Фредерик Пол

      Фредерик Пол родился в Бруклине, Нью-Йорк, и хотя он жил в других местах — в Нью-Джерси и Иллинойсе, к примеру, — и много путешествовал по другим континентам, он всегда останется мальчишкой из Нью-Йорка. Если у кого-то и были сомнения на этот счёт, они рассеялись, когда он опубликовал «Годы города» — книгу связанных между собой рассказов о Нью-Йорке будущего. Эта повесть была частью той книги.

      Всякий, кто жил в по-настоящему большом городе и понимает сложность связей — экономических, политических, социальных, — которые сплетаются, создавая характер города, получит удовольствие от «Облагораживания Бед-Стая», вышедшего в финал «Небьюлы», когда он был впервые опубликован в 1984 году. Вам не обязательно жить в Нью-Йорке, чтобы насладиться этой сложной, мощной историей. Как Чарльз Диккенс поступил с британским обществом Лондона середины XIX века, так и Пол в «Бед-Стае» разворачивает свою историю через персонажей, которые варьируются от богатых и влиятельных до тех, чьи средства и амбиции ограничены.

      Власть, жадность, тщеславие, ненависть, любовь... они выходят за пределы класса и социального статуса. В таком городе, как Нью-Йорк, единственная постоянная величина — люди. Люди «Облагораживания Бед-Стая» — хорошие и плохие — оживают в этом мастерском произведении — ярко, незабываемо.

      1

      Последним уроком в тот день у Маркуса Гарви де Аркура было «З. О.», что означало «Здоровье и Охрана», что означало лазание по канатам в вонючем пустом спортзале школы № 388. Избегать этого, когда возможно, было для него делом чести. Сегодня он мог. У него была записка от отца, которая освобождала его от школы, и к тому же сегодня был день облавы. Полиция была в школе. Это был рейд по наркотикам, или, возможно, обыск в поисках оружия; а может, какой-нибудь хрупкий старик-учитель истории дошёл до точки кипения от гвалта в своём классе и вызвал подмогу. Неважно. Полиция была в школе, и дежурные у дверей сбились в кучу на лестничных площадках, прислушиваясь к звукам потасовки наверху. Это была удача, которая ему, в общем-то, была не нужна, потому что в лучшие времена дежурным у дверей школы № 388 предписывалось не слишком стараться удерживать учеников внутри — иначе они просто вообще не приходили бы.

      Перебравшись через улицу, Маркус нырнул за высокую кучу мусорных мешков, чтобы посмотреть, кто из его одноклассников — или учителей! — выйдет в наручниках, но его ждало разочарование, потому что полицейские вышли одни. На этот раз полиция не нашла ничего, заслуживающего ареста, — а значит, без сомнения, проблема была исчерпана, и замешанный учитель не станет или не посмеет назвать виновных.

      Без десяти два, и отец велел ему быть готовым к отъезду в тюрьму к двум часам. Не проблема. Он пробрался мимо знаков «СТРОИТЕЛЬСТВО — ВСЁ ДВИЖЕНИЕ ОБЪЕЗДОМ» на Ностранд-авеню, взобрался на одну из огромных куч земли, с тоской посмотрел на ряды землеройных машин, заглушённых какой-то остановкой работ, и порылся в грязи в поисках чего-нибудь, чтобы в них швырнуть. Добра было полно. В этой куче были куски снесённых домов: фасады магазинов в стиле ар-деко 1920-х, оконные рамы эркеров 1900-х, шлакоблоки самостроя 1980-х — всё перемешано. Маркус нашёл фарфоровую дверную ручку — в самый раз. Она ударилась о ближайший припаркованный экскаватор и раскололась с треском.

      Говорят, что Бедфорд-Стайвесант — это джунгли, и, может, так оно и есть. Но это были джунгли, в которых юный Маркус де Аркур прожил всю свою жизнь. Он их не боялся — конечно, опасался некоторых мест, но всё было знакомо. И они были полны интересных существ, большинство из которых знали Маркуса, а Маркуса знали некоторые из них — вроде молодых людей в клерикальных воротничках у францисканской миссии. Они помахали ему с другой стороны дороги. Кровавая Бесс на углу не помахала. Когда он проходил мимо, она вела совершенно разумную, хоть и возбуждённую, беседу: «Она делает аборт. Она делает надувной аборт. Он имел с ней сношение десять раз, так что она делает его». Единственное странное было в том, что она разговаривала с пожарным гидрантом. Бородатый мужчина в дверном проёме, положивший голову на мешок с мусором, тоже не помахал, но это потому, что он спал. Маркус подумывал украсть его ботинки и спрятать, но никогда не знаешь с этими типами в дверных проёмах. Иногда они полицейские. К тому же, когда он пригляделся к ботинкам, ему расхотелось их трогать.

      Без четверти два по часам на крыше здания Уильямсбургского банка, и пора двигаться. Он бежал и вышагивал вдоль открытой выемки железнодорожных путей Лонг-Айлендской дороги. Внизу были бетонные направляющие с их безмолвными серебряными швами металла. Маркус пинал колпаки колёс, пока не нашёл один незакреплённый. Он отодрал его, одним глазом следя за полицией, и швырнул его вниз на пути. Инерция понесла его вниз, чтобы разбиться о бетонную направляющую, но магнитная левитация уже подхватила его. Он начал двигаться вбок ещё до удара, набирая скорость, покачиваясь вверх и вниз в поле, рассыпая искры при ударе о рельс, пока магнитоплан не стабилизировал его. Он исчез в туннеле Атлантик-авеню в одно мгновение, и Маркус, довольный, снова взглянул на банковские часы. Без пяти два; он уже опаздывал, но не настолько, чтобы схлопотать плетью, если не поторопится. И он поспешил.

      Родной район Маркуса Гарви де Аркура не казался ему мрачным. Он выглядел как место, где он всегда жил, хотя, конечно, все большие строительные машины были новыми. Маркус понимал, что проект собирается изменить район радикально — говорили, к лучшему. Он видел макет того, как будет выглядеть Бедфорд-Стайвесант, слушал, как политики хвастаются этим по телевизору, ему говорили об этом снова и снова в школе. Это будет действительно здорово, принимал он, но пока ещё не было здорово. Между сгоревшими доходными домами и пустырями прошлого года и нынешними котлованами и недостроенными конструкциями выбирать было особо не из чего, разве что теперь крысы были потревожены в своих жилищах и их чаще видели снующими по тротуарам и роющимися в мусорных кучах. Маркус пробежал последние шесть кварталов до отцовской лавки сладостей, мимо большой атомной электростанции с реактором-размножителем на быстрых нейтронах, питавшей электричеством четверть Бруклина, через развороченные пустыри, ныряя сквозь колючую проволоку и труся между рядами высоких башен, которые однажды станут ветряками. Он остановился на углу, чтобы оценить обстановку. Большой чёрной машины не было, что хорошо. Мать тоже не ждала его у лавки; но когда он добрался до двери, запыхавшись чуть сильнее, чем нужно, чтобы показать, как быстро он бежал, она открыла её для него. Отец был там же, уже в пальто. Он не говорил, но взглянул на часы за стойкой с газировкой.

      — Чёрт, Маркус, — сердито сказала мать, — ты же знаешь, твой папа не любит, когда его заставляют ждать, что с тобой такое?

      — Раньше не выпустили, Нилли.

      Отец взглянул на него, потом на дверь кладовки. За ней, знал Маркус, висела плеть-девятихвостка. Мать Маркуса сказала:

      — Ты хочешь неприятностей, Маркус, ты прекрасно знаешь, что он тебе их устроит.

      — Никаких неприятностей, Нилли. Разве я мог что-то поделать? — Не было смысла спорить, потому что старик либо достанет плеть, либо нет. Скорее всего, не достанет, потому что это дело в тюрьме было для него важным, и он не захочет терять время, но так или иначе это было не в руках Маркуса.

      Старик дёрнул головой в сторону Маркуса и, хромая, вышел из лавки. Он не говорил. Он вообще никогда много не говорил, потому что ему было больно даже пытаться. У тротуара он повелительно поднял руку. Проезжавшее мимо частное такси остановилось, удивив Маркуса. Отец сильно хромал из-за коленей, которые когда-то были методично раздроблены, но место, куда они направлялись, было всего в дюжине кварталов. Нужно было продать много воскресных газет, чтобы оплатить такси. Маркус не комментировал. Он разговаривал с отцом почти так же редко, как отец с ним. Он запрыгнул внутрь, вжался в противоположный край сиденья и уставился в окно, пока отец приказывал:

      — Институт Натаниэля Грина, быстро.

      Поскольку Институт Натаниэля Грина для мужчин был построен под землёй, подход к нему выглядел как вход в парк. Натаниэль Грин не был парком. В нём было четыре тысячи восемьсот обитателей и штат из пяти тысяч трёхсот человек для ухода за ними. У каждого обитателя была почти отдельная комната с телевизором, туалетом и кондиционером, и её строительство стоило более восьмидесяти пяти тысяч долларов за комнату, слегка превышая стоимость постройки первоклассного отеля. Но Натаниэль Грин не был и отелем, и большинство его роскошеств были также утилитарными: воздуховоды кондиционеров были отчасти для того, чтобы слезоточивый газ или раздражающие вещества можно было подать в любую часть сооружения; ограничение в два человека на камеру — чтобы предотвратить бунты. Натаниэль Грин был местом для работы, с конвейером по производству микроэлектронных компонентов; местом для учёбы, с факультативными классами от коррективного английского до настольного тенниса; местом для самосовершенствования, с обязательными программами, предназначенными исправить даже самые тяжёлые пороки характера. Такие как убийство, грабёж и изнасилование. Текучесть обитателей в Натаниэле Грине была очень невелика. Средний обитатель оставался там одиннадцать лет, восемь месяцев и несколько дней. Если он выходил раньше, он обычно оказывался в гораздо менее привлекательном месте — например, в аляскинском форте или в газовой камере. Натаниэль Грин не был местом, куда мог попасть любой желающий. Это надо было заслужить — по меньшей мере четырьмя тяжкими преступлениями средней тяжести или одним-двумя действительно серьёзными, убийство второй степени и выше. Генерал-майор Натаниэль Грин из Потовомута, Род-Айленд, квакер-командир, чей единственный опыт в тюремном деле состоял в председательствовании на военном трибунале над Джоном Андре, возможно, не одобрил бы использование своего имени для самой максимально строгой тюрьмы Нью-Йорка. Но поскольку он был мёртв уже более двух столетий, его мнения никто не спрашивал.

      Разумеется, у тюрьмы стояла очередь посетителей — почти сто человек, ждущих, чтобы добраться до киоска, похожего на кассу кинотеатра. Большинство были плохо одеты, больше половины чернокожие, все угрюмые от того, что их заставляют ждать. Отец Маркуса подтолкнул его к большому макету Бед-Стая, пока сам, хромая, вставал в очередь. Мальчик сделал то, что от него ожидалось. Он подбежал к макету, чтобы изучить его. Это была более крупная, более детальная копия того, что стоял в публичной библиотеке. Маркус попытался найти место, где была отцовская лавка сладостей, — и где её больше не будет, как только проект будет завершён. Он внимательно обошёл её, как велел отец, но когда закончил, делать было больше нечего, а отец всё ещё был далеко в очереди.

      Маркус рискнул и побрёл по гравийной дорожке, всё дальше и дальше от очереди посетителей. Верх Натаниэля Грина выглядел как довольно эксцентричная ферма; прогуливаясь между ограждениями, отделявшими сою с одной стороны от томатных лоз с другой, ты не чувствовал, что идёшь над головами десяти тысяч заключённых и охранников. Это было больше всего похоже на представление Маркуса о южноафриканских равнинах, и он вообразил себя чернокожим воином, пробирающимся из одной из чёрных республик к Кейптауну, — только бетонные иглу на самом деле были пулемётными точками, а не термитниками, и охранник, заоравший на него, чтобы он возвращался, нёс настоящую винтовку. Группа заключённых, увидел он, была занята ручной посадкой сосновых саженцев во вспаханные ряды. Рождественские ёлки на продажу через год-два, вероятно. Им не дадут вырасти очень высоко, потому что ничему на этой парковой крыше тюрьмы не позволялось расти достаточно высоко, чтобы мешать полю обстрела охранников. Взгляд на банковские часы сказал ему, что если он не попадёт внутрь тюрьмы достаточно скоро, он опоздает на свою сверхурочную работу со стариком мистером Фейгерманом и его машинами „пик-клик-бип“. Взгляд на отца сказал ему, что пора поспешить обратно в очередь.

      Но отец не заметил его. Отец смотрел прямо перед собой, и когда они продвинулись на несколько шагов, его хромота была очень сильной. Маркус почувствовал предупреждающий укол тревоги и обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть длинную чёрную машину, исчезающую за углом и из виду.

      В мире было много длинных чёрных машин, но не очень много таких, которые могли заставить его отца хромать сильнее. Для Маркуса не было сомнений, что это была та самая машина, которой пользовался человек со шрамом, тот, кто время от времени заходил в лавку сладостей, чтобы убедиться, что числа и справочник, которые их кормили, в порядке; тот, кто всегда давал ему конфеты и всегда делал хромоту отца сильнее, а его скрипучий голос труднее для понимания; и для Маркуса было совсем не хорошей новостью знать, что этот человек заинтересовался его визитом в тюрьму.

      Когда они добрались до начала очереди, женщина устроила им скандал. Она носила старомодные тонированные очки, скрывавшие глаза. Голос её был пронзительным и стал ещё хуже из-за системы громкой связи, чтобы говорить через пуленепробиваемое стекло.

      — Вы родственник заключённого? — потребовала она, неприятно нацелив очки на отца Маркуса.

      — Нет, мэм. — Голос был хриплым и скрипучим, но понятным — Нилли говорила мальчику, что его отец уже счастливчик, что может говорить после того, что они сделали с его горлом. — Не совсем родственник. Но вроде как семья, — объяснил он, с извиняющимся выражением, с почтительным тоном, — потому что маленький Маркус вот — его ребёнок, а сестра моей жены — его мать. Но нет, мэм, нет кровного родства.

      — Тогда вы не можете его видеть, — сказала она решительно, сверкнув очками. — Разрешены только ближайшие родственники, без исключений.

      Отец Маркуса был очень хорош в уговорах и очень хорошо знал, когда лучше применить другие тактики.

      — Видеть его? — вскричал он своим скрипучим голосом, с возмущённым выражением. — Зачем бы мне хотеть видеть этого сукина сына? Он же разрушил жизнь сестры моей жены! Но человек имеет право видеть своего собственного ребёнка, разве нет?

      Женщина поджала губы, и очки сверкнули сначала на отца Маркуса, потом на мальчика.

      — Вам придётся получить разрешение у главного дежурного офицера, — объявила она. — Окно восемь.

      Главный дежурный офицер был молод, чернокож, лыс и мужского пола, и он открыл дверь своей крошечной кабинки и позволил им войти, внимательно изучая Маркуса.

      — Кого ты хочешь здесь увидеть, Марк?

      — Моего отца, — незамедлительно сказал мальчик, согласно сценарию. — Я не видел его с тех пор, как был маленьким. Меня зовут Маркус, а не Марк, — добавил он.

      — Маркус, значит. — Офицер коснулся кнопок на своей консоли, и на экране возникла фотография из дела заключённого № 838-10647. ХАРВИ, Джон Т., приговорён к трём последовательным срокам от двенадцати до двадцати лет каждый за убийство первой степени, все три убийства — в ходе тяжкого преступления, а именно ограбления винного магазина. Сходства между заключённым и мальчиком было немного. Заключённый был толстым, средних лет, бородатым — и белым. Мальчик не был ни тем, ни другим, ни третьим. Всё же кожа Маркуса была достаточно светлой, чтобы у него мог быть один белый родитель.

       — Это твой папа, Маркус?

      — Да, сэр, это он, — сказал Маркус, вглядываясь в незнакомца на экране.

      — Ты знаешь, за что он здесь?

      — Да, сэр. Он здесь, потому что нарушил закон. Но он всё равно мой папа.

      — Верно, Маркус, — вздохнул дежурный офицер и поставил штамп на пропуске. Он протянул его отцу Маркуса. — Это для мальчика, не для вас. Вы можете сопровождать мальчика до секции посещений, но войти не можете. Но вы сможете смотреть через окна, — добавил он, не уточняя, что так смогут и все остальные, особенно охранники.

      Пропуск позволил им войти в лифт, и лифт повёз их вниз, на восемь этажей ниже поверхности земли, с обязательной остановкой на четвёртом уровне, пока вооружённый охранник снова проверял пропуска. Институт Натаниэля Грина не утверждал, что из него невозможно бежать, — такого не бывает; но в нём было предусмотрено множество мер предосторожности, чтобы сделать побег маловероятным. Каждый заключённый носил магнитную кодированную ножную повязку, так что его местонахождение было известно центральным компьютерам каждую в любой момент времени; посетителям вроде Маркуса и его отца выдавались и вменялись в обязанность носить значки с совсем другим магнитным отпечатком; зона посещений нигде не была близко к дверям во внешний мир, и даже лифты, обслуживавшие её, были изолированы от основного тела тюрьмы. И когда Маркус оставил отца в герметичной комнате ожидания, два охранника окружили его и увели в отдельную комнату. Довольно дружелюбная, но тщательная надзирательница помогла ему раздеться. Потом перебрала всё, что у него было, — искала записку, запрещённый подарок, что угодно. Потом его провели в пустую комнату с деревянными стульями и стальным экраном, разделявшим их.

