые старики, короткосрочники, которые не смели рисковать досрочным освобождением. Но на каждого, кто остался в камере, приходилась дюжина тех, кто был снаружи и орал.

      Из двора взвился факел, лизавший так высоко, как висевшие вертолёты, — это был прачечный сарай. Зачем жечь прачечную? Заключённые не смогли бы сказать. Она горела, потому что она была там — жги!

      Двор был на ладони для вертолётов, но вертолёты не двигались. Булыжники были плотно покрыты мечущимися людьми. Надзиратели были на стенах, целясь из винтовок; бомбардиры вертолётов держали пальцы на спусках бомб. Вначале было выпущено несколько залпов над головами бунтовщиков.

      С тех пор — ничего.

      В мечущейся толпе фигуры сбивались в группы. Заключённые из Почётного блока А жались под винтовками надзирателей у угла стены. У них были дубинки, как у всех заключённых были дубинки, но они ими не пользовались.

      Почётный блок А — снаружи Гражданская Служба и профи. Внутри — доверенные, «хорошие» заключённые.

      Не их это было дело — дубинки.

      Глядя на всех заключённых, ты задумывался, какой извращённый дьявол вселился в их головы, чтобы засадить их в Кутузку. О, возможно, ты мог бы это понять — хоть немного — в случае фиггеров в блоках Б и В или технарей в Мастерской. Некоторым из Категорированных Классов было довольно легко совершить преступление и тем самым угодить в тюрьму. Кто мог винить подтирку за попытку «перейти в другой класс», если он думал, что выйдет сухим из воды? Но когда он не вышел сухим, он оказался в Кутузке, и это было достаточно логично. А технари любили женщин из Гражданской Службы, это все знали. В этом была почти своего рода логика — даже если это была своего рода неизбежная логика, от которой у приличных людей из Гражданской Службы краснели глаза. Приходилось применять законы против изнасилования, если, например, технарь вздумает пригласить невинную молодую женщину-почтового клерка на свидание. Но ты мог понять, что его к этому толкало. Кутузка была полна преступников такого рода. И Кутузка была местом для них.

      Но как же Почётный блок А?

      Зачем какому-нибудь Уилмеру Лафону — дипломированному архитектору, Профи по категории — рисовать портрет маслом и загреметь в Кутузку за профессиональное нарушение? Зачем зубной медсестре — практически медику — пробираться ночью обратно в лабораторию и отливать верхнюю челюсть для своей матери? Работа технарей — это работа технарей; она знала, каково наказание. Она должна была понимать, что её поймают.

      Но она это сделала. И её поймали. И вот она, этой дикой ночью, жмётся под вертолётами, слабо размахивая ручкой от швабры.

      Это дубинка. Махание дубинкой было не ее делом.

      Она поёжилась и повернулась к сидевшему рядом с ней матёрому заключённому.

      — Почему они не ломают ворота? — потребовала она. — Сколько мы будем тут торчать, ждать, пока надзиратели организуются и перестреляют нас?

      Заключённый рядом с ней вздохнул и протёр очки рукой, похожей на окорок. Когда-то он был бухгалтером по подоходному налогу, лишённым права практики и осуждённым по трём пунктам за выдачу себя за адвоката, когда он взял на себя смелость внести изменения в договор аренды клиента. Он фыркнул:

      — Проклятые подтирки! Они что, ждут, что мы будем делать их грязную работу?

      Оба они яростно и испуганно смотрели на других заключённых во дворе.

      А другие заключённые, жавшиеся технарь к технарю, подтирка к подтирке, яростно смотрели в ответ. Не их дело было планировать стратегию тюремного побега.

      Капитан Лиам О’Лири смутно пробормотал:

      — Они не хотят бежать, они только хотят устроить беспорядки. Я знаю заключённых.

      Он окончательно проснулся, сел и сфокусировал взгляд. Голова раскалывалась.

      Та девушка, Брэдли, склонилась над ним. Она выглядела перепуганной и больной.

      — Лежите! Зауэр просто спятил — слышите, как они орут там!

      О’Лири сел и огляделся, одной рукой держась за гудящую голову.

      — Они очень даже хотят бежать, — сказала Сью-Энн Брэдли. — Послушайте, что они говорят!

