Frederik POHL, Afterword: Fifty Years and Counting
Не знаю, возвращался ли когда-нибудь Джонни Эпплсид, разбросав за все эти годы столько семян, чтобы посмотреть, как выросли деревья. Однако, думаю что знаю, что он чувствовал бы, если бы вернулся. Нечто похожее и здесь: перед нами большой кусок моей жизни. Полвека тех моих рассказов и повестей, которые больше всего порадовали моего уважаемого редактора Джеймса Френкеля. Некоторые из этих рассказов были написаны, когда мне было двадцать с небольшим, некоторые — когда я уже давно перевалил за... что ж, неважно, о каком именно десятилетии речь. Многие были написаны в том доме, где я тогда жил, — в большом старом доме в Нью-Джерси, откуда из кабинета на третьем этаже я мог смотреть через реку на город Ред-Банк, или в нынешнем кабинете в моём почти таком же большом (но никогда не достаточно большом) доме в Палатине, штат Иллинойс. Многие были написаны где угодно, где я в тот момент оказывался, — сидя на причале в Ист-Ривер в солнечные летние дни, или в самолёте, в отеле