      Маркус хорошо выучил свою роль — что говорить и делать, и ему не составило труда узнать заключённого № 838-10647 по фотографии.

      — Здравствуй, па, — сказал он, с ровно такой дрожью в голосе, чтобы это было правдоподобно для наблюдавшей охраны.

      — Здравствуй, Маркус, — сказал его предполагаемый отец, наклоняясь к стальному экрану, как мог бы наклониться отец при виде своего давно потерянного сына. Реплики для беседы тоже были хорошо отрепетированы, и Маркус был готов к вопросам о том, как поживает его мать, как у него дела в школе, есть ли у него работа, чтобы помочь маме. Ни на что из этого не было трудно ответить, и Маркус мог изучать этого коренастого, сурового на вид белого человека, игравшего роль его отца, пока рассказывал ему об артрите Нилли и её подработке в качестве компаньонки умирающей жены старика мистера Фейгермана; о том, как хорошо он справился с тестом по «Юлию Цезарю» Уильяма Шекспира и о его оценке B+ по истории; о своей собственной работе, которую мать достала ему у самого мистера Фейгермана, слепого человека с забавными машинами, которые позволяли ему видеть, вроде бы, и даже работать консультантом-инженером на проекте Бед-Стая... и всё же он был рад, когда всё закончилось и он мог выбраться из этого места. Ближе к концу он начал думать о восьмидесяти футах камня, стали, заключённых и охранников над его головой, и ему казалось, что они смыкаются над ним. У охранников Натаниэля Грина был в среднем десятилетний стаж, и у них уже был опыт с детьми, выполняющими поручения, которых не могли выполнить взрослые, поэтому его обыскали снова на выходе. Маркус смиренно подчинился. Конечно, они ничего не нашли — искать было нечего. Не в этот раз.

      2

      Внеклассная работа Маркуса нетерпеливо ждала его. Работу звали де Ринтелен Фейгерман, и он был очень старым человеком, а также довольно странно выглядевшим. Мистер Фейгерман сидел в инвалидном кресле. Это было не только потому, что его ноги износились — они не совсем износились, — сколько из-за количества аппаратуры, которую ему приходилось носить с собой. Он носил расшитую блёстками повязку на своих тонких, длинных волосах, поддерживавшую кружевную металлическую конструкцию. Глаза его были закрыты. Закрыты навсегда. Глазных яблок в глазницах больше не было — только пластиковые шарики, не дававшие им выглядеть запавшими, а позади того места, где были глазные яблоки, оставалась мёртвая пустота — всю его зрительную систему вырезали и выбросили. Операция спасла ему жизнь, когда её сделали, но она навсегда вывела Фейгермана из класса людей, которые могли когда-либо надеяться снова видеть. Некоторым помогали трансплантаты. Единственным трансплантатом, который мог что-то изменить для Фейгермана, была бы новая голова.

      И всё же, когда Маркус поднялся на холм, седая голова повернулась к нему, и Фейгерман назвал его по имени.

      — Ты опоздал, Маркус, — пожаловался он своим пронзительным стариковским голосом.

      — Простите, мистер Фейгерман. Меня оставили после школы.

      — Кто эти «они», о которых ты всё время говоришь, Маркус? Впрочем, неважно. Я думал о фалафеле. Что скажешь?

      Вообще-то Маркус думал о «Биг Маке» для себя, но это означало бы две остановки в противоположных направлениях.

      — Фалафель мне вполне подойдёт, мистер Фейгерман, — сказал он и взял купюры, которые старик ловко выудил из бумажника: единички развёрнуты, пятёрки загнуты за уголок для опознания, десятки — за два. — Я скажу Джулиусу, что я здесь, — пообещал он и зашагал вниз по длинному холму к лимузину, ждавшему на Миртл-авеню.

      Старик коснулся кнопок, развернувших кресло. Он не мог по-настоящему видеть вниз с холма, туда, где рождался проект. Аппаратура, заменявшая ему глаза, была неплоха на близком расстоянии, но за краем мостовой на вершине парка Форт-Грин от неё не было никакого толку. Но глаза ему были не нужны, чтобы знать, что происходит, — знать, что происходит не много. Половина проекта молчала. Усилив слуховой аппарат и переключившись на параболический микрофон, он мог слышать далёкий визг турбин на реакторе-размножителе, чавканье и рёв землеройных машин там, где ещё шли раскопки, а сквозь них — слабые звуки транспорта. Но бульдозеры не двигались. Их бригады проводили неделю дома, ожидая, когда им скажут, что деньги на зарплату снова будут доступны. Плохо. Хуже, чем казалось, потому что, если они скоро не получат весть, лучшие из них уйдут на другие работы, где деньги уже в банке, а не будут ждать, пока кучка политиков соберётся с духом и примет закон — если, конечно, политики вообще собирались. Это было хуже всего; потому что Фейгерман признавался себе, что в этом-то и не был уверен. Был хороший, солнечный день в парке Форт-Грин, но в Фейгермане было слишком много тревог, чтобы можно было просто наслаждаться солнцем, — включая одну особую тревожную вещь, в совсем другой области, о которой он старался не думать.

      Пока они ели свой поздний обед, или ранний ужин, или как там называлась трапеза, которую они привыкли разделять после школы Маркуса, мальчик делал свою работу.

      — Они залили одну стену насосной станции, — доложил он, щурясь на далёкий, израненный пейзаж, который когда-то был обычным, потрёпанным бруклинским районом.

      Молча старик протянул ему полевой бинокль, и Маркус подтвердил сказанное.

      — Ага, насосную станцию строят, и… они копают выгребную яму, всё верно. Но бульдозеров нет. Просто стоят, мистер Фейгерман; я так понимаю, они ещё не разморозили ваши деньги. Не понимаю, зачем они вообще хотят это делать.

      — Что делать?

      — Делать ещё один холм вон там. У них уже есть этот, прямо здесь.

      — Этот не той формы, — сказал Фейгерман терпеливо — он любил мальчика, поощрял его вопросы, иногда жалел, что у него нет настоящего сына, — поскольку его так называемый пасынок не питал заметной любви к приёмному отцу. — К тому же этот холм исторический, так что они не хотят строить ветряки на его вершине. Джордж Вашингтон сдерживал здесь англичан — почитай как-нибудь надпись на монументе.

      Он слизнул соус фалафеля с губы, и Маркус, не дожидаясь просьбы, развернул бумажную салфетку и вытер оставшиеся капли с колючего подбородка старика. Фейгерман щёлкнул переключателем, сменив сонар на дальнобойные оптические сканеры, и уставился на город, но всё равно он мог видеть только смутные формы без деталей.

      — Это большое дело, — сказал он — может, Маркусу, а может, и невнимающему городу.

      — Я знаю, мистер Фейгерман. В Бед-Стае станет по-настоящему красиво.

      — Надеюсь.

      Но это было больше, чем надежда. Для Фейгермана сомнений не было: это будет энергонезависимый, самодостаточный городской район, за который он лоббировал более двадцати лет. Было замечательно, что его строят в Бруклине, так близко к его дому. Конечно, это была просто удача — и несколько влиятельных друзей. Проект можно было построить где угодно — то есть в любом полностью запущенном городском районе, где домовладельцы уходили от своих доходных домов. И это были хорошие домовладельцы; плохие поджигали свои здания ради страховки. Южный Бронкс хотел его. Три района Чикаго, три в Детройте, почти весь Ньюарк, половина Филадельфии — да, он мог быть почти где угодно. Бруклин выиграл приз по двум причинам. Одна — политический вес его друзей. Другая — его мягкая речная почва. То, из чего в основном состоял Бруклин, — это обломки, которые ледники толкали перед собой в последний ледниковый период, заполненные илом из рек. Этот грунт резался как сыр.

      Когда Бед-Стай будет закончен, ему не придётся импортировать ни одного киловатт-часа энергии откуда-либо ещё — ни от Онтарио Гидро, ни из Аппалачей, ни из ненадёжных и раздираемых бунтами нефтяных месторождений арабских государств. Ниоткуда. Зимнее отопление будет поступать из теплового хранилища водоносного слоя, в подземных резервуарах солёной воды под городом, на глубине девятисот футов. Летнее охлаждение поможет снова нагреть водоносные слои, а сверху — холод из ледяных прудов. Используя лёд и воду для хранения тепла и холода, летние пики кондиционирования и зимние пики отопления не будут случаться, а значит, максимальная мощность может быть меньше. Достаточно низкая, чтобы хорошо укладываться в проектные параметры ветряков, метановых генераторов из выгребной ямы и всех других возобновляемых источников; и гетто расцветёт. Бедфорд-Стайвесант был демонстрационным проектом. Если он сработает, таких проектов будет больше по всей стране, и Уоттс, и Либертивилл, и Айронбаунд, и Нортсайд получат свои шансы — и проект сработает!

      Но, конечно, было маловероятно, что де Ринтелен Фейгерман будет рядом, чтобы увидеть эти райские кущи второго поколения.

      Напомнив себе о смертности, Фейгерман поднёс запястье к уху, и его часы пискнули, сообщая время.

      — Мне пора идти, — сказал он. — Моя жена умрёт сегодня вечером.

      — Она сама это решила, мистер Фейгерман?

      — Похоже на то. Мне жаль. Полагаю, твоя мать останется без работы. У неё есть планы помимо лавке?

      — Друг моего папы говорит, что может устроить её работать «мешочницей».

      Фейгерман вздохнул; но это, в конце концов, была не его проблема.

      — Везu нас вниз с холма, Маркус, — сказал он. — Машина уже должна вернуться.

      — Хорошо, мистер Фейгерман.

      Маркус отключил электромотор и повернул кресло к крутой дорожке.

      — Странно всё-таки.

      — Что странно, Маркус?

      — Выбирать время, когда умрёшь.

      — Пожалуй, — задумчиво сказал Фейгерман, слушая болтовню подростков на парковой скамейке и далёкий гул транспорта. Маркус осторожно катил кресло, но Фейгерман всё равно держал руку у тормоза.

      — Время умирать, — сказал он, — это когда ты уже до последнего откладывал зубного, у тебя кончились чистые рубашки и пора стричься.

      И я приближаюсь к этому времени, подумал он, услышав, как его водитель, Джулиус, окликнул его.

      В больнице Милосердия царила суматоха, потому что они, похоже, потеряли его жену. Фейгерман ждал в своём кресле, глядя, как санитары перекатывают каталки из комнаты в комнату, медсёстры вводят данные и запросы в свои мониторы на ходу, фельдшеры делают обходы с лекарствами и клизмами, пока Маркус умчался выяснять, что случилось. Он вернулся, запыхавшись.

      — Её перевели, — доложил он. — Пятый этаж. Палата 583.

      Джоселин Фейгерман вывезли из отделения интенсивной терапии, потому что уход, который ей теперь требовался, был слишком интенсивным для неё. Фактически её тело было мертво. Мозговые волны всё ещё были на высоте. Но от самого тела, с его мириадами фабрик по переработке материалов и машин для поддержания себя, осталась только оболочка. Внешние машины качали её кровь и фильтровали её, и двигали то, что осталось от её лёгких. Все эти проблемы не были ни новыми, ни даже особенно серьёзными. Смертельным — да. Рано или поздно системы откажут. Но это время можно было отложить на дни, недели, месяцы — были люди в хосписах по всей стране, которых поддерживали буквально годами — пока счета оплачивались — пока они или их родственники не приказывали остановить. Случай Джоселин Фейгерман был хуже их. Можно было смириться, что она никогда не сможет покинуть постель, что она может бодрствовать только час или около того за раз, что она может есть только через капельницы и говорить только через машину; но когда она больше не могла думать, не было больше причин жить. И это время приближалось. Мельчайшие следовые вещества вроде ацетилхолина и норадреналина, управляющие функционированием самих клеток мозга, истощались в ней, поскольку крошечные группы клеток глубоко в мозгу, в местах с названиями вроде голубого пятна и базального ядра Мейнерта, начинали умирать. Память слабела. Привычки мысли и поведения покидали её. Недостающие химические вещества можно было восстановить на время с помощью фармацевтических препаратов; но эта отсрочка резко ограничивалась побочными эффектами, такими же плохими, как сама болезнь.

      Пришло время ей умереть.

      Итак, больница перевела её в большую солнечную палату в углу, ярко выкрашенную, полную цветов, со стульями для посетителей и трёхмерными пейзажными фотографиями на стенах, окружавшими инженерное чудо — кровать, на которой она лежала. Палата была ужасно дорогой — впрочем, это неважно, потому что её никогда не занимали, кроме самых терминальных случаев, и редко более чем на несколько часов.

      Когда Фейгерман вкатился, палата была полна людей — полдюжины, не считая Маркуса и его самого. И неподвижной фигуры на кровати, почти скрытой её системами жизнеобеспечения. Там была его невестка Глория, крошечная и быстро говорящая, спорившая с плотным, бородатым темнокожим мужчиной — Фейгерман узнал в нём главу округа Бруклин. Там был его пасынок, уже пожилой мужчина, куривший сигарету у окна и созерцательно глядевший на закутанную форму своей матери. Там был врач, со стетоскопом на шее, трубкой, продетой через лацкан, всеми эмблемами своей должности на виду, хотя на самом деле ему было нечего делать, кроме как слушать спор между Глорией и главой Бруклина Хаисалом, была медсестра, нотариус, с его компьютерным терминалом уже выдвинутым и готовым на столе у стены. Палата была шумной. Из-за разговоров не было слышно шипения искусственного лёгкого Джоселин Фейгерман или мурлыканья её аппарата для диализа, но она сама не говорила. Спит, подумал Фейгерман — или надеялся на это. Всем приходилось умирать, но назначать себе время для этого казалось ужасно хладнокровным...

      Он поднял подбородок и обратился ко всей палате:

      — Чего мы ждём?

      Его пасынок, Дэвид, погасил сигарету в горшке с папоротником и ответил:

      — Мама хотела, чтобы Нилли была здесь, по какой-то причине.

      — Она имеет право, — сверкнула Глория, прервав свой спор с Хаисалом, чтобы начать с мужем. Хаисал был арабского происхождения, из палестинских кварталов вдоль Атлантик-авеню; Глория была вьетнамкой, привезённой в Соединённые Штаты, когда ей было три года, испуганной и больной; было странно слышать нью-йоркские — американские голоса из экзотических лиц.

      — Отец! Хаисал говорит, что они собираются вынести это на референдум.

      Фейгерман почувствовал внезапный прилив гнева. Он подкатил кресло ближе к спорящей паре.

      — Какого чёрта, Хаисал? У тебя есть голоса в Олбани!

      — Ну, Ринти, — запротестовал араб. — Ты знаешь, как эти вещи работают. Давление большое...

      — У тебя самого достаточно давления!

      — Пожалуйста, Ринти, — прогудел он. — Ты знаешь, что Бед-Стай значит для меня, ты думаешь, я не делаю всё возможное?

      — Не делаешь.

      Хаисал издал шипящий звук раздражения.

      — Что это такое, Ринти? Глория попросила меня прийти, потому что тебе нужен магистрат для завещания твоей жены, а не воевать из-за денег на проект! Это предсмертное собрание. Где твоё уважение?

      — Где твоя честь? — потребовала Глория. — Ты обещал, Хаисал!

      — Я делаю что могу, — прорычал глава округа. — Это придётся вынести на референдум, и всё тут — теперь давайте займёмся этим чёртовым завещанием, можно?

      — Мы должны ждать Ваниллу де Аркур, — отрезал Фейгерман, — и к тому же, Хаисал — что это?

      Из дверного проёма медсестра сказала:

      — Она здесь, мистер Фейгерман. Только что вошла.

      — Тогда продолжаем, — раздражённо сказал Хаисал. — Тише все. Сэм, ты готов всё это записать? Доктор, вы можете её разбудить?

      Палата затихла, когда нотариус включил свой монитор, а врач и медсестра дали Джоселин Фейгерман мягкий электрический толчок, который должен был её разбудить. Потом глава округа заговорил:

      — Миссис Фейгерман, это Агбал Хаисал. Вы меня слышите?

      На ЭЛТ-экране над её кроватью быстро запульсировали альфа-волны, и жестяной голос сказал:

      — Да.

      Это был не голос Джоселин, конечно, поскольку у неё его не было. Это была синтезированная речь, генерируемая электронно, управляемая не нервами, ведущими к парализованным голосовым связкам, а натренированной манипуляцией альфа-ритмами мозга, и её словарь был очень мал.

      — Я попрошу доктора объяснить вам вашу медицинскую ситуацию, как мы обсуждали, — формально сказал Хаисал, — и если у вас возникнет вопрос, просто скажите «Нет». Продолжайте, доктор.

      Молодой ординатор прочистил горло, хмурясь над записями. Он хотел сделать это точно; это был его первый случай такого рода.

      — Миссис Фейгерман, — начал он, — в дополнение к грубым физическим проблемам, о которых вы осведомлены, у вас диагностирована ранняя стадия синдрома Альцгеймера, иногда называемого старческим слабоумием. Лаборатория обнаружила фиброзные белковые отложения в вашем мозгу, которые увеличиваются в размере и количестве. Это состояние прогрессирует и в настоящее время необратимо, и прогноз — потеря памяти, потеря контроля над поведением, психотические эпизоды и смерть. Я обсуждал это с вами ранее и повторяю сейчас, чтобы вы могли ответить на этот вопрос. Вы понимаете своё состояние?