      О’Лири обнаружил, что находится в камере. Снаружи шла всеобщая свалка. Люди орали, но он их не видел.

      Он вскочил, вспомнив.

      — Губернатор!

      Сью-Энн Брэдли сказала:

      — Он в порядке. Пока во всяком случае. Он в камере прямо рядом с нами, с парой надзирателей. Полагаю, они поднялись вместе с вами. — Она поёжилась, когда крики в коридоре усилились. — Зауэр зол на медика, — объяснила она. — Он хочет, чтобы тот подлатал Флока, чтобы они могли — «прорваться», кажется, он сказал. Медик говорит, что не может. Видите ли, Флок сильно обжёгся ножом, который сделал — что-то связанное с полем-липучкой...

      — Вихревые токи, — сказал О’Лири, всё ещё в тумане.

      — Наверное. Во всяком случае, медик...

      — Неважно, что медик. Что делает Лафон?

      — Лафон? Тот чёрный? — Сью-Энн Брэдли нахмурилась. — Я не знала его имени. Он всё это и начал, судя по тому, что слышно. Они ждут, когда толпа внизу во дворе прорвётся, а потом они собираются сделать прорыв...

      — Подожди минуту, — проворчал О’Лири. Голова начинала проясняться. — А ты? Ты в этом участвуешь?

      Она застыла между смехом и слезами. Наконец:

      — Я похожа на человека, который в этом участвует?

      О’Лири оценил обстановку. Каким-то образом, где-то девушка раздобыла кусок металлической трубы — из сантехники, может быть. Она держала её одной рукой, поддерживая его другой. В камере было ещё двое надзирателей, оба без сознания — один из отряда О’Лири, другой, догадался О’Лири, надзиратель с площадки, который был на дежурстве, когда начались неприятности.

      — Я не пустила их, — сказала она исступлённо. — Я сказала им, что им придётся убить меня, прежде чем они тронут того надзирателя.

      О’Лири подозрительно сказал:

      — А как же ты? Ты ведь состояла в той Ассоциации? Ты очень хотела попасть в Зелёные Рукава, ослушавшись приказов тётушки Матиас. Ты уверена, что не знала, что это...

      Это было слишком. Она уронила трубу, спрятала лицо в ладонях. Он не мог разобрать, смеялась она или плакала, но мог разобрать, что всё было совсем не так.

      — Прости, — сказал он неловко и тронул её за плечо. Он отвернулся и выглянул в маленькое зарешёченное окно, потому что не мог придумать другого способа извиниться. Он услышал неровный стук в воздухе и увидел их — качающихся в сотне ярдов наверху, их широкие металлические лопасти трепетали и шипели от реактивных струй на концах. Вертолёты военных. Ждут — как, казалось, все ждали.

      Сью-Энн Брэдли дрожащим голосом спросила:

      — Что-то не так?

      О’Лири отвернулся. Поразительно, подумал он, как по-другому выглядели эти вертолёты-бомбардировщики изнутри блока О. Когда-то он проклинал начальника за то, что тот не приказал сбросить хотя бы слезоточивый газ... Он резко сказал:

      — Ничего. Просто вертолёты окружили место.

      — Это что-то меняет?

      Он пожал плечами. Меняет ли это что-то? Разница между неприятностями и трагедией — или так теперь казалось капитану О’Лири. Бунт был неприятностями. С ними можно было справиться, так или иначе — это была его работа, работа любого надзирателя, справляться с тюремными неприятностями.

      Но втянуть сюда военных означало признать расовый бунт. Не тюремный бунт — расовый бунт. Даже деклассированные отбросы в Кутузке дадут отпор военным. Они привыкли, что над ними стоят надзиратели из Гражданской Службы — для этого надзиратели и существовали. Президенты из Гражданской Службы председательствовали, губернаторы из Гражданской Службы управляли, надзиратели из Гражданской Службы охраняли. Что ещё? Это была их работа: как у фиггера — бумаги, у технаря — железки, а у подтирки — кирка и лопата. Но вооружённые силы — их работа была, теоретически, защищать страну от внешних сил. Расовый бунт. Заключённые не будут стоять смирно под атакой военных.