      Пауза. Мерцание линий на ЭЛТ.

      — Да.

      — Спасибо, доктор, — прогудел глава округа. — В таком случае, миссис Фейгерман — Джосс — у меня есть ряд вопросов, которые я должен вам задать, и они могут показаться повторяющимися, но таков закон, магистрат должен их задать. Во-первых, вы знаете, почему мы здесь?

      — Да.

      — Вы осознаёте, что страдаете от физических состояний, которые приведут к необратимому повреждению мозга и смерти в течение предполагаемого времени менее тридцати дней?

      — Да.

      — Тогда, миссис Фейгерман, — торжественно сказал он, — ваши варианты следующие. Первый. Вы можете продолжать как есть, и в этом случае вы останетесь на системах жизнеобеспечения, пока сканирование мозга и индукционные тесты не покажут, что вы мертвы как личность, без дальнейших доступных медицинских процедур. Второй. Вы можете выбрать прекращение систем жизнеобеспечения в это время или в любое более позднее время по вашему выбору, как добровольный акт, без дальнейших медицинских процедур. Третий. Вы можете выбрать прекращение жизнеобеспечения и вход в добровольную крионическую заморозку. В этом случае вам следует знать, что прогноз неопределён, но необходимые финансовые и физические меры приняты для вашего хранения и для попытки вылечить и оживить вас, когда и если такие процедуры станут доступны.

      — Теперь я спрошу вас, принимаете ли вы одну из этих альтернатив.

      Пауза на этот раз была довольно долгой, и Фейгерман внезапно осознал, что очень устал. Возможно, это было больше, чем усталость; это могло быть даже горе, потому что, хотя у него не было желания вопить или рвать на себе одежду, он чувствовал мрачную уверенность, что часть его жизни отнимают у него. Не всегда это была счастливая часть. Прошло много лет с тех пор, как это была чувственно-одержимая часть... но это была его часть. Он попытался разглядеть смутные образы перед собой, чтобы увидеть, открыты ли, по крайней мере, глаза его жены, но но чёткости зрения ему не хватало...

      — Да, — сказал жестяной голос наконец, без эмоций или ударения. Или жизни. Это был, почти буквально, голос из могилы; и было трудно вспомнить, насколько живым когда-то было это истощённое тело.

      — В таком случае, миссис Фейгерман, это Альтернатива Номер Один, продолжать как есть?

      — Нет.

      — Это Альтернатива Номер Два, прекращение жизнеобеспечения без дальнейших процедур?

      — Нет.

      — Это Альтернатива Номер Три, прекращение жизнеобеспечения и вход в крионическую заморозку?

      — Да.

      Долгий вздох от всех в палате; никто из них не мог с собой справиться.

      Глава округа продолжал:

      — Спасибо, миссис Фейгерман. Теперь я должен попросить вас сделать выбор. Вы можете выбрать нейрокрионическую заморозку, то есть замораживание только вашей головы и мозга. Или вы можете выбрать заморозку всего тела. Ваш врач объяснил вам, что повреждения, понесённые вашим телом, настолько обширны, что любое оживление и восстановление весьма маловероятно в ближайшие годы или даже десятилетия. С другой стороны, заморозка только головы и мозга влечёт за собой необходимость предоставить вам целое тело в какой-то будущий день — через клонирование, через пересадку целого тела-донора к вашей голове и мозгу или через какую-то другую процедуру, в настоящее время неизвестную. Таких процедур в настоящее время не существует. Это решение полностью ваше, миссис Фейгерман; ваши ближайшие родственники были проконсультированы и согласны выполнить любой выбор, который вы сделаете. Вы всё это поняли, миссис Фейгерман?

      — Да.

      Хаисал тяжело вздохнул.

      — Хорошо, Джосс, теперь я спрошу вас, какую альтернативу вы предпочитаете. Вы принимаете Альтернативу Номер Один, крионическую заморозку только головы и мозга?

      — Нет.

      — Тогда вы принимаете заморозку всего тела?

      — Да.

      — Да будет так, — тяжело прогудел глава округа и кивнул нотариусу. Человек вытащил твёрдую копию-прозрачку из своего монитора, прижал большой палец в углу и передал по кругу свидетелям, чтобы они сделали то же. — Теперь, — сказал глава, — я думаю, мы оставим семью попрощаться.

      Он обвёл взглядом нотариуса, медсестру и мать Маркуса глазами, а врачу он просигналил, губы сформировали слова:

      — Тогда отключайте.

      3

      В первое утро новой жизни де Ринтелена Фейгермана в качестве вдовца он проснулся от шока, а затем от ужасного чувства потери. Потеря была не потерей жены; даже во сне он принял, что Джоселин мертва, или, если не совсем мертва, то уж точно юридически и практически больше не жива в том смысле, в каком жив он. Шок был в том, что ему не приснилось, будто он слеп. Во снах Ринти всегда мог видеть. Это было данностью: все могли видеть. Люди видели, как дышали, ели и испражнялись. Так что во сне он переживал, не особенно это замечая, светящиеся красные и зелёные фары поезда подземки, входящего на станцию Кларк-стрит, и беззвучное падение огромных белых снежинок над Ист-Ривер, и жёлтое тепло летнего солнца на пляже, и голубые глаза женщин, и звёзды, и облака. Только когда он просыпался, всегда была темнота.

      Розалин, его большая старая веймарская легавая, тихо зарычала рядом с кроватью, когда Фейгерман сел. В рычании не было особого значения, это был лишь её способ дать Фейгерману знать, где она. Он потянулся вниз и коснулся её косматой головы, найдя её точно там, где она должна была быть, прямо под его опускающейся рукой. Утреннее рычание ему уже не очень требовалось. Он мог почти точно определить её по запаху, потому что Розалин становилась совсем старой собакой.

      — Лежать, — сказал он, и услышал, как она послушно фыркнула, снова ложась рядом с его кроватью. Он ощущал потребность сходить в туалет, но перед этим была другая потребность. Он снял трубку с ночного столика, выслушал писки, сообщившие время, нажал код, соединивший его с офисом.

      — Ринти слушает, — сказал он. — Доклад об обстановке, пожалуйста.

      — Доброе утро, мистер Фейгерман, — сказала ночной дежурный офицер. Он знал её голос — хорошенькая молодая женщина, или та, чьё лицо казалось гладким и правильным под его пальцами, а волосы короткими и мягкими. Дженис что-то. — Сегодняшняя погода, без проблем. Ночное обслуживание по графику; серьёзных отключений нет. Начальники смен докладывают, и мы ожидаем полный состав бригад. Мы получаем, впрочем, — добавила она, и в голос прокралась нотка беспокойства, — много запросов от отправленных в отпуск бригад. Они хотят знать, когда вернутся к работе.

      — Хотел бы я им сказать, Дженис. Поговорим позже.

      Он повесил трубку, вздохнул и приготовился к заученному походу в туалет, в душ, к кофейнику — он уже чувствовал жар от него, когда тот автоматически начал варить его первую утреннюю чашку, — и ко всем прочим делам слепого. Ему приходилось встречать их каждое утро, и самым трудным было собрать решимость прожить ещё один день.

      Ринти Фейгерман жил в этой квартире более тридцати лет. Как только сын Джоселин, Дэвид, выехал из дома, они купили эту квартиру в Бруклин-Хайтс. Она была большой и роскошной, высоко в том здание, что когда-то было модным бруклинским отелем, когда Бруклин ещё считал себя достаточно удалённым от Города, чтобы хотеть собственные отели. Модные люди перестали там останавливаться в тридцатых и сороковых. В пятидесятых и шестидесятых он стал приютом для бедных, где городская беднота жалась в комнатах, которые с каждым годом становились всё более обшарпанными и всё хуже пахли, пока большой ресторан, бассейн, оздоровительный клуб, сауны, конференц-залы, ночной клуб на крыше увядали и умирали. Потом застройщик превратил его в квартиры. Именно Ринти Фейгерман выбрал это место, изучая вид и планы застройщиков, пока у него ещё были работающие глаза. Но обставила его Джоселин. Она поставила торцевые столики и кадки для растений, толстые ковры на скользких полах, кухню, похожую на механический цех, с блендерами, кухонными комбайнами и всеми автоматическими машинами из каталога. Когда Фейгерман потерял глаза, каждая из этих вещей стала ловушкой.

      Первые пару лет Джоселин мрачно заменяла конфетницы и лампы, когда они разбивались. Она не совсем приняла тот факт, что проблема не станет лучше. После того как счёт ущерба стал существенным — на той неделе, когда целый поднос фарфоровых фигурок разбился об пол, а кофеварка плавилась пока электрическая вонь не разбудила её, — Джоселин, угрюмо, но основательно, взялась за работу по защите дома от слепого. Жилые пространства она оставила пышными. Ринти держался от них подальше, кроме как на хорошо освоенных маршрутах от двери до двери. В итоге у них получилось три отдельных жилища. Одно — для гостей. Одно — собственное пространство Джоселин, когда-то изящное, но за последние два года больше похожее на больничную палату. А остальное — собственное пространство Фейгермана: спальня, ванная, гостевая комната, превращённая в кабинет, гостевая ванная, перестроенная в минималистичную кухню, — всё созданное для человека, предпочитающего пользоваться только осязанием. И терраса.

      Для слепого с собакой-поводырём это было, может быть, лучшим из всего. Изначально она была вымощена плитами, с двумя крошечными вечнозелёными растениями в деревянных кадках. Сын Джоселин нашёл идею получше и заполнил её от стены до стены двадцатью кубическими ярдами верхнего слоя почвы. На ней росла трава, хотя больше почти ничего, и потому она стала идеальным туалетом для собаки. Никому не нужно было выгуливать Розалин по утрам. Ринти открывал термальные французские окна, Розалин степенно выходила; когда она делала то, что должна была сделать, она царапалась, чтобы её впустили, а потом лежала внимательно рядом с хозяином, пока он не звал её надеть шлейку. Фейгерман всегда снаряжал Розалин раньше, чем себя. Он задавался вопросом, не нравится ли ей это так же, как ему, но, конечно, не мог знать. Розалин никогда не жаловалась. Даже когда он был так занят работой, что на несколько часов забывал кормить её; она не брала еду ни от кого другого, и он полагал, что если он будет продолжать забывать, она просто умрёт с голоду. Даже сейчас, когда она была такой медленной и так быстро уставала, что он оставлял её дома почти каждый день, кроме тех, когда вина заставляла его взять её — и человека вроде мальчика Маркуса, для страховки — на прогулку в парке. Он стоял в открытом дверном проёме, позволяя утреннему солнцу согревать лицо, пытаясь поверить, что может видеть хотя бы покраснение темноты под веками, пока Розалин не вернулась и тихо не заскулила, сунув холодный нос ему в руку.

      Кто-то был в квартире. Фейгерман не надел слуховой аппарат, потому что, как он говорил себе, он не был по-настоящему глухим, просто немного туговат на ухо; но он не слышал двери. Он открыл дверь своей комнаты и позвал:

      — Это ты, Глория?

      — Нет, мистер Фейгерман, это я. Нилли. Хотите, я сварю вам чашку кофе?

      — У меня есть здесь. Подожди минуту.

      Он потянулся за халатом в ногах кровати, скользнул в него, завязал на худом животе — как он мог быть таким тонким и в то же время таким дряблым? — и пригласил её войти. Когда она налила себе чашку из его собственных запасов и сидела в кресле у окна террасы, он сказал:

      — Мне будет жаль терять тебя, Нилли. У тебя есть что-то другое на примете?

      — Да, есть, мистер Фейгерман. Есть работа на заводе по переработке, и часы как раз подходящие, так что не беспокойтесь обо мне.

      — Конечно, я хотел бы, чтобы Маркус продолжал водить меня, если это нормально.

      — Разумеется, мистер Фейгерман. — Пауза. — Мне очень жаль миссис Фейгерман.

      — Да.

      Он ещё не совсем придумал, как подойти к этой теме. Если твоя жена умерла, это одно; если она больна, но есть надежда на выздоровление, это другое. Жена, покоящаяся теперь при температуре на дюжину градусов выше абсолютного нуля, — это совсем другое. Не говоря уже о пяти-шести годах, когда её стареющее тело начинало разрушаться, — или о годах до того, когда их стареющий брак делал то же самое. Жизнь Джоселин была отдана политике. Он был предан делу не меньше, но его социальные цели осуществлялись в кирпиче, стали и растворе, а не в законах. Два образа жизни плохо сочетались...

      — Прошу прощения?

      — Я сказала, что собираюсь вынести свои вещи из комнаты миссис Фейгерман, мистер Фейгерман.

      — О, конечно. Иди, Нилли.

      Он понял, что сидел молча, кофе остывал, пока его ум кружил вокруг трудностей и проблем в его мире. И он понял, хоть и с опозданием, что голос Ваниллы Фадж де Аркур звучал напряжённо. Особенно когда она упомянула своего сына. Маленькая загадка. Вздохнув, Фейгерман нащупал дорогу к раковине, вылил холодный кофе и занялся делом одевания.

      «Одевание» для Ринти Фейгермана было не просто вопросом одежды. Ему также приходилось надевать систему искусственного зрения, которую он не любил и откладывал так долго, как мог, каждый день. Она не годилась для чтения, мало помогала передвигаться по комнатам. Информацию Фейгерман получал через шрифт Брайля и аудиозаписи, голоса чтецов электронно ускорялись до тройной скорости, не повышая частоты до бурундучьего писка. Почти всё, что он старался делать в своих комнатах, он мог делать без системы зрения. Он мог говорить по телефону. Он мог слушать радио. Он мог диктовать, мог печатать; он мог даже работать со своей компьютерной консолью, с её аудио- и тактильными выводами, по крайней мере для обработки текста и математики, хотя графические функции были для него совершенно бесполезны. Фейгерман никогда не мог видеть грандиозные проекты, которые помогал создавать, кроме как в виде моделей. Их было много, сделанных в мастерских консалтинговой фирмы, которой он владел вместе с пасынком; но это было не то же самое, что смотреть на, скажем, будущий Бед-Стай с высоты птичьего полёта, доступной каждому зрячему. За компьютером он был довольно ловок, поскольку синтезаторы искусственной речи читали ему числа, которые он вводил с клавиатуры, и результаты, вспыхивавшие на ЭЛТ, теперь обычно выключенном. Конечно, ему не нужно было видеть или даже ощупывать модель Бед-Стая. Весь план хранился в его уме...

      Он снова отлынивал, понял он.

      Ничего не поделаешь. Он погладил Розалин и сел на край кровати, потянувшись за снаряжением.

      Первым шагом было пристегнуть щекотун к груди. Между сосками, в прямоугольном поле шириной семь дюймов и глубиной пять, жёсткая щётка электрических контактов касалась его кожи. Фейгерман никогда не был волосатым, но даже так, раз в неделю или около того, ему приходилось сбривать редкие волоски, росшие там, чтобы контакты работали. Потом надевалась рубашка, брюки и куртка с усиленным карманом, в котором хранилась большая часть электроники и плоская плотная батарея. Потом он тянулся под кровать, туда, где оставил батарею заряжаться всю ночь, осторожно вынимал её из зарядного устройства, прикреплял к проводам устройства и засовывал в карман. Потом наступала очередь короны. Фейгерман никогда не видел корону, но на ощупь она была похожа на тиару, которую вдовы надевали, чтобы предстать перед королевой. Она была не тяжёлой. Ремешки, державшие её, позволяли носить её поверх шерстяной шапки зимой или прикреплённой к простой ермолке в тёплую погоду. Она пищала на частоте, которую большинство людей не слышало, хотя детские уши иногда улавливали её — Маркус утверждал, что слышит, и не было сомнений, что Розалин слышала. Когда он впервые получил улучшенную модель, собака скулила всё время, пока она была включена, — возможно, думал Фейгерман, потому что знала, что та отнимает у неё работу.

      Когда он включил устройство сейчас, она не заскулила, но он чувствовал, как она беспокойно шевелится у его ноги, пока он сидел и позволял впечатлениям достигать мозга. Потребовалось много практики. Возвращающееся эхо писков улавливалось, анализировалось и преобразовывалось в мозаику, которую щекотуны рисовали по его груди узором крошечных электрических разрядов. Даже сейчас это было нелегко читать, и после долгого дня в этом было больше боли, чем информации, но это работало. Долгое время узоры не значили для Фейгермана ничего, кроме как безумной забавы — словно кто-то словно тыкал в него крошечными электрошокерами. Но учитель обещал, что он научится читать это со временем. И он научился. Расстояние и размер было трудно оценить по покалывающим маленьким разрядам, пока он не осознал, что сонарное изображение припаркованной машины, покрывающее определённую область его груди, должно представлять реальный автомобиль в десяти футах. Когда он привык к сонару, ему уже не очень требовалась Розалин, и она уже начинала хромать на долгих прогулках. Но он оставил её. Он привязался к собаке и не хотел видеть её среди технологически безработных... Потом пальто; потом ботинки; потом Фейгерман был готов вызвать водителя и быть отвезённым в офисы в здании Уильямсбургского банка на ещё один день общения с миром.

      Это было гораздо лучше, говорил учитель Фейгермана, чем то, как обстояли дела у незрячих даже несколькими годами ранее. Лучше, чем быть мёртвым, во всяком случае, по оценке Фейгермана. Ненамного, но лучше.

      К тому времени, когда Фейгерман был в своём офисе в здании Уильямсбургского банка, он был почти весел, в основном потому, что его водитель был в хорошем настроении. Джулиус был полицейским, отстранённым от должности; он был подрабатывающим полицейским, работавшим на Фейгермана только в нерабочие часы, до отстранения. Отстранение было потому, что его поймали на внезапном анализе крови с пограничным уровнем продуктов распада тетрагидроканнабинола в организме. Джулиус утверждал, что невиновен. Фейгерман считал, что это не имеет значения, поскольку все это делают, и полицейские тоже; и что подняло настроение Джулиуса, так это то, что его раввин позвонил сказать, что обвинения собираются снять. Так что он шутил и смеялся всю дорогу до офиса и оставил Фейгермана всё ещё улыбающимся, когда тот вышел из лифта и, попискивая, направился к своему столу, отвечая на добрые утра сотрудников по пути.

      Первым делом нужно было снова снять самую тяжёлую части снаряжения, что он сделал одной рукой, пока другой тянулся к кнопке интеркома пасынка.

      — Дэвид? — позвал он, снимая наголовник. — Я на месте и, слушай, мне понадобится другой водитель на следующей неделе. Джулиуса восстанавливают.

      — Это хорошо, — сказал голос его пасынка, хотя этот голос почти никогда не звучал так, будто находил что-то хорошим. — Ты нужен мне на совещание через полчаса, пап.

      Пап. Фейгерман замер в момент растирания красных полос на лбу, нахмурившись. «Пап» было чем-то новым для Дэвида. Это потому, что смерть матери напомнила ему, что они семья? Дэвид ничем больше не выдал своих чувств. Если он и проронил слезу, то не в присутствии Фейгермана. Это было неудивительно, потому что мать Дэвида уделяла гораздо больше внимания своим политическим целям, чем сыну. Или невестке. Или, если уж на то пошло, мужу...

      — Какое совещание? — спросил Фейгерман.

      В голосе Дэвида была определённая нотка напряжения — частью заискивающая, частью вызывающая.

      — Это человек из «С. Г. и Х.».

      — А что это за «С. Г. и Х.» такие?

      — Они инвестиционные банкиры. Они также люди, которые владеют всеми законодателями от Буффало до Рочестера и которые могут вытащить деньги на Бед-Стай из комитета.

      Фейгерман откинулся назад, хмурясь ещё сильнее. В голосе Дэвида было достаточно напряжения, чтобы он пожалел, что не может видеть лицо Дэвида. Но это было вдвойне невозможно...

      — Человека из «С. Г. и Х.» случайно не зовут Гамбиаж?

      — Тот самый.

      — Он чёртов гангстер!

      — Его никогда не осуждали, но да, я бы с тобой согласился, пап.

      Упрямство было подавлено, но заискивание было теперь почти неприкрытым.

      — Всё, что тебе нужно, — это выслушать его. Его люди скупали опционы на акции коммунальных предприятий, и, естественно, у него есть интерес в Бед-Стае...

      — Я знаю, что это за интерес! Он хочет владеть им!

      — Он хочет кусок его, вероятно. Пап? Я знаю, что ты чувствуешь, — но разве ты не хочешь, чтобы его построили?

      Фейгерман медленно выдохнул.

      — Я приму его, когда он придёт, — сказал он и резко прервал связь.

      Если у него было всего тридцать минут перед очень неприятной задачей, нужно было подготовиться. Он потянулся к устройству рядом с креслом и включил его. Это был его третий набор глаз, единственный, который годился хоть на что-то на расстоянии, превышающем несколько ярдов. У них было ещё одно преимущество. Фейгерман называл их своими глазами для грёз, потому что они позволяли ему видеть то, чего не было — пока не было.

      Фейгерман сам его спроектировал, и машина на его столе и вокруг него стоила более трёхсот тысяч долларов — менее половины возмещено, когда он лицензировал её для производства. Это не был товар массового рынка. Даже серийные модели стоили более ста тысяч, и не было моделей, которые были бы в каком-либо смысле портативными. Ограничения размера нельзя было устранить инженерной гениальностью; они были встроены в ограничения человеческого пальца.

      Сердцем устройства была видеофотокамера с фотоумножителем, которая захватывала то, что было перед ней, определяла области контраста, выражала их цифрово, стирала детали, слишком мелкие, чтобы быть отображёнными в пределах её разрешения; и делала всё это дважды, электронно разделяя изображения для создания стерео. Затем она управляла матрицей из двухсот на двести элементов, каждый — закруглённый пластиковый цилиндр тоньше зубочистки — всего сорок тысяч пикселей, каждый выдвигался из матричной платы на расстояние от нуля до чуть более четверти дюйма.

      То, что получалось в результате, было барельефом, по которому Фейгерман мог проводить пальцами, как мог бы нежно коснуться лица друга.

      Фейгерман мог, фактически, узнавать по нему лица, и почти сотня других слепых, и почти сотня других слепых, у кого хватало связей получить устройство в дар или денег его купить, тоже могли. Он мог даже читать выражения — иногда. Он мог даже сделать «снимок» — заморозить рельеф в любой момент, чтобы изучать в неподвижной форме так долго, как хотел. Что было поразительно, что даже зрячие могли узнавать лица; но это были не только лица. Фейгерману не было нужды в картинах на стенах, но если он хотел «узреть» Скалистые горы или поверхность Луны, его устройство хранило их стерео-тактильные изображения в цифровой форме, и простая команда позволяла ему проследить пальцами перевал Доннера или пройти по склонам Тихо.

      То, что он выбрал сделать этим утром, ожидая, когда гангстер появится и испортит ему день, может быть, даже испортит его проект!, — это «посмотреть в окно».

      Для этого электронная камера, установленная за его креслом, не годилась. Электронное «межзрачковое расстояние» было слишком маленьким для стереоскопического изображения. Но он установил пару камер высоко на стене смотровой площадки здания, и когда он переключился на них, весь Бедфорд-Стайвесант заструился под его пальцами.

      То, что Фейгерман чувствовал пальцами, было на самом деле не так уж непохоже на поверхность Луны. Были кратеры раскопок — для подземных квартир, которые будут вмещать двести тысяч человек, и для швейных мастерских, заводов по сборке электроники и всех других чистых, не унижающих человека производств, которые дадут двумстам тысячам человек работу. Были существующие структуры — доходные дома, ещё не снесённые, караульные помещения на вершине Натаниэля Грина, заброшенные фабрики, защитная оболочка над реактором-размножителем, линии Лонг-Айлендской железной дороги — поздний экспресс для покупателей входил, шипя, на своей магнитной подвеске, и рябь его прохождения щекотала его пальцы. Были проекты начатые и проекты, теперь поднимающиеся, — он узнал медленный, устойчивый поворот крана, поднимающего сборные бетонные плиты на тепловой водный бассейн.

      И были молчаливые ряды самосвалов и землеройных машин, экскаваторов и буров, которые не двигались вообще из-за отсутствия средств.

      Де Ринтелен Фейгерман больше не считал свои годы. Теперь, когда его жена была заиндевелым трупиком где-то под Инвудом, никто из живых не знал общего числа; но все знали, что это много лет. Их не могло остаться очень много. Фейгерман привык к задержкам. Нельзя сделать карьеру в крупном строительстве в самом сложном городе мира, не принимая долгих превышений сроков. Но на этот раз, впервые в жизни, он был нетерпелив, потому что каждая потраченная впустую минута отнималась от того, что должно было быть скудным резервом.

      И это был его шедевр. Ист-Ривер-Ист был просто ещё одной чёртовым жилым массивом. Комплекс Инвудского морозильника был всего лишь холодильным заводом. Натаниэль Грин был просто ещё одной тюрьмой. Но Бед-Стай…

      Бед-Стай был ближе к раю на земле, чем что-либо ещё. Первоначальная идея была не Фейгермана: он выудил её из старых публикаций и пыльных чипов данных. Некто по имени Чарльз Энгельке описал способ сделать небольшое пригородное сообщество энергетически самодостаточным ещё в 1970-х — но кого интересовали пригороды после семидесятых? Ещё кто-то указал, что запущенные районы американских городов — Южные Бронксы и Детройты — можно отстроить заново, по-новому, по-человечески. Но именно де Ринтелен Фейгерман всё это собрал вместе, и имел силу, репутацию успешного творца, политические связи, доступ к капиталу — имел всё, чтобы претворить мечты в жизнь. Солнечная энергия, используемая тысячей разных способов: чтобы нагревать воду летом и закачивать её вниз в перезаряжаемые линзы ископаемой воды глубоко под поверхностью; новая горячая вода вытесняет старую холодную, и холодная вода, поднимающаяся наверх, приводит в действие летнее кондиционирование. Зимой насосы идут в другую сторону, и горячая летняя вода согревает дома. Солнечная энергия — фотоэлектричество для питания электронного оборудования. Ветер, тоже порождённый Солнцем, — тоже для производства электричества, чаще для перекачки воды в тепловые водоносные слои и из них. Но самое главное применение солнечной энергии — отопление домов: для этого она подходит лучше всего. Фейгерман нажал кнопку — и под его пальцами нынешний Бед-Стай превратился в будущий: компьютер подгрузил картинку завершённого проекта.

      Даже сорок тысяч пикселей его тактильной матрицы не могли передать много деталей в плане, охватывающем более квадратной мили. Каждый элемент представлял что-то размером примерно с грузовик. Пешеход, пожарный гидрант, даже припаркованная машина были просто слишком малы, чтобы их увидеть.

      Но какой великолепный вид! Пальцы Фейгермана с любовью покоились на огромном, аэродинамически сформированном холме, который будет заключать в себе поверхностное хранилище воды и поддерживать ветряки, которые будут перекачивать воду. Меньший купол для ледяного пруда, где морозные зимние температуры обеспечат низкотемпературные резервы для летнего охлаждения, даже для переработки пищи. Более пологий склон, скрывающий большие метановые реакторы — метантенки. Идея метантенков была его любимой, ибо что могло быть элегантнее, чем взять самый отвратительный из человеческих побочных продуктов — дерьмо! — и превратить его в самый ценный из человеческих ресурсов — топливо? Все сточные воды домов, офисов и фабрик будут приходить сюда, чтобы соединиться с меньшими, но значительными отходами из мужской тюрьмы рядом. Дерьмо будет перегнивать в осадок и метан; жар процесса убьёт все бактерии; осадок будет кормить фермы, метан будет гореть для технологического тепла. Такие отрасли, как стекольное производство, нуждающиеся в точном нагреве, который газ может обеспечить лучше всего, получат дешёвые и надёжные поставки — значит, рабочие места — значит, больше самодостаточности — значит…

      Фейгерман вздохнул и вернул себя к реальности. По команде будущая Утопия растаяла под его пальцами, и он касался узора Бед-Стая как он был. Метантенк был всё ещё только уродливой дырой в земле рядом с тюрьмой. Великий ветряной холм был не более чем рваным кругом Стоунхенджа из бетона, открытым сверху. Простаивающая строительная техника всё ещё стояла вдоль дороги…

      — Я не хотел вас беспокоить, так что просто вошёл, да?

      Слепой вздрогнул, повернулся в кресле, ударился головой об опору камеры за собой. Он пытался сделать две вещи одновременно — потянуться за сонарной короной, которая позволила бы ему увидеть этого нарушителя, переключить тактильную матрицу обратно на внутренние камеры, чтобы он мог его ощутить. Человек сказал мягко, с усмешкой:

      — Вам не нужен этот прибор, Фейгерман. Это я, мистер Гамбиаж. Нам нужно поговорить о деле.

      Фейгерман оставил поиски короны; камера за его головой поймала изображение посетителя, и Фейгерман мог чувствовать его под пальцами.

      — Садитесь, мистер Гамбиаж, — сказал он — многозначительно, потому что человек уже садился. Он двигался достаточно бесшумно! — Из-за вас мои деньги застряли, — сказал он. — Об этом вы хотите поговорить?

      Изображение заструилось под его пальцами, когда Гамбиаж сделал нетерпеливый жест.

      — Мы не будем ходить вокруг да около, — сообщил он Фейгерману. — Я могу высвободить ваши деньги из Олбани, без проблем, или я могу задержать их навсегда, и это тоже не проблема. С другой стороны, из-за вас я могу потерять много денег, так что я предлагаю вам сделку.

      Фейгерман дал ему говорить. Тактильное впечатление от Гамбиажа не говорило много о человеке. Фейгерман знал, потому что так говорили новостные сообщения, что Гамбиажу около пятидесяти лет. Он мог чувствовать, что человек был низким и коренастым, но что его черты были резкими и сильными. Классический нос. Тяжёлые брови. Упрямый широкий подбородок. Но были ли его глаза злыми или тёплыми? Было ли его выражение улыбкой, или ухмылкой, или гримасой? Голос Гамбиажа был мягким, и, что странно, под уличной речью слышался акцент человека с образованием, — в конце концов, ничто не говорило, что сыновья крёстных отцов не могут ходить в колледж. И Фейгерман должен был признать, что этот человек хорошо пах, это был запах дорогого шампуня, дорогих кожаных ботинок и качественного лосьона после бритья. Он мог слышать слабый звук движения, когда Гамбиаж устраивался поудобнее, продолжая говорить: мог чувствовать запах, мог слышать, мог ощущать... мог бояться. Ибо этот человек представлял собой силу, которую нельзя было игнорировать.

      Фейгерман имел дело с мафией и раньше — нельзя было участвовать в крупном строительстве в Америке, не обнаружив, что они твои партнёры тысячей способов. Профсоюзы; поставщики; политики — городские планировщики, строительные инспекторы, составители кодексов — везде, где взятка в тысячу долларов могла получить голос, одобрение или лицензию на миллион, там была мафия. Она не всегда контролировала. Но её нельзя было отодвинуть в сторону. Способы иметь дело с мафией были только два: ты шёл навстречу или ты боролся. Фейгерман делал и то и другое.

      Но на этот раз он не мог сделать ни того, ни другого. Он не мог бороться, потому что у него не осталось времени в жизни для длительной битвы. А пойти на то, что было бы просто надругательством над мечтой, он не мог.

      — Это дело с когенерацией, — объяснил Гамбиаж. — Вы производите свою собственную энергию, и лишаете коммунальные предприятия целого состояния. У меня есть опционы на акции. Они не будут стоить ни хрена, если цена не вырастет, а вы тот, кто не даёт цене расти.

      — Мистер Гамбиаж, весь смысл проекта Бед-Стай в том, чтобы быть самодостаточным в энергии, чтобы...

      — Я сказал, мы не будем ходить вокруг да около, — напомнил ему Гамбиаж. — Теперь мы будем говорить о сделке. Вы измените свои рекомендации. Вы согласитесь продать все энергогенерирующие объекты коммунальным предприятиям. Тогда я порекомендую моим друзьям в Олбани высвободить ваши средства, и всё пойдёт гладко с этого момента. И я сделаю это более привлекательным для вас. Я продам вам мои опционы на пятьдесят тысяч акций за то, что я за них заплатил. Тридцать центов за акцию, для покупки по девяносто один с четвертью.

      Фейгерман не ответил сразу. Он повернулся к своему процессору данных и выбил команды для биржевой котировки. Когда он поднёс маленький наушник к уху, бесполый синтезированный голос сказал:

      — Консолидейтед Метрополитен Ютилитис, текущая продажа, восемьдесят пять.

      — Восемьдесят пять! — повторил Фейгерман.

      — Верно, — сказал Гамбиаж, и его голос улыбался. — Вот сколько вы мне стоите на данный момент, Фейгерман. А теперь сделайте расчёт с условием, что когенерация принадлежит нам, и посмотрите, что выйдет. У нас должно получаться сто десять.

      Фейгерман не стал утруждать себя проверкой; не было смысла лгать об этом. Он просто выбил простую арифметическую задачу: 110 долларов — (91,25 + 0,30) — скажем, 1 процент на брокерские сборы, × 50 000. И голос прошептал:

      — Девятьсот тринадцать тысяч двести семьдесят пять долларов.

      Ему предлагали взятку почти в миллион долларов.

      Миллион долларов. Наследство менее десятой доли этого позволило ему окончить школу и дало капитал, чтобы начать карьеру. Это было магическое число. Неважно, что его активы уже значительно превышали это. Неважно, что деньги были не очень полезны человеку, который уже слишком стар, чтобы тратить то, что у него было. Миллион долларов! И просто за принятие решения, которое было правильном в любом случае.

      Сразу было видно, как мистер Гамбиаж пользуется своей властью. Но вслух Фейгерман сказал, и голос его сорвался:

      — Сколько акций у вас осталось? Миллион или два?

      — У меня и моих партнёров их довольно много, да.

      — Вы знаете, что мы все можем попасть в тюрьму за это?

      — Фейгерман, — устало сказал Гамбиаж, — вот для чего вы платите адвокатам. Всю сделку можно провести офшорно, на любое имя, какое захотите. Никаких законов США не нарушено. Гранд-Кайман — вот где опционы зарегистрированы прямо сейчас.