      Но как объяснить это такой девушке, как Брэдли? О’Лири украдкой взглянул на неё. Она выглядела нормально. Даже довольно миловидно. Но он не забыл, почему она здесь, в Генеральных сословиях. Вступила в террористическую организацию, Ассоциацию за продвижение Категорированных Классов. Агитировала за десегрегацию — буквально выходила на улицу и предлагала, чтобы детей технарей пускали в школу вместе с детьми военных, чтобы подтирки вступали в брак с Гражданской Службой. Господи, они скоро предложат, чтобы доктора ели с мирянами!

      Девушка ровно сказала:

      — Не смотрите на меня так. Я не чудовище.

      О’Лири кашлянул.

      — Я, э-э, прости. Я не знал, что пялюсь. — Она смотрела на него холодными глазами. — Я имею в виду, — сказал он, — ты не выглядишь как кто-то, кто мог бы связаться с, ну, смешением рас.

      — Смешением рас! Грязные мысли! — вспыхнула она. — Вы все одинаковые, вы говорите о миссии Категорированных Классов и о правоте сегрегации — а у вас в головах всегда только одно. Секс! Вы — вы пытаетесь повернуть время вспять, — всхлипнула она. — Я вам точно скажу, капитан О’Лири! Я лучше выйду замуж за приличного, трудолюбивого клерка, чем за ту низкосортную гражданско-служебную шваль, которую я видела здесь!

      О’Лири съёжился. Он не мог с собой справиться. Забавно, сказал он себе, я думал, что меня ничем не проймёшь — но это заходит слишком далеко!

      Бычий рёв из коридора. Зауэр. О’Лири обернулся. Большой рыжий орал:

      — Выведите губернатора сюда. Лафон хочет с ним поговорить!

      О’Лири бросился к двери камеры.

      Худой, бледный заключённый из блока А толкал губернатора по коридору, к Зауэру и Лафону. Губернатор был сильным человеком, но не сопротивлялся. Его лицо было таким же собранным и отрешённым, как у медика. Если он и боялся, то скрывал это чрезвычайно хорошо.

      Сью-Энн Брэдли скользнула рядом с О’Лири.

      — Что происходит?

      Он не отрывал глаз от происходящего.

      — Лафон собирается попробовать использовать губернатора как щит, я думаю.

      Голос Лафона был громким, но шум снаружи мешал разобрать слова. Но О’Лири мог разобрать, что говорил бывший профи:

      — ...прекрасно знаю, что ты что-то сделал. Но что? Почему они не прорываются?

      Бормотание губернатора; О’Лири не слышал слов. Но он видел их эффект на лице Лафона, слышал ярость в голосе Лафона.

      — Не называй меня лжецом, ты, гражданский щенок! Ты что-то сделал. Я всё спланировал, слышишь? Прачечные ребята должны были рвануть к воротам, группа из блока А должна была за ними — а потом я собирался пройти прямо через них. Но ты всё испортил. Ты должен был! — Его голос поднимался до крика. О’Лири, напряжённо наблюдавший из камеры, подумал: Он сломается. Он не сможет больше сдерживаться.

      — Ладно! — крикнул Лафон, и даже Зауэр, возвышавшийся за ним, выглядел встревоженным. — Неважно, что ты сделал. Ты у меня, и ты вытащишь меня отсюда. Слышишь? У меня пистолет, и мы с тобой выйдем прямо сейчас, через ворота, и если кто-то попробует нас остановить...

      — Эй, — сказал Зауэр, очнувшись.

      — ...если кто-то попробует нас остановить, ты получишь пулю прямо в...

      — Эй! — Зауэр орал теперь так же громко, как сам Лафон. — Что это за разговоры про вас двоих? Ты не собираешься бросить меня и Флока!

      — Заткнись, — сказал Лафон буднично, не отводя глаз от губернатора.

      Но Зауэр в этот момент был не тем человеком, кому говорят «заткнись», и особенно не тем, от кого можно отвести взгляд.

      — Вот и всё, — сказал О’Лири вслух. Девушка начала что-то говорить.

      Но его уже не было, чтобы слушать.

      Похоже было, что Зауэр и Лафон вот-вот сцепятся. А когда они сцепятся, для губернатора это конец.

      О’Лири вылетел из спасительной камеры и заскользил по коридору. Лицо Лафона было лицом ястреба, сияющим торжеством; когда он увидел О’Лири, бегущего к нему, ястребиная усмешка застыла. Он поднял пистолет, но О’Лири был быстрым человеком.