      — Что будет, если я скажу нет?

      Пальцами на барельефе Фейгерман чувствовал рябь движения, когда Гамбиаж пожал плечами.

      — Тогда Олбани не высвобождает средства, проект умирает, и акции отскакивают туда, где им место. Может, до сотни.

      — И причина, по которой вы пришли ко мне, — сказал Фейгерман, проясняя мысль, — в том, что вы думаете, я дешевле пары дюжин законодателей.

      — Несколько дешевле, да. Но итог всё равно выходит хорошим для меня и моих партнёров. — Иглы защекотали ладонь Фейгермана, когда человек встал; раздражённо Фейгерман заморозил изображение. — Я свяжусь с вами, — пообещал Гамбиаж и ушёл.

      Пройдёт, подсчитал Фейгерман, не более трёх минут, прежде чем его пасынок будет на интеркоме.

      Он не был к этому готов. Он хлопнул переключателем приватности, отрезав звонки и заперев дверь.

      Сейчас предстояло решить, что останется важным навсегда. Построить проект? Или построить его так, чтобы он мог с чистой совестью гордиться собой?

      Фейгерман знал, чего хотел, — ему нужно было чувство триумфа и правоты — оно пронесло бы его через уже недалёкую предсмертную сцену, которую он, как обнаружил, репетировал почти каждый день. Теперь ему предстояло либо смириться с компромиссом, либо найти способ добиться своего. Конечно, он мог бороться. Главные битвы были давно выиграны. Общие контуры проекта были утверждены, земля приобретена, чертежи сделаны, строительство начато. Что бы Гамбиаж ни развернул теперь в виде подкупленных законодателей или судебных запретов — или любых других стратегий, которыми он мог командовать, а их были тысячи, — в долгосрочной перспективе игра достанется Фейгерману —

      За исключением того, что Фейгерман вполне мог не дожить до своей победы.

      Он вздохнул и отпустил кнопку удержания; и, конечно, голос его пасынка раздался сразу, сердито:

      — Не отключай меня так, пап. Почему ты меня отключил? Что он сказал?

      — Он хочет быть нашим партнёром, Дэвид.

      — Пап! Пап, он уже наш партнёр. Ты собираешься изменить рекомендацию?

      — Что я собираюсь сделать, так это подумать об этом некоторое время. — Он помолчал, потом добавил импульсивно: — Дэвид? Ты не скупал в последнее время опционы на акции?

      Молчание на мгновение. Потом:

      — Твой поводырь пришёл, — сказал Дэвид и повесил трубку.

      Когда Марк вошёл помочь мистеру Фейгерману собраться, он был готов к плохому. Второй парень, мистер Тисдейл, весь вспотел и ворчал про себя о неприятностях; неприятности вертелись вокруг старого Фейгермана, так что, может, сегодняшняя прогулка отменяется, может, он будет в плохом настроении — в его возрасте, может, у него удар или что-то такое.

      Но на самом деле он не был ни тем, ни другим, ни третьим. Он изо всех сил пытался надеть свою штуку с камерой на голову сам, но заговорил довольно бодро:

      — Здравствуй, Маркус. Готов немного прогуляться?

      — Конечно, мистер Фейгерман.

      Марк обошёл Фейгермана сзади, чтобы застегнуть ремешки, и его взгляд упал на ту штуку с игольчатой платой, которой старик пользовался, чтобы видеть.

      — Что такое? — резко сказал Фейгерман.

      — Да ничего, — сказал Марк, но это была ложь. Он сразу узнал лицо на игольчатой плате. Такое не забудешь. Он видел его много раз раньше, приезжающим в лавку сладостей его отца в чёрном лимузине.

      4

      Заключённый № 838-10647 ХАРВИ, Джон Т., имел не просто одну из лучших работ в Институте Натаниэля Грина для мужчин — у него их было две. По вечерам он работал на дворовых работах, на поверхности. Отчасти это было из-за его огромного стажа в тюрьме, в основном потому, что он сумел представить медицинские справки, доказывающие, что ему ежедневно нужны солнце и свежий воздух. У заключённого Харви не было проблем с добычей практически любых медицинских справок, каких он хотел. По утрам он работал в библиотеке. Это тоже отчасти было из-за стажа, но ещё больше — из-за его особых навыков работы с процессорами данных. Работа Харви в библиотеке в основном заключалась в починке системы поиска данных, когда она ломалась, и время от времени в выдаче книг другим заключённым. Этим утром он был занят другим. Это было похоже на сборку мозаики. Под взглядами двух разъярённых охранников и обеспокоенного главного библиотекаря Харви мучительно собирал осколки разбитого стекла, которое когда-то было окном размером десять на двадцать шесть дюймов в запертых книжных шкафах. Когда оно было целым, оно защищало полку «запрещённых» книг — книг, которые большинству заключённых не разрешалось иметь, потому что они были политически опасны. Теперь, когда оно превратилось в груду острейших осколков, это было то, что заключённым разрешалось иметь ещё меньше, потому что они были опасны, и точка. На краю стола Харви, под наблюдением третьего охранника, сидели двое других заключённых, чья потасовка разбила стекло. У одного был разбит нос. У другого — порезана рука. Их звали Эспозито и Ла Крой, и ни один из них не выглядел особенно обеспокоенным — ни своими травмами, ни сорокавосьмичасовым лишением привилегий, которое было неизбежным наказанием за драку.

      Это была небольшая цена за шанс на побег.

      Из Натаниэля Грина почти никто никогда не бежал. Конечно, многие заключённые пытались. Каждый заключённый знал, что есть ровно три способа это сделать, и что два из них очевидны, а третий невозможен.

      Очевидные способы, очевидно, были те, через которые люди обычно покидали тюрьму, — «ворота для посетителей», через которые также поступали припасы и вывозилась произведённая продукция и отходы; и высокозащищённые «ворота для перевода заключённых». Доверенные, которым посчастливилось работать на поверхности, занимаясь фермерством или стрижкой газонов, могли почти что выйти прямо через ворота для посетителей. Иногда они пытались; но электронное наблюдение ловило их каждый раз. С переводным пунктом было немного проще — трижды был успешный побег этим путём, обычно с поддельными приказами о переводе. Но после третьего раза систему изменили, и этот путь, похоже, был закрыт навсегда.

      Вычеркнем два очевидных способа. Оставался только невозможный. А именно: покинуть тюрьму через какой-нибудь другой выход.

      Невозможным его делало то, что никакого другого выхода не было. Натаниэль Грин был подземным. Можно было попытаться прорыть туннель, если хочется, но копать было некуда — ближайший выход в сотне ярдов, и в основном вверх. А кроме того, были геофоны. Те же самые эхолокационные устройства, которые находили нефтяные купола и сейсмические разломы, могли найти и туннель — обычно на первых трёх ярдах, — если предположить, что какой-нибудь заключённый сможет уйти от круглосуточного электронного наблюдения достаточно надолго, чтобы вообще начать копать.

      Вот почему это было невозможно — для почти всех, почти всегда. Но заключённые всё ещё надеялись — как надеялись Эспозито и Ла Крой. И даже шли на риск, как были готовы Эспозито и Ла Крой; потому что идеальной системы не бывает, и если кто-то и мог найти способ обойти защиту Натаниэля Грина, так это заключённый № 838-10647 ХАРВИ, Джон Т.

      Ему так и не удалось собрать мозаику так, чтобы это устроило охранников, но после двух часов попыток, после того как он дважды раздавил ногой некоторые куски, и стало очевидно, что никто уже никогда не восстановит стекло как следует, охранники согласились собрать все осколки, какие смогли найти, и увести Эспозито и Ла Кроя. У них не было причин придираться к заключённому Харви. Это не помешало им угрожать, конечно. Но когда прозвучал сигнал обеденного перерыва, они его отпустили.

      Путь от библиотеки до его камеры занимал три лестничных пролёта и шесть длинных коридоров, и Харви проделал его сам. Как и все остальные заключённые, потому что где бы они ни были и что бы ни делали, главный файл-локатор отмечал их вход и выход каждый раз, когда они подходили к контрольной точке. Ты поднимал ногу, чтобы предъявить удостоверение на щиколотке оптическому сканеру. Сканер убеждался, что ты — это ты, по отпечаткам голоса или распознаванию лица или фигуры, иногда даже по запаху. Он запрашивал главный файл, чтобы выяснить, положено ли тебе идти туда, куда ты идёшь, и если всё было в порядке, ты просто проходил насквозь. Весь процесс занимал не больше времени, чем открывание обычной двери, и ты не валял дурака, если мог этого избежать, потому что, в любом случае, ты был под непрерывным замкнутым наблюдением всё время. Заключённый Харви, неся свою книгу и чистую библиотекарскую рубашку, кивая знакомым, спешащим по тем же коридорам, и обмениваясь замечаниями о метановой вони, которая начинала пропитывать всю тюрьму, добрался до своей камеры меньше чем за пять минут.

      Его сокамерником был человек по имени Анджело Муцци, и он ждал Харви.

      — Давай, — сказал Муц, протягивая руку за экземпляром «Бога-императора Дюны».

      Харви вошёл в камеру настороженно — с Муцци надо было держать ухо востро.

      — Ты портишь весь план, — заметил он. — Тебе это не нужно.

      Но он всё равно передал книгу и смотрел, как Муцци открывает её на странице, где лежал осколок стекла.

      — Слишком уж коротко, мудак, — прорычал Муцци. Он не был особенно зол. Он всегда так разговаривал. Он вырвал пару страниц из книги, сложил их и обернул вокруг толстого конца стеклянного осколка. Когда он сжал его, как для удара, из кулака высунулось около трёх дюймов острого как бритва стилета — острого, смертельного и невидимого для тюремных металлодетекторов.

      — Слишком уж коротко, — повторил он яростно, но глаза его блестели тем, что у Муцци сходило за удовольствие.

      — Лучше не получилось.

      Харви не стал утруждать себя рассказом о том, как долго он сидел с осколками, притворяясь, что пытается восстановить целое стекло; Муцци это не заинтересовало бы. Но он добавил:

      — Вертухаи собирались дать мне двадцать четыре.

      Муцци это заинтересовало бы. И заинтересовало.

      — Дерьмоголовый! Ты что, сорвал встречу с пацаном?

      На этот раз голос был опасен, и Харви быстро защитился:

      — Нет, всё нормально, Муц, это только в четверг. Я просто объяснял, почему это лучшее, что я мог сделать.

      — Ты объяснил. Теперь заткнись.

      Харви не стал ждать, где Муцци спрячет оружие. Он не хотел знать. К счастью, они с Муцци не ели в одну смену, так что Харви ушёл, не оглядываясь.

      Дело было в том, что Муцци не нужна была заточка. На первых этапах она была бы бесполезна. Когда она перестала бы быть бесполезной, она стала бы ненужной. Но с Муцци не спорили. Ни когда он велел украсть для него стеклянное лезвие. Ни когда он добавил в план ещё людей и заставил двоих разбить стекло, чтобы его добыть. Никогда. Дело было не только в том, что связи Муцци делали весь проект возможным, — дело было в самом человеке. «Человек» — неподходящее слово. Муцци был бешеным зверем.

      Вторничный обед всегда был одинаковым: сэндвичи с рубленым мясом — слоппи-джо, салат с поверхностной фермы или из теплицы, молоко. То, что они называли «молоком», во всяком случае; оно никогда не видело коровы, будучи сделанным из растительных жиров и заменителя сливок. Что делало его хуже обычного, так это метановая вонь от рытья новых сточных ям, которая просочилась сквозь почву в камерные блоки. Харви не присоединялся к крикам или жалобам, не позволял липкому соусу от слоппи-джо пролиться на пол или случайно уронить фрикадельку в желе. Он не делал ничего из того, что делали другие заключённые, чтобы выразить своё неудовольствие, потому что меньше всего Харви хотел получить сейчас даже лёгкий двадцатичетырёхчасовой запрет на привилегии. И всё же он страдал с каждым куском. Заключённый Харви привык к лучшему.

      У заключённого № 838-10647 ХАРВИ, Джона Т. была история, начавшаяся тридцать лет назад, когда он был тощим и смышлёным парнишкой. Он не собирался влезать в криминал. Он начинал как телефонный фрик, соперник полулегендарного Капитана Кранча. Когда Ма Белл разозлилась достаточно, чтобы посадить Капитана в тюрьму, молодой Джонни Харви понял намёк. Бесплатные звонки Папе Римскому с его «синей коробочки» просто не стоили того, так что он поискал менее болезненные способы развлечься. Он нашёл их в проприетарных компьютерных программах. Джонни Харви мог взломать любую защиту. Сколько бы ловушек Apple ни встраивала в своё программное обеспечение, Джонни Харви мог обойти их за неделю и сделать копии и раздавать их, как попкорн, всем своим друзьям, прежде чем компания узнавала, что её обчистили. Apple даже дошла до отчаяния и предложила ему работу — не взламывай наши программы, проектируй их, — но это быстро наскучило. Как и воровство программ. Некоторое время Харви работал на город, в основном над программами для электронного голосования и «Всеобщего городского собрания», но это тоже было скучновато в долгосрочной перспективе, а потом появился кто-то с большей склонностью к воровству, чем когда-либо была у Харви, и увидел, какие сокровища молодой человек мог отпереть.

      Он взломал шесть крупных систем. Два взлома были крупными выплатами от страховых компаний по полисам страхования жизни, которых никогда не существовало, на застрахованных, которые никогда не рождались. Три взлома были продажами акций, которыми Харви никогда не владел, кроме как во взломанном хранилище данных компьютеров брокерской фирмы. И ещё один взлом был переводом наличных из одного филиала банка в другой, где считали, что их коды никогда не будут скомпрометированы.

      Когда банк обнаружил, насколько ошибался, он устроил ловушку. В следующий раз, когда Харви попытался получить четверть миллиона долларов, которые ему не принадлежали, кассирша почесала нос именно так, как надо, и двое банковских охранников в штатском увели Джонни Харви.

      Поскольку это было беловоротничковое преступление и банки всё равно никто не любит, прокурор не посмел идти на суд присяжных. Он позволил Харви признать вину по смягчённому обвинению в рамках сделки. Никто особенно не злился. Его просто посадили на восемнадцать месяцев. Но посадили в Аттику — лучшую в мире школу уличной преступности и мужеложства. После этого Харви не мог найти работу, а коды стали гораздо сложнее, и самым лёгким способом добывать деньги на дозу, к которым он пристрастился в тюрьме, стало оружие.

      Но и это сорвалось. Его снова посадили, он снова вышел — лучше не стало. Он взялся за старое. На этот раз всё пошло очень плохо, и когда он закончил пытаться отстреливаться от засады, трое были мертвы. Одна из жертв была полицейским. Ещё одна — беременной покупательницей. Третьим был её трёхлетний ребёнок. Что ж, великодушный штат Нью-Йорк мог заключить сделку по одному-двум убийствам, но на этот раз его называли «Бешеным псом» в шестичасовых новостях, и он был осуждён общественным мнением ещё до того, как вызвали первого присяжного. Ему грозили три последовательных срока от двадцати пяти лет до пожизненного. Если бы он был самым образцовым заключённым, он мог бы надеяться выйти через два месяца после своего сто девятого дня рождения.

      Это его не устраивало.

      Так что Джонни Харви мобилизовал всё, что у него было. Он всё ещё умел обращаться с компьютером, а Натаниэль Грин был тюрьмой с компьютерным управлением. Центральный сервер всегда знал, где находится каждый заключённый и имеет ли он право там быть, потому что на каждой двери, каждой лестнице, каждой камере была контрольная точка. Удостоверение на щиколотке каждого заключённого отмечало его вход и выход все часы его срока.

      Но для побега этого всё ещё было мало. А потом два события довершили дело. Первым было то, что его первый сокамерник, Но Мит, сунул руку в микроволновку. Это было отчасти виной Харви. Он рассказал Но Миту, как обойти предохранительные блокировки печи. Но он не думал, что Но Мит зайдёт так далеко в своём протесте против тюремной диеты, пока тот не явился на вечернюю перекличку, и вертухай не сказал ему, что Но Мит теперь благополучно направляется в заведение другого рода, а на следующий день Харви получил нового соседа. Его звали Муцци, и он не предвещал ничего хорошего. Он был низким и хмурым. Он вошёл в камеру так, будто возвращался в летний дом и недоволен тем, как за ним присматривали, а Харви был назначен прислугой. Его первые слова Харви были: «Ты слишком старый, блядь. Я никого не трахаю старше двадцати двух». Что поразило Харви сильнее всего, даже больше, чем насилие и параноидальная жестокость в этом человеке, так это его запах: кошачья вонь, перекрытая дорогим мужским одеколоном. Что поразило Харви позже, когда Муцци закончил объяснять ему, кто он такой и как Харви будет себя вести, так это то, что перед ним человек с хорошими связями. Не просто со связями, а с долгами. Муцци отбывал срок без поблажек, хотя мог бы получить освобождение хоть завтра — за небольшие показания. Муцци предпочёл отбывать срок. Значит, ему были должны; и кто-то большой.

      Другим событием стало то, что начались раскопки — не более чем в десяти ярдах от подпорных стен тюрьмы — для метановой ямы Бед-Стая.

      В четверг утром заключённый № 838-10647 ХАРВИ, Джон Т., вернулся в свою камеру после завтрака вместе со всеми остальными заключёнными своего блока на утренний смотр. Постель разобрана. Матрас на полу. Шкафчик для личных вещей открыт. Заключённые стоят у двери. Как всегда, охранники проходили мимо группами по трое. Обычно это был просто быстрый взгляд в каждую камеру. Иногда случайный рывок и шмон: обыск тела, иногда проход по матрасу ручными металлодетекторами, иногда даже забирали его в лабораторию и заменяли новым, или, вернее, ещё более старым, более грязным, более вонючим с поддона, который доверенный тащил за ними. Харви и Муцци стояли невозмутимо, когда они проходили. На этот раз проверки их не побеспокоили; но с конца блока Харви слышал ругань и нытьё. Кого-то, возможно, только что вошедшего чернокожего парня, поймали с контрабандой.

      Потом, на несколько минут, ничего, пока решётки динамиков не задребезжали и не сказали:

      — Всем заключённым, проследовать на рабочие места.

      Работа Муцци в пекарне была в одну сторону, библиотека Харви — в другую. Они не попрощались. Они вообще не разговаривали.

      Харви не удивился, когда ближе к концу утренней смены динамик в библиотеке, презрев таблички «Тихо!», проревел:

      — Шесть Четыре Семь Харви! Явиться в Центр посетителей!

      Муцци, у которого были связи, хорошо ими воспользовался. Он обеспечил им приёмную группу, которая будет ждать их, как только они окажутся снаружи тюрьмы. Он обеспечил пару помощников, чтобы изготовить пластиковую взрывчатку и помочь с рытьём — и, конечно, чтобы достать ему личную заточку. Он также обеспечил Харви «сына» для работы курьером, и не такого уж плохого сына. Пацан даже немного напоминал Харви себя в том возрасте — не считая цвета, во всяком случае. Не считая их семейного происхождения, которое было Шорт-Хиллз против Бед-Стая, и уж точно не считая родителей — в случае Харви пары университетских преподавателей, в случае Маркуса — отставной шлюхи и её сутенёра. Трудно было увидеть хоть какое-то сходство, честно говоря, кроме того, что молодой Джонни Харви и молодой Маркус де Аркур разделяли живую, бьющую ключом любознательность к миру и всему, что им движет. Так что когда Маркус вошёл, он был вполне в образе, болтая:

      — Я видел модель Бед-Стая, пап! Ух ты! Там есть классные штуки — у них есть ветряки, которые будут качать горячую и холодную воду, у них есть место, где нечистоты превращают в газ, у них есть солнечные панели и ледяной пруд...

      — Что тебе понравилось больше всего? — спросил Харви, и тут же пришёл ответ:

      — Ветряки!

      Вот ради чего был весь визит, остальное — просто ширма.

      Поскольку у Харви было артистическое стремление к совершенству, он получал удовольствие, растягивая разговор на все полчаса. Он расспрашивал Маркуса обо всём: о школе, о маме, о кузене Уилле и тёте Фло и ещё полудюжине выдуманных родственников. Мальчик быстро придумывал ответы, потому что ему, очевидно, нравилось играть в эту игру. Когда пришло время уходить, Харви потянулся через стол и обнял его, и, конечно, охранница отреагировала.

      — О, чёрт, Харви, — вздохнула она без неприязни: она не считала правильным позорить человека перед его ребёнком. — Ты же знаешь, так нельзя. Теперь нам придётся обыскать вас обоих.

      — Всё в порядке, — великодушно сказал Харви. Так и было. Он не нёс ничего, что не должен был, и мальчик тоже. Больше нет.

      Предлог, чтобы прибраться вокруг модели в дневную смену, предлог, чтобы вернуться в библиотеку после ужина, — красноречия Харви хватило на оба, хотя и не без напряжения. Теперь он был с грузом; если бы он случайно нарвался на плановый досмотр с контрабандой при себе... Но он не попал. До вечерней проверки часть работы Харви была сделана. Чип был на месте, в библиотечном компьютере.

      Чип, который Маркус пронёс контрабандой, был не совсем чипом. Это был планарно-легированный барьер, слоёный пирог с арсенидом галлия в качестве коржа и начинкой из кремния и бериллия. Как только Харви извлёк его из ниши под модельными ветряками и вставил на место в библиотечном терминале, потребовалось всего несколько простых команд — «Просто проверяю», — ухмыльнулся он ночному дежурному офицеру в библиотеке, — и чип переопределил для главного компьютера целую серию его инструкций.

      Так что, вернувшись в камеру, Харви растянулся и счастливо ухмыльнулся потолку. Даже Муцци улыбался — или делал то, что у него сходило за улыбку. Они были готовы. Эспозито уже украл вазелин и другие химикаты для изготовления пластика. У Ла Кроя были молотки, лопаты и костыль, чтобы сделать дыру в стене для пластикового заряда.

      И чип был на месте.

      Он работал идеально, как и было задумано Харви, что означало, что в тот момент он не делал ничего вообще. Когда каждый заключённый проходил контрольную точку, его удостоверение на щиколотке регистрировало его присутствие и сверялось с главным сервером о том, каким заключённым разрешено находиться в каких местах в какое время. За семь с половиной часов после того, как Харви сделал свою работу, около дюжины заключённых не прошли по компьютеру. Двери их секторов заблокировались наглухо, пока человеческий охранник не проходил мимо, чтобы проверить. Трое заключённых были под кайфом. А один был просто неисправимым смутьяном, которому нечего было делать в таком хорошем месте, как Натаниэль Грин. У остальных были хорошие оправдания. Ни один из них не был заключённым № 838-10647 ХАРВИ, Джоном Т. Ни он, ни трое его сообщников не вызвали никакой тревоги, и никогда больше не вызовут. Компьютер регистрировал их различные присутствия достаточно легко. Когда он сверялся с файлом любого из них, его перенаправляли к специальной таблице инструкций, которая сообщала ему, что заключённым Харви, Муцци, Эспозито и Ла Крою разрешено находиться в любом месте по своему выбору в любое время. Когда он искал кого-либо из них в его камере и регистрировал отсутствие, это же перенаправление сообщало ему, что данное отсутствие следует считать присутствием. Компьютер не подвергал ничего из этого сомнению. Охранники тоже. Функция охранников была на самом деле не охранять что-либо, а лишь исполнять команды компьютера — и время от времени, конечно, следить, чтобы никто из заключённых тупо или намеренно не заклинил оптические сканеры, пнув своё удостоверение задом наперёд, тем самым заперев всех разом. Охранники не задавали вопросов, поскольку были так же уверены, как любой банк или брокерская фирма, что компьютер не может отказать.

      И им предстояло усвоить тот же урок от Джонни Харви.

      Так что в пять часов следующего утра все четверо прогулялись до камеры в восточном крыле Натаниэля Грина, части блока, который был эвакуирован, пока шли наружные раскопки для выгребной ямы Бед-Стая.

      — Шевелитесь, мудаки, — приказал Муцци, облизывая губы, когда Эспозито взял костыль, а Ла Крой приготовился нанести первый удар. — Я вернусь через десять минут.

      Он поглаживал заточку, обёрнутую бумагой, и у Харви было тоскливое предчувствие.

      — Нам всем действительно лучшы оставаться здесь, Муц, — предложил он.

      Муцци сказал без злобы:

      — У меня дело с одним охранником. — И его не стало.

      — Ох, дерьмо, — вздохнул Харви и кивнул Ла Крою замахнуться молотком.

      Поскольку в том крыле никого больше не было, никто не слышал. Или никто, кроме геофона, который передал информацию центральному компьютеру, где тот же чип сообщил ему, что звуки рытья являются частью раскопок для выгребной ямы. Геофон услышал звук взрыва пластика в буровой скважине пять минут спустя, доложил о нём, но компьютер снова не отреагировал; и они пробились сквозь стену. Оставалось только яростно прокопать около дюжины ярдов. Они хорошо начали, когда Муцци приковылял обратно, держась за лицо, его челюсть была под необычным углом.

      — Чёртов пидор меня ударил, — простонал он. — Копайте яму, блядь!

      И они копали, лихорадочно орудуя лопатами, время от времени шумно и нервирующе работая кувалдой, когда натыкались на камень, и всё это время Муцци бушевал и жаловался, держась за сломанную челюсть: заточка была слишком короткой, она сломалась, чёртов охранник дал сдачи, Муцци пришлось задушить ублюдка, чтобы преподать ему, блядь, урок за то, что тот устроил ему, блядь, тяжёлое время — Харви начал паниковать; великий план разваливался на куски, потому что этот безумный маньяк был его частью…

      И они пробились сквозь землю и вырвались на открытое пространство, в раскоп. Наружу, на узкий дощатый настил над четырьмя этажами открытых стальных конструкций. К лестнице, вверх на пять этажей, к самой поверхности. Он видел здания, улицы, светлеющее небо. План побега сработал, всё прошло как задумано!

      Они даже увидели чёрную машину, которая ждала там, где должна была ждать, с одеждой, оружием и деньгами…

      А потом всё снова пошло не так — Иисусе, простонал Харви, как ужасно не так, — когда охранник строительной площадки, у которого не было компьютера, чтобы сказать ему, что делать, заметил четырёх человек, вылезающих из раскопа, и попытался их остановить.

      Ему не повезло... Выстрелы подняли тревогу. Человек в чёрной машине не выдержал шума и суматохи — машина укатила за угол. И вот они: Эспозито мёртв, Муцци с пулей в заднице, вне тюрьмы, на свободе. Одни в мире, который их ненавидит.

      5

      Маркус пришёл в офис мистера Фейгермана рано — даже слишком рано, потому что поручение, которое ему нужно было выполнить, не могло ждать, так что мистер Фейгерман мог этого не потерпеть. Маркус ничего не мог с собой поделать. Всю дорогу от лавки сладостей ноги торопили его, хотя голова говорила замедлиться. Ноги знали, что делают. Они боялись.

      Боялся и сам Маркус Гарви де Аркур. Плохо уже то, что его вызвали из школы, потому что отец пострадал. Хуже было то, что, когда он добрался до лавки сладостей, отец лежал на носилках, рядом суетился фельдшер, а двое полицейских сердито и опасно его допрашивали. Лавку ограбили, понял Маркус. Грабители были не просто грабителями — это были беглые заключённые из Натаниэля Грина; они ворвались в лавку, избили его отца, забрали все деньги и укатили на угнанном фургоне с джерсийскими номерами. Ничего из этого по-настоящему не напугало Маркуса. Это были обычные опасности джунглей, удивительные только потому, что его отец находился под защитой кого-то влиятельного. Маркусу не пришло в голову, что вся эта история — сплошная огромная ложь, пока отец не отогнал полицейских, чтобы прошептать сыну. Он прошептал: «За углом. Мистер Гамбиаж. Делай, что он скажет». Это было серьёзно — настолько серьёзно, что Дэнди де Аркур даже не стал угрожать Маркусу плетью, потому что знал: мальчик поймёт, что наказание за провал будет куда хуже. Вот тогда он начал бояться; а завершил дело мистер Гамбиаж, когда затащил его в чёрную машину и сказал, что мальчик должен сделать.

      Так что Маркус взял рюкзак и пошёл выполнять, что велено, и если юный воин не намочил штаны от страха, то только потому, что слишком боялся писать. Ему сказали, что была организована отвлекающая акция. И эта акция начинала обретать форму вокруг него — люди по трое и по четверо спешили к сердцу проекта Бед-Стай, некоторые несли транспаранты, некоторые сбились на тротуаре, выводя буквы на новых плакатах. Идти приходилось медленно, но недостаточно медленно; он добрался до здания Уильямсбургского банка более чем за девяносто минут до назначенного времени, а это было слишком рано. Лучшим выходом было бы отпроситься в туалет на двадцать девятом этаже, чтобы собраться с мыслями и успокоиться, но охранник последовал за ним и встал позади у писсуара.

      — Что в рюкзаке, пацан? — спросил охранник не очень агрессивно.

      Маркус не спешил с ответом. Хорошо, что он наконец-то вырос до взрослых писсуаров, потому что детских здесь не было. Он мочился в удобном темпе, а когда закончил и его ширинка застряла на молнии, он повернулся и сказал:

      — Я личный помощник мистера де Ринтелена Фейгермана, и это вещи мистера Фейгермана.

      Охранник был невысоким. Кожа у него была светлее, чем у Маркуса, но на минуту он стал очень похож на Дэнди, готовящегося схватиться за плеть.

      Потом он расслабился и ухмыльнулся.

      — А, чёрт, конечно. Поводырь мистера Фейгермана, так? — Он не стал ждать ответа, а залез под ремень и вытащил пачку сигарет. — Если увидишь, что кто-то идёт, пацан, кашляни громко, хорошо? — приказал он, совсем как Дэнди, и исчез в кабинке. Через мгновение Маркус почуял травку. Дешёвая дрянь, сказал он, но не вслух, потому что знал: надежды нет, что охранник, работающий на мистера Фейгермана, предложит затянуться юному протеже Фейгермана, как бы сильно протеже ни нужно было успокоить нервы.

      В приёмной «Инженерных партнёров Фейгермана и Тисдейла» собрался с духом и вспомнил свои лучшие манеры, прежде чем подойти к секретарше. Это было: «Мистер Фейгерман ждёт меня, сэр», и «Я знаю, что пришёл слишком рано, сэр», и «Я просто посижу здесь, с краю, так что, пожалуйста, не беспокойте мистера Фейгермана, сэр». Так что, конечно, секретарша передала всё это Фейгерману практически сразу, и Маркуса провели к старику почти за час до назначенного времени. Но не в большой кабинет с бесполезными огромными окнами. Фейгерман был внизу, где любил бывать, — в своей модельной комнате, и он сразу повернулся к мальчику, его наголовник вращался и щёлкал.

      — Я слышал о твоём отце, Маркус, — сказал он обеспокоенно. — Надеюсь, с ним всё в порядке.

      — Просто сильно избили, мистер Фейгерман. Его везут в больницу, но говорят, будет в порядке.

      — Ужасно, ужасно. Эти звери. Надеюсь, полиция их поймает.

      — Да, сэр, — сказал Маркус, не утруждая себя объяснением, что избил отца, скорее всего, не беглый заключённый, а один из людей мистера Гамбиажа — просто чтобы история выглядела правдоподобно.

      — Ужасно, — повторил Фейгерман. — И ещё какая-то демонстрация против проекта Бед-Стай, ты видел? Клянусь, Маркус, — сказал он, не дожидаясь ответа, — не понимаю, как Гамбиаж вытаскивает этих людей на улицу! Они же должны знать, кто он. И они должны знать, что проект — для их же блага, разве нет?

      — Конечно, знают, — сказал Маркус, снова воздерживаясь от очевидного: проект мог принести им пользу — но не такую, какую Гамбиаж мог принести. Или отнять. — Мы пойдём посмотреть?

      — О да, — сказал Фейгерман, но без энтузиазма: день у старика выдался плохой, видел Маркус, и если бы не грызущий ужас в его собственной голове, он бы посочувствовал старику. Фейгерман потянулся погладить модель ветряного ротора в одну шестнадцатую масштаба и оживился. — Ты давно не был здесь, Маркус. Хочешь, я тебе всё покажу?

      Если бы Маркус мог позволить себе правду, он бы сказал да. Почти лучшей частью работы на мистера Фейгермана было разглядывать действующие модели — ветряки, тепловое хранилище водоносного слоя с маслом вместо воды, фотоэлектрические панели, которые и правда давали ток, когда на них направляли свет. Да и все остальные тоже. И там было что-то новое — конструкция из стеклянных трубок, как из детского конструктора, с чем-то вроде фреона, который превращался в пар внизу, пузырился вверх через столб воды и тянул воду за собой, а потом вода проходила через другую трубку и турбину на пути вниз, производя больше энергии.

      Сонарные глаза Фейгермана не могли сказать ему, о чём думает человек, но он видел, куда смотрит Маркус.

      — Это то, что мы называем «вопператор», — сказал он гордо. — Он может использовать тёплую подземную воду, чтобы гонять эту жидкость всю зиму, кипятя другую жидкость внизу и снова конденсируя её наверху — что такое? — добавил он встревоженно, увидев, что Маркус качает головой.

      — Это Дэнди, — объяснил Маркус. — Перед тем как его увезли, он сказал, что я должен отнести ему сигареты — они хорошие клиенты, там, у электростанции...

      Фейгерман разочаровался, потом разозлился.

      — О, чёрт, парень, что ты мне говоришь? Сигареты не продаются в жестяных банках.

      К чёрту старика! Иногда забываешь, что он видит вещи по-другому, и что металл даёт заметное эхо даже внутри холщового рюкзака.

      — Конечно, мистер Фейгерман, — импровизировал Маркус, — но там ещё две банки кофе. И Дэнди сказал, что достанет плеть, если оно придёт холодным.

      — О, чёрт. — Поскольку Фейгерман плохо умел читать чужие выражения, возможно, в компенсацию его собственное лицо показывало мало. Но на этот раз было ясно, что он разочарован. Он сказал с покорностью: — Я не хочу создавать тебе проблемы с отцом, Маркус, особенно после того, как эти бандиты его избили. Сэм! — позвал он главного модельщика, стоявшего молча через комнату. — Вызови мою машину, хорошо?