      О’Лири прыгнул на бывшего почётного заключённого. Лафон закричал и вцепился в пистолет. И навалившаяся тяжесть О’Лири отбросила его назад, к стене. Рука Лафона ударилась о стальную решётку, и пистолет отлетел. Оба сцепились и упали, выцарапывая глаза, на пол.

      У О’Лири было преимущество; он бил головой заключённого о настил, достаточно сильно, чтобы расколоть череп. И, возможно, расколол череп Лафону, потому что тёмное лицо дёрнулось, и на губах показалась пена. И тело обмякло.

      Один готов!

      А Зауэр уже наступал. О’Лири извернулся в сторону, и большой рыжий с размаху врезался в стальную решётку. Зауэр упал, и О’Лири схватил его. Он попробовал приём с битьём головы и навалился на огромного клоуна. Но Зауэр только ревел громче. Бычье тело вздыбилось под О’Лири, и вот Зауэр сверху, а О’Лири не дышит. Совсем.

      Всё было удушающей чёрной пылью.

      Прощай, Сью-Энн, беззвучно сказал О’Лири, не собираясь говорить ничего подобного; и даже тогда он удивился, почему он это говорит.

      О’Лири услышал, как рядом с его головой грянул выстрел.

      Поразительно, подумал он, я снова дышу! Удушающие руки исчезли с его горла.

      Ему потребовалось мгновение, чтобы понять, что пулю получил Зауэр, а не он. Зауэр, который теперь лежал мёртвым... не О’Лири. Он понял это, когда перекатился, поднял глаза и увидел девушку с пистолетом в руке, глядящую на него и плачущую.

      Он сел. Двое надзирателей, ещё способных ходить, поддерживали Сью-Энн Брэдли. Губернатор выглядел гордым, как орёл, и довольным, как наседка.

      Зелёные Рукава снова были в руках закона и порядка.

      Медик подошёл к О’Лири, сложив руки.

      — Сын мой, — сказал он, — если твоё горло нуждается в...

      О’Лири перебил его.

      — Мне ничего не нужно, док! У меня есть всё, что я хочу, прямо сейчас.

      8

      Заключённая Сью-Энн Брэдли крикнула:

      — Они идут! О’Лири, они идут!

      Надзиратели, которые ещё недавно были заложниками, загрохотали вниз по ступеням навстречу отряду. Заключённые из Зелёных Рукавов вернулись в свои камеры. Медик, закончив возиться с самим О’Лири, задумчиво вышел в хаос, оставленный бунтом, где было полно работы. Лёгкое выражение дурноты тронуло его резное лицо. Ему не понравились ни Лафон, ни Зауэр.

      Отряд свежих надзирателей появился и деловито начал снова запирать камеры Зелёных Рукавов.

      — Прошу прощения, капитан, — сказал один, беря Сью-Энн Брэдли за руку, — я эту обратно...

      — Я сам о ней позабочусь, — сказал Лиам О’Лири. Он посмотрел на неё искоса, потирая синяки на лице.

      Губернатор похлопал его по плечу.

      — Пойдёмте, — сказал он, выглядя таким гордым собой, таким довольным. — Выйдем во двор, глотнём свежего воздуха. — Он удовлетворённо улыбнулся Сью-Энн Брэдли. — Вы тоже, — сказал он.

      О’Лири инстинктивно запротестовал:

      — Но она заключённая!

      — А я губернатор. Пойдёмте.

      Они вышли во двор. Воздух был свежим, это точно. Горстка заключённых под двойной охраной сонных и раздражённых людей из дневной смены смывала обломки с булыжников. Двор был разгромлен; но теперь было тихо. Вертолёты всё ещё висели на своей заставе, мягко светясь в раннем свете, обещавшем восход.

      — Мою машину, — тихо сказал губернатор полицейскому штата, появившемуся из ниоткуда. Тот отдал честь и рысью удалился.

      — Я убила человека, — сказала Сью-Энн Брэдли, глядя в никуда. Её слегка мутило.

      — Вы спасли человека, — поправил губернатор. — Не плачьте о том Лафоне. Он готов был убить тысячу человек, если понадобится, чтобы вырваться отсюда.