      Но всю дорогу вниз в лифте Фейгерман молчал и был явно подавлен. Не больше, чем Маркус, который был не только подавлен, но и напуган; не только напуган, но и в отчаянии, потому что начинал понимать: рано или поздно кто-то свяжет его визиты в тюрьму с тем, что беглые заключённые случайно заглянули именно в лавку сладостей его отца... так что, весьма вероятно, это был последний раз, когда он проводит время с мистером Фейгерманом.

      Джулиус ждал их с машиной, незаконно припаркованной прямо у главного входа, потому что начался дождь. Машина мистера Фейгермана делала своё «пик-клик-бип», и он беспокойно вертел головой, но сонар не работал через окна лимузина.

      — Там много людей, — сказал Маркус, пытаясь помочь, не расстраивая старика.

      — Я это слышу, чёрт возьми! Что они делают?

      А делали они вот что: кричали и скандировали, и их было гораздо больше, чем ожидал Маркус. Старик Фейгерман не удовлетворился. Он был слеп, но его отолиты были в прекрасной форме; он чувствовал рисунок ускорений и замедлений и знал, что водитель, Джулиус, с трудом пробивается сквозь толпу.

      — Это демонстрация того маньяка Гамбиажа? — потребовал он.

      Маркус сказал извиняющимся тоном:

      — Полагаю, да, мистер Фейгерман. Многие несут плакаты.

      — Прочти мне плакаты, чёрт возьми!

      Послушно Маркус отбарабанил ближайшие несколько. Там были «Дайте Бед-Стаю свободу выбора!» и «Спасём наши дома!» по-испански, и «Работу, а не теории!», и два-три, которые конкретно упоминали самого мистера Фейгермана, — их Маркус не стал читать вслух. И не пришлось. Пока они ползли блок за блоком, крики становились громче и личнее.

      — Слушай, Фейгерман! — заорал один мужчина, наклоняясь над капотом машины. — Бед-Стай — наш дом! Уважай его или убирайся!

      И старик Фейгерман, выглядя даже старше обычного, откинулся на сиденье, грызя большой палец.

      Дождь, казалось, никого не замедлял — никого из десятков разных «кого-то», толпившихся на улицах. Были десятки, даже сотни местных жителей — пять-шесть шатающихся алкоголиков, толстая старая Кровавая Бесс, попрошайка, даже двое молодых братьев из францисканской миссии, размахивающих промокшими плакатами и кричащих, — Маркус не мог разобрать ни лозунгов, ни плакатов, потому что они, казалось, были на латыни. Были плотные группы синих воротничков, некоторые из них строители, некоторые водители грузовиков и пилоты авиалиний; были люди, похожие на банковских клерков, и люди, похожие на продавцов, — собери их всех вместе, и это было грандиозное свидетельство способности мистера Гамбиажа поднять стихийный бунт в мгновение ока. И они не все были мирными. Впереди раздался вой сирен и хлопки слезоточивых гранат оттуда, где стояла простаивающая строительная техника.

      — Они разбушевались, — проревел Джулиус через плечо, и выглядел он обеспокоенным. — Похоже, они крушат экскаваторы!

      Мистер Фейгерман кивнул, не отвечая, но лицо у него было ужасно измождённым. Маркус, глядя на него, начал беспокоиться, что старик не выдержит такого испытания — если, конечно, сам Маркус выдержит. Он вытянул шею, чтобы взглянуть на часы на здании Уильямсбургского банка, и стиснул зубы. Они сильно опаздывали, а это было не то поручение, где отговорка могла спасти. Быстрее не становилось. Через квартал рядом с ними взвыл полицейский трицикл, разгоняя стайку школьниц, кричавших: «Обложи богатых, помоги бедным, сделай Бед-Стай открытым домом!» Полицейский опустил окно и заорал через него на Джулиуса, потом узнал в нём коллегу-полицейского и заглянул на заднее сиденье, чтобы увидеть мистера Фейгермана.

      — Вы уверены, что хотите туда? — потребовал он. В его голосе была нотка возмущения — участковый, который первый час смены ожидал найти отчаянных беглых заключённых, получил приятную весть, что они, вероятно, за Гудзоном, и тут же столкнулся с быстро нарастающим бунтом.

      Джулиус переадресовал вопрос высшей инстанции.

      — Что скажете, мистер Фейгерман? — крикнул он через плечо. — Ещё минута, и некоторые из этих бандитов начнут думать о том, чтобы переворачивать машины.

      Фейгерман покачал головой.

      — Я хочу увидеть, что они делают, — сказал он, голос его был пронзительным и несчастным. — Но, Маркус, может, тебе стоит выйти и вернуться.

      Мальчик напрягся.

      — О, нет, пожалуйста, мистер Фейгерман! — взмолился он. — Я должен доставить это, э-э, кофе — и вообще, — импровизировал он, — я боюсь остаться один в этой толпе! Мне гораздо лучше с вами и Джулиусом!

      Это был сомнительный тезис, но полицейский в трицикле был слишком занят, чтобы спорить, а мистер Фейгерман слишком полон горя. Только Джулиус качал головой, протискивая большую машину через всё более узкие пространства между кричащими, скандирующими группами. Но когда они пересекли пути Лонг-Айлендской железной дороги, толпы поредели.

      — Вон там, — приказал Маркус, наклоняясь вперёд. — Туда, между электростанцией и ямой. Там нас ждут, груз для охраны...

      Джулиус помедлил, вытянул шею и уставился на Маркуса, но когда Фейгерман не запротестовал, послушно повернул машину на изрытую, разбитую улицу. Фейгерман ахнул, когда машина запрыгала по выбоинам:

      — Чёртов Гамбиаж! Я думал, он всё ещё собирается меня купить — зачем он это делает сейчас?

      Маркус не ответил, но мог бы догадаться, что это как-то связано с содержимым его рюкзака.

      — Прямо у сторожки, — направил он, и Джулиус свернул ко входу с сетчатыми воротами. Человек в форме вышел прогулочным шагом.

      — Всё принёс, пацан? — спросил он, жуя соломинку, рука на рукояти пистолета.

      — Да, сэр! — крикнул Маркус, скидывая рюкзак и опуская окно, в восторге, что поручение выполняется так мирно.

      Но мирно это продолжалось недолго. Джулиус смотрел на человека в форме охранника и со всё возрастающей тревогой — на тихий раскоп и отсутствие кого-либо ещё. Прежде чем Маркус успел снять рюкзак, Джулиус заорал:

      — Сукин сын, это Джек Ла Крой — пригнитесь, мистер Фейгерман!

      И потянулся за пистолетом.

      Но недостаточно быстро. У Ла Кроя был пистолет охранника, и он не убрал с него руку. Выстрел попал Джулиусу в горло, прямо между кадыком и подбородком, и брызги крови полетели назад, ударив Маркуса в лицо, как горячие маленькие капли дождя. Из сторожки выскочили ещё двое — один хромал и ругался, другой был мнимым отцом Маркуса, с испуганным и опасным лицом. Когда Ла Крой оттолкнул Джулиуса и сам залез за руль, двое других прыгнули на заднее сиденье, и толстый, страшный Муцци потянулся к рюкзаку с оружием и деньгами с выражением дикой радости...

      А сзади — внезапный рёв мотора и резкий визг сирены.

      Все кричали одновременно. Маркус, раздавленный весом убийцы Муцци, не видел, что происходит, но чувствовал, как машина рванула вперёд, остановилась, развернулась и бросилась в другом направлении. Был внезапный рывок и грохот, когда они прорвались через что-то, потом остановка, и мужчины выскочили из машины, стреляя во что-то позади них. Джулиус никогда не вернётся в полицию, подумал Маркус, пытаясь стереть кровь с лица. Переживёт ли он следующий час — большой вопрос.

      Для Джонни Харви всё начало идти ужасно неправильно ещё до того, как они пробили стену, и с тех пор только ухудшалось. Просто повезло, что они смогли убить охранника и забрать его пистолет; просто повезло, что они смогли достаточно надолго спрятаться в месте, где был телефон, чтобы Муцци сделал свой звонок по секретному номеру и умолил — или пригрозил — большому человеку вытащить их. Приготовления были сложными — доставка оружия и денег, поддельное ограбление, чтобы направить полицию не туда, подстроенный бунт, чтобы занять полицию, — но они работали довольно хорошо, и это тоже была удача, много удачи, больше, чем они имели право ожидать...

      Но удача кончилась.

      Когда мальчик пришёл с оружием, не повезло, что водитель оказался полицейским не при исполнении, который узнал Ла Кроя, а ещё хуже — что прямо за ними была полицейская машина. Ла Крой сделал единственное, что мог. Выхода с улицы, на которой они оказались, не было, кроме как назад мимо полицейских, а это было невозможно. Так что он вогнал машину в ворота электростанции. И вот они здесь, внутри электростанции, с четырьмя перепуганными инженерами, лежащими лицом вниз на полу диспетчерской, и сорока тысячами полицейских Нью-Йорка, собирающимися снаружи. Мальчик обделался от страха; старик, его зрительное оборудование раздавлено, лежал беспомощный и парализованный рядом с охранниками.

      — По крайней мере, у нас есть заложники, — сказал Ла Крой, поглаживая пистолет, а Муцци, оглядывая диспетчерскую ядерной станции, сказал:

      — Мудак! У нас весь чёртов город в заложниках!

      6

      Работа компаньонкой и сменщицей судна у старой миссис Фейгерман хорошо оплачивалась, была лёгкой и вообще слишком хорошей, чтобы длиться долго. Когда она закончилась, Нилли де Аркур не жаловалась. Она перевернула следующую страницу своей жизни: «мешочница». Это означало восемь часов в день сидеть перед сортировочным столом в бледно-зелёном халате, болтая с «мешочницами» по обе стороны от себя, пока магниты вытягивают чёрные металлы, стекло идёт в одну сторону, чтобы быть разделённым по цвету, а органика — в другую. Главное в работе — отделить органику, чтобы она не отравила мусор, идущий на переработку. Работа была достаточно лёгкой и не особенно неприятной, как только привыкнешь к запаху. Но и это было слишком хорошо, чтобы длиться долго, потому что всё хорошее всегда оказывалось слишком хорошим для Гвенны Андерсон Ваниллы Фадж де Аркур. Так что когда она увидела Того Человека , целеустремлённо движущегося к ней через звенящие, грохочущие, вонючие проходы, она не удивилась.

      — Вниз, Нилли, — сказал он, мелькнув значком. — Ты нам нужна.

      Она не спросила зачем. Просто посмотрела на своего мастера, который пожал плечами и кивнул; и с сожалением сняла зелёный халат, сложила его и сделала, что ей сказали. Он не сказал ей, в чём дело. И не должен был. Дело было в неприятностях, потому что всегда дело было в неприятностях. Она последовала за ним в ждущую полицейскую машину без комментариев. Водитель на переднем сиденье сразу тронулся, сирена завыла. Сзади полицейский включил магнитофон, прочистил горло и сказал:

      — Этот допрос проводит сержант Марвин Вагман. Ваше имя Гвенна Андерсон?

      — Это было моё имя до замужества с де Аркуром.

      — Согласно записям, миссис де Аркур, у вас четырнадцать арестов и шесть обвинительных приговоров за проституцию, пять арестов без приговоров за магазинные кражи, два ареста и один приговор за хранение контролируемого вещества и один арест без приговора за открытое непристойное поведение.

      Нилли пожала плечами.

      — Это ж пятнадцать лет назад было!

      Вагман посмотрел на неё с раздражением, но, отметила Нилли, с напряжением, несоразмерным его словам.

      — Верно, — сказал он саркастически, — так теперь ты у нас добилась успеха. Вышла замуж за босса и открыла своё дело. Наркотики, подпольная лотерея, букмекерство.

      — Если бы я была всем этим, пришлось бы мне идти в «мешочницы»?

      — Вопросы задаю я, — напомнил он ей, но это был справедливый вопрос, и он это знал. Он не знал ответа, но тогда его почти никто не знал, кроме самой Нилли — и большинство людей не поверили бы, если бы им сказали. — У вас есть сын по имени Маркус Гарви де Аркур? — продолжил он.

      Внезапно Нилли села прямо.

      — Эй, что-то случилось с Маркусом?

      Сержант всё-таки был человеком; он замялся, а потом сказал:

      — Мне не положено вам ничего говорить, просто убедиться, что я взял того, кого нужно. Но ваш сын, насколько я слышал, здоров.

      — Слушай ты!

      — Я должен задать вам эти вопросы! Вы когда-нибудь работали на Генри Гамбиажа?

      — Не совсем. Вроде того; все девчонки работали, по крайней мере, он имел долю со всего. Но это было до того, как его стали звать Гамбиаж. Что с Маркусом?

      — А вы и ваш муж работаете на него сейчас?

      — Я — нет!

      — А ваш муж? — настаивал он.

      — Пятой поправкой воспользуйтесь, — коротко сказала она. — И вообще, вы мне права не зачитали.

      — Вы не под арестом, — сказал он ей и выключил магнитофон. — Это всё, что я могу сказать, миз де Аркур, — закончил он, — так что, пожалуйста, не задавайте мне больше вопросов.

      И она не стала, но она быстро переходила от тревоги к ужасу. Упоминание сына было достаточно плохо; упоминание Гамбиажа — гораздо хуже. Но когда полицейский называет её «миз» и говорит «пожалуйста» — тогда пришло время бояться.

      Нилли было почти физически невозможно умолять полицейского, но она подошла к этому так близко в конце этой поездки, как никогда с того первого дня, когда её подобрали за приставание к штатскому на углу Восьмой авеню и Сорок пятой улицы, пятнадцатилетнюю, выброшенную на панель всего два дня назад и всё ещё думавшую, что когда-нибудь, может быть, она вернётся в Смоки восточного Теннесси. Она смотрела на грязные, дождливые улицы, мелькавшие мимо на пятидесяти милях в час сквозь быстро движущийся транспорт, и мечтала, чтобы её стошнило. Маркус! Если что-то случилось с ним…

      Её вид на унылые улицы внезапно поплыл от слёз, и Нилли начала молиться.

      Когда Нилли молилась, она не обращалась ни к какому богу. Ту религию, какая у неё была, она подцепила в Женской тюрьме, в последний раз, когда там была, — в последний раз, когда она там когда-либо будет, поклялась она. Это было сразу после больших бунтов в Нью-Йорке, и в первую ночь в камере она заснула и почувствовала, как её касается большая, сильная женщина с жёстким, огромным лицом. Нилли автоматически решила, что она лесбиянка-мужик. Она ошибалась. Женщина была миссионером. Она дала себя арестовать только для того, чтобы проповедовать заключённым. Её религия называлась «Храм Я» — я есть храм, я сама, я свята. В её церкви не имело значения, какому богу ты поклоняешься. Ты мог поклоняться любому или никакому; но ты должен был поклоняться в себе, для себя и себе. Ты не должна была употреблять наркотики, блядствовать или воровать; прежде всего, что бы ни творилось вокруг, ты не должна позволять делать себя соучастницей... поэтому, когда Нилли вышла, она нашла своего сутенёра, чтобы сказать ему, что она завязала...

      И нашла Дэнди в гораздо худшем состоянии, чем она сама. Никаких девочек. Никаких денег. И обе коленные чашечки раздроблены, потому что он совершил ошибку, влезши в середину борьбы за власть в мафии. Так что она выхаживала его; а когда обнаружила, что беременна от него, держала это при себе, пока он не смог ковылять, а к тому времени было слишком поздно думать о быстром и лёгком аборте. Для неё было сюрпризом, что он женился на ней. Дэнди не был по-настоящему плохим человеком — для сутенёра — хотя даже для сутенёра он, чёрт возьми, не был особенно хорошим; но он хотел сына, и это была радость для них обоих, когда оказалось, что она даст ему сына. Временами неспокойная радость — мальчик родился маленьким, ловил каждую заразу, пропустил половину каждого учебного года, пока ему не исполнилось восемь. Но это было не так уж плохо; в больницах были «Серые дамы» и медсёстры, чтобы научить его читать и привить ему эту привычку; он был умнее обоих своих родителей уже сейчас, думала Нилли —

      Если он жив.

      Она выпрямилась и вытерла последнюю влагу из уголков глаз. Она узнавала мелькающие улицы — сейчас они были в её собственном районе, всего в нескольких кварталах от лавки сладостей. Но что случилось? Улицы были усыпаны размытыми дождём плакатами, и был сильный запах слезоточивого газа. Вдали ревели громкоговорители, вещая что-то об эвакуации и предупреждении и ядерной аварии —

      Полицейская машина пересекла пути Лонг-Айлендской железной дороги, и пригородный экспресс промчался по линиям магнитоплана, как будто убегая от чего-то. Когда Нилли увидела, что машина приближается к электростанции, она подумала, что, вероятно, пора бежать, если есть куда бежать.

      Они припарковались в тупике, где дорогу блокировали баррикады и полицейские машины. Побежали, ослеплённые вращающимися синими, белыми и красными огнями тревоги, вдоль улицы, мимо сетчатого забора коммунального предприятия, в витрину магазина. И там были полицейские дюжинами, и не только полицейские. Был суперкоп, сам комиссар, отдающий приказы полудюжине седых полицейских с золотыми нашивками на фуражках; и были больничные носилки, и из белого бинтового тюрбана выглядывали глаза, которые Нилли инстинктивно узнала как глаза своего мужа; и был угрюмый пожилой сын миссис Фейгерман, Дэвид Тисдейл, выглядевший одновременно испуганным и в ярости…

      И там, с бледным шрамом и сжатыми губами, глядя на неё с холодной задумчивостью мясника, собирающегося приставить милосердный молоток к черепу быка, был Генри Гамбиаж.

      Ситуация была не просто плохой — она была хуже, чем Нилли могла вообразить. Если Марк был жив — а он был, по крайней мере, несколько минут назад по телефону — он также был заложником. Не просто каким-то заложником. Пленником одного из самых безумных, самых подлых убийц в нью-йоркской тюремной системе, Анджело Муцци. И не просто во власти оружия бешеного пса, но прямо в Эпицентре того, что заключённые угрожали сделать самым чёртовым огромным взрывом, какого этот многострадальный город ещё не видел. Спор, который шёл, когда Нилли вошла, не имел никакого отношения к заложникам. Он шёл между тремя людьми — двумя инженерами из «Консолидейтед Эдисон» и профессором физического факультета Бруклинского колледжа, — и они спорили, смогут ли беглые заключённые отравить весь Бедфорд-Стайвесант или они могут уничтожить весь город и большую часть Лонг-Айленда и побережья Северного Джерси. Комиссар не хотел ничего из этого.

      — Уберите их, — приказал он отрывисто. — Мэр будет здесь через полчаса, и я хочу, чтобы это было улажено до его приезда.

      Но Нилли не слушала. Она думала о Маркусе Гарви де Аркуре, десяти лет, в середине ядерного взрыва любого рода. Ничто другое не производило большого впечатления. Она слышала, как двое полицейских пререкались друг с другом о том, правильно ли они сделали, что последовали за Маркусом с его сумкой оружия, чтобы посмотреть, где находятся беглецы, вместо того чтобы просто предотвратить доставку, как только поняли, что история об ограблении лавки сладостей — ложь. Она слышала, как комиссар орал на Гамбиажа, а Гамбиаж невозмутимо, повторяя, требовал своего адвоката. Она слышала, как её муж шептал — ещё труднее понимать, чем обычно, потому что его губы распухли, как у африканки с диском в губе, — что Муцци заставил его попросить мальчика доставить оружие, заставил его солгать о поддельном ограблении, а потом избил его до беспамятства, чтобы история выглядела правдоподобнее. Она смутно поняла, что причина, по которой она и Дэнди были здесь, — заставить Гамбиажа убрать своих преступников с электростанции, угрожая дать против него показания, — Дэвид Тисдейл тоже, — и ничто из этого не произвело на неё впечатления. Она сидела молча у окна, вглядываясь в сетчатый забор и низкое, угрюмое здание за ним.

      — Слушай, дерьмоголовый, — орал комиссар, — твой адвокат не придёт, даже если я позволю, потому что, если ты не вытащишь Муцци из той диспетчерской, весь город может взлететь!

      И Гамбиаж развёл руками.

      — Ты думаешь, мне плевать на город? Иисусе. Я владею половиной его. Но я ничего не могу сделать с Муцци.

      И тут Нилли оттолкнула его — и он отлетел, больше удивлённый, чем рассерженный.

      — Я могу кое-что сделать, — крикнула она. — Я могу поговорить со своим маленьким мальчиком! Где тот телефон?

      Маркус Г. Гарви де Аркур, король джунглей, сильный и бесстрашный — Маркус, который каждый день встречал угрозу плети Дэнди и угрозу больших детей, готовых избить его до крови за десятицентовики в кармане, и опасность педерастов, носящих выкидные ножи, чтобы убедить своих жертв, и бродячих собак, и злых полицейских, и грязных алкоголиков, — этот неустрашимый Маркус был напуган до потери рассудка. Мёртвые люди — ну, это да. Нельзя прожить десять лет в Бед-Стае, не наткнувшись на случайный труп. Изредка мертвецы, которых ты знал. Очень редко видя, как люди умирают. Джулиус не был его другом — в лучшем случае — деталью обстановки, — но видеть, как он всхлипывает и пузырится, теряя жизнь, было ужасающе. Всё было ужасающе. Был старик мистер Фейгерман, его зрительное оборудование раздавлено и сломано; слепой теперь был действительно слеп, и, казалось, это стоило ему также речи и слуха, потому что он просто лежал у стены диспетчерской электростанции, не двигаясь. Был его так называемый отец, Джонни Харви, теперь не весёлый, даже не обращающий на него внимания; он стоял у окна с игольным пистолетом в руке, и Маркус боялся за жизнь любого, кто появится в поле огня Харви. Были инженеры электростанции, избитые, связанные и с кляпами, лежащие в дверном проёме. Так что если кто-то начнёт стрелять снаружи, они получат первыми. Был тот чокнутый маленький тип с безумными глазами, Ла Крой, яростно орущий ругательства и визжащий, как будто с него сдирают кожу живьём, хотя на нём не было ни царапины. И был…

      Был Муцци. Маркус сглотнул и отвёл взгляд, потому что Муцци посмотрел на него раз или два так, что напугал его больше всего. Маркус был глубоко благодарен, что Муцци больше интересовал телефон во внешний мир, чем он сам. Вот он, похожий на Панчо Вилью с кобурами и двойными патронташами, перекрещенными поверх бронежилета с стальными рёбрами, орёт на невидимого, но не неслышимого мистера Гамбиажа.

      — Вон! — проревел он. — Мы хотим, чтоб нас, блядь, выпустили, и чтоб, блядь, быстро!

      — Ну, Муц, — успокаивал голос из громкоговорителя.

      — Тшёрт! У нас была, блядь, сделка! Я держу, блядь, рот на замке насчёт Макриди, а ты вытаскиваешь меня, блядь, из каталажки!

      — Я не убивал Макриди...

      — Ты, блядь, был там, смотрел, когда я всадил ему, блядь, ледоруб, так что, блядь, двигай!

      Самообладание Гамбиажа было значительным, но в его голосе была резкость, когда он сказал умиротворяюще:

      — Я делаю что могу, Муц. Мэр уже в пути, и он согласился быть заложником, пока вы садитесь в самолёт...

      — Не только мэр, я хочу, блядь, губернатора и, блядь, губернаторского, блядь, ребёнка! Всех троих, и немедленно, или я взорву весь, блядь, город!

      От одних этих слов Маркуса продрал холод по спине. Взорвать город! Одно дело — слушать, как миссис Шпигель рассказывает об этом в третьем классе, и совсем другое, гораздо худшее — представлять, что это действительно происходит. Могло ли это произойти? Маркус отступил в свой угол, глядя на мужчин вокруг него. У Муцци, конечно, не хватило бы мозгов сделать это, как и у Ла Кроя. Инженеры и мистер Фейгерман могли знать как, но Маркус не мог вообразить ничего, что заключённые могли бы сделать, чтобы заставить их это сделать.

      Оставался Джонни Харви.

      Ах, дерьмо, подумал Маркус, конечно. Джонни Харви мог бы придумать, как это сделать. Но сделал бы он?

      Чем больше Маркус думал об этом, тем больше думал, что Харви вполне может. То немногое, что Маркус видел в Натаниэле Грине, заставляло его думать, что жить там должно быть довольно паршиво, достаточно паршиво, чтобы даже умереть в ядерном грибе было лучше, чем провести остаток жизни в таком месте. Или в худшем... Но для Маркуса это не было бы лучше. Маркус не хотел умирать. И единственное, что он мог придумать, что могло бы удержать его от этого, если Муцци окончательно слетит с катушек и Харви осуществит блеф, — это убить Харви первым —

      — Эй, пацан!

      Маркус напрягся и увидел, что Муцци свирепо смотрит на него, держа телефон в руке.

      — Ч-что? — выдавил он.

      Муцци внимательно изучил его, и хмурое выражение стало тем, что Муцци, возможно, считал заискивающей ухмылкой.

      — Это твоя мама, сладенький. Хотшет с тобой поговорить.

      Вопрос о том, как всё пошло к чёрту, больше не интересовал Джонни Харви, его занимала только одна мысль: есть ли ещё хоть какая-то надежда. Он сидел перед подмигивающими сигнальными огнями и циферблатами силовых регуляторов, поглощая свой третий гамбургер и пакет холодного кофе, задаваясь вопросом, что задавал Маркус. Сделал бы он это? Был ли смысл взрывать город из ярости и мести? Или был смысл не делать этого, если это означало возвращение в Натаниэля Грина? — или в какое-нибудь худшее место. Он потянулся за ещё одним гамбургером, а потом оттолкнул картонную тарелку с отвращением. Доверие к Муцци завело его так далеко. Недостаточно далеко. Вот Муцци, поглаживающий руку негритянского пацана, пока мальчик говорит с матерью, на грани истерики; Муцци со сломанной челюстью и одной почти уничтоженной рукой, и всё ещё полный ярости и похоти, которых хватило бы на дюжину обычных людей. Можно забыть о Фейгермане и инженерах, они почти вышли из игры; были Муцци и этот мудак Ла Крой, и мальчик, и он сам, и как они собирались выбраться отсюда? Предположим, губернатор уступит. Предположим, там действительно ждёт реактивный самолёт в Кеннеди. Первое, что им нужно сделать, — выбраться из этого места и в машину — не здесь, на этой улице, где могут быть тысячи ловушек, которые сорвут любой план, а на открытом месте, скажем, на другой стороне железнодорожных путей, откуда открывался свободный путь вниз по авеню к аэропорту. Это было почти как одна из тех головоломок про каннибалов и миссионеров из его детства. Джонни Харви был действительно хорош в этих головоломках. Был ли способ решить эту? Пусть первый миссионер перевезёт первого каннибала через реку в лодке — только на этот раз через железнодорожные пути — потом вернётся один туда, где ждут другие миссионеры и каннибалы…

      Только на этот раз он был одним из каннибалов, и игра шла по-крупному.

      Мальчик всё ещё был на телефоне, теперь плача. У Муцци, судя по всему, созрел какой-то безумный план, потому что перешёл в угол, где лежал Фейгерман. Безжалостно он сорвал остатки снаряжения с не сопротивляющегося Фейгермана. Старик не был мёртв, но не издал ни звука, когда Муцци начал выпрямлять погнутый металл и скрученную корону. Потом он встал и пошёл к Джонни Харви.

      Который встал и осторожно отошёл; никогда не знаешь, что Муцци собирается сделать.

      И тут он увидел, что Муцци, свирепо глядя на силовые регуляторы электростанции, тянет руку к ним; и тут Джонни Харви действительно испугался.

      Когда Нилли повесила трубку, она просто сидела. Она не плакала. У Нилли де Аркур было много практики сдерживать слёзы в своей жизни. Это была роскошь, которую она не могла себе позволить, не сейчас пока Маркус был в том месте с теми людьми — с тем одним конкретным человеком, ибо она знала Муцци по репутации, и сплетням, и личной боли, и она знала, каким конкретным опасностям подвергается её сын. Так что она сидела с сухими глазами и настороже, и наблюдала, и ждала. Когда она услышала Джонни Харви по телефону, предупреждающего, что Муцци готовится взорвать, требующего еды получше той дряни, которую им дали, она на мгновение задумалась. Но ничего не сказала, даже когда мэр и мистер Гамбиаж удалились в другую комнату на некоторое время. Что бы они ни затевали, это не удовлетворило ни одного из них. Когда они вышли, мэр хмурился, а мистер Гамбиаж качал головой.

      — Не недооценивайте Муца, — предупредил он. — Он зверь, но он видит ловушку, когда она перед ним.

      — Заткнись, — сказал мэр, на этот раз не заботясь о крупном спонсоре кампании. Мэр выглядел по-настоящему испуганным. Он раздражённо прислушался к какому-то далёкому звуку, потом повернулся к Гамбиажу. — Они всё ещё кричат там. Я думал, ты сказал, что отзовёшь демонстрацию.

      — Она отозвана, — тяжело сказал Гамбиаж. — Нужно время. Легче начать вещи, чем остановить их.

      И Нилли слушала настороженно, одна рука в руке мужа. Только когда двое полицейских вошли с сервировочным столиком из отеля с едой, она отпустила и двинулась вперёд.

      — Всё готово, — сказал один из них, и мэр кивнул, и Нилли де Аркур положила руку на тележку.

      — Я отвезу это туда, — сказала она.

      Мэр выглядел действительно ошеломлённым — может, даже испуганным, по причинам, которые Нилли не пыталась угадать.

      — Никаких шансов, миссис де Аркур. Вы не знаете, что это за люди.

      — Я знаю, — твёрдо сказала Нилли. — Кто лучше? И я отвезу эту еду туда, чтобы быть с сыном.

      Мэр сердито открыл рот, но мистер Гамбиаж положил руку ему на плечо.

      — Почему нет? — тихо сказал он.

      — Почему нет? Не будь идиотом, Гамбиаж...

      И тут мэр передумал. Он помедлил, нерешительно, потом пожал плечами.

      — Если вы настаиваете при свидетелях, — сказал он, — я не чувствую, что имею право вас останавливать.

      Нилли двигалась к двери с тележкой, прежде чем он мог передумать. Поезд промчался под мостом, но она даже не взглянула на него. Она была абсолютно уверена, что происходит что-то, чего она не понимает, что-то очень неправильное — что-то, что заставило мэра города и городского босса всех боссов-преступников шептаться при свидетелях; но что это было, она не знала и не считала, что это имеет значение. Она шла ровно через пути и не дрогнула, даже когда увидела сумасшедшего Ла Кроя, кричащего ей из окна с пистолетом, направленным ей в голову. Она не говорила и не останавливалась. Она ворвалась прямо в дверь, отпихивая инженеров электростанции с дороги.

      Вот они, сумасшедший Муцци и сумасшедший Ла Крой, оба ругают её, и здравомыслящий, но вероломный Джонни Харви с рукой на пистолете, нерешительно двигающийся к еде; и старик мистер Фейгерман, уже давно похожий на мертвеца…

      И Маркус, выглядящий испуганным, но почти невредимым.

      — Милый, милый! — крикнула она, бросила еду и побежала обнять его.

      — Оставь его, сука! — крикнул Ла Крой, и Муцци прогремел за ним:

      — Руки, блядь, вверх! Кто знает, что у тебя там...

      Она повернулась к ним спокойно.

      — У меня ничего нет, кроме меня самой, — сказала она; и стала ждать, что они сделают.

      Но они не сделали ничего. Джонни Харви, не очень заинтересованный в ней или своих товарищах, двигался к тележке с едой, к большому блюду с серебряным колпаком; он поднял колпак…

      Яркие вспышки света полыхнули из-под него, гром прогремел, и что-то подхватило Нилли де Аркур и швырнуло её о стену.

      Осколок металла попал Ла Крою в затылок; вероятно, он этого даже не почувствовал. От Джонни Харви осталось почти ничего. Муцци с трудом поднялся на ноги, ужасная боль в челюсти стала хуже, чем когда-либо, и он яростно оглядел разбитую комнату. Он едва мог видеть. Это была не просто бомба — они не рискнули бы в том месте бомбой, которой хватило бы, чтобы всё разнести; в ней было что-то вроде слезоточивого газа, и Муцци задыхался и хрипел. Но он смутно видел, как юный Маркус пытается вывести свою полубессознательную мать за дверь, и он заорал:

      — Стой, или я, блядь, снесу тебе башку!

      И пацан повернулся к нему, и его лицо было на сто лет старше его возраста, и на мгновение даже Муцци почувствовал непривычный укол страха. Если бы у этого пацана был пистолет…

      Но у него не было.

      — Заводите свои, блядь, задницы обратно! — проревел Муцци, и медленно, безнадёжно, они вернулись в удушливый воздух.

      Но ненадолго.

      Две минуты спустя они снова выходили, но произошла перемена. Нилли де Аркур спотыкалась впереди, едва в сознании. Маркус Гарви де Аркур толкал инвалидное кресло, а тот, кто сидел в нём, с короной на голове, укутанный в поднятый воротник куртки... был Муцци.

      И Маркус был напуган больше, чем когда-либо в жизни, потому что не видел способа дожить до другой стороны моста. Он видел губернатора, идущего к ним с цепью полицейских по флангам, все пистолеты вынуты. И он знал, что на уме у Муцци. Этот человек озверел. Если он не мог убежать и не мог взорвать город, следующая лучшая вещь — убить губернатора.

      На середине моста он сделал свой ход; но Маркус тоже сделал свой.

      Дело было не в том, что он заботился о губернаторе, но между губернатором и пистолетом Муцци был кто-то, о ком он заботился очень сильно. Он глубоко вздохнул, направил кресло туда, где перила были сломаны и только деревянные козлы стояли между тротуаром и полосами магнитоплана внизу... и толкнул.

      Муцци был быстр, но недостаточно быстр. Он не совсем выбрался из кресла, когда оно прошло точку невозврата.

      Маркус подбежал к перилам и уставился вниз. Там был Муцци в своих патронташах и бронежилете со стальными рёбрами — падающий к полосам магнитоплана. Инерция несла его вниз, но магнитная левитация уже подхватила его. Он начал двигаться вбок ещё до удара, набирая скорость, покачиваясь вверх и вниз в поле, пока магнитоплан не подхватил его. Он исчез из виду в одно мгновение — больше не живой, больше не угроза никому.

      Перевод по сборнику Platinum Pohl, Tor, 2005