      — Но он так и не вырвался, — сказала Сью-Энн.

      Губернатор удовлетворённо потянулся.

      — Конечно, нет. У него не было ни единого шанса. Лафон провёл слишком много времени в Кутузке; он забыл, каков мир. Рабочие и клерки объединятся в побеге? Этого никогда не случится. Они даже говорят на разных языках — как обнаружила моя юная знакомая.

      Сью-Энн вспыхнула:

      — Я всё ещё верю в равенство людей!

      — О, пожалуйста, верьте, — сказал губернатор с непроницаемым лицом. — В этом нет ничего плохого! Ваш отец и я с удовольствием готовы признать, что люди равны; но мы не можем признать, что все люди одинаковы. Воспользуйтесь глазами! То, во что вы верите, — ваше личное дело. Но, — добавил он, — когда ваши убеждения приводят к поджогу сегрегированных общественных уборных в качестве акции протеста, за что вас и арестовали, вам, по-видимому, нужно преподать урок. Что ж, возможно, вы его усвоили. Сегодня ночью вы были полезны, и это много значит...

      Капитан О’Лири сказал, хмурясь:

      — А как же начальник, губернатор? Говорят, категориальная система — это то, на чём держится мир, она подбирает нужного человека к нужной работе и удерживает его там. Но посмотрите на мамочку Шлюкебира! Он развалился по швам. Он...

      — Посмотрите на это с другой стороны, О’Лири.

      — С другой...?

      Губернатор кивнул.

      — Вы поняли эту истину наоборот. Не нужный человек для работы — а нужная работа для человека! Вот у нас есть Шлюкебир? Он родился и слишком поздно что-то с этим делать. Он расклеится в чрезвычайной ситуации. Так куда мы его поставим?

      О’Лири упрямо сжал челюсть, хмурясь.

      — Мы ставим его, — мягко продолжал губернатор, — туда, где лучшее, что можно сделать в кризисе, — это расклеиться! Помилуйте, О’Лири, посадите сюда какого-нибудь горячего человека действия, и каждый раз, когда заключённый чихнёт в Генеральных сословиях, у вас будет кровопролитие! А в тюремном бунте нет ничего страшного. Пусть бедняги выпустят пар. Я бы не стал утруждать себя вставать с постели из-за этого — если бы не беспокоился о заложниках. Так что я приехал убедиться, что они защищены.

      Челюсть О’Лири отвисла.

      — Но вы были...

      Губернатор кивнул.

      — Я сам был заложником. Это один из способов их защитить, разве нет? Дать заключённым заложника, который стоит для них больше.

      Он зевнул и огляделся в поисках машины.

      — Так мир и продолжает вращаться, — сказал он. — Каждый — чья-то чужая группа, да, может быть, это плохо, но вы когда-нибудь задумывались, что у нас больше нет войн? Категории крепко держатся вместе. Кто сказал, что это плохо? — Он ухмыльнулся. — Напоминает мне одну историю, если вы оба будете слушать меня достаточно долго. Было собрание — это старая-престарая история — соседское собрание руководителей двух крупнейших женских групп в квартале. Было восемнадцать ирландских дам из Церковного вспомогательного общества и три еврейские дамы из «Бней-Брит». Первым делом они провели выборы временной председательницы. Было подано двадцать один голос. Миссис Гроссингер из «Бней-Брит» получила три, а миссис О’Флаэрти из Вспомогательного общества — восемнадцать. И когда миссис Мёрфи подошла поздравить миссис О’Флаэрти после выборов, она прошептала: «Молодец! Но разве это не ужасно, как эти еврейки держатся вместе?»

      Он встал и замахал рукой, когда его длинная официальная машина нерешительно показалась в воротах.

      — Что ж, — сказал он деловито, — вот и всё. Как говорим мы, политики, — вопросы есть?

      Сью-Энн замялась.

      — Ну, — сказала она, — да, кажется, у меня есть вопрос. Что такое еврей?

      Может, ответ и был. А может, вопрос ответил сам на себя. А может, губернатор, сонно ехавший домой на рассвете, сам узнал из него что-то истинное: что величайшее знание расы может быть в том, что она научилась забывать.

      Иллюстрации из Galaxy Science Fiction, February 1957

      Перевод по сборнику Platinum Pohl, Tor, 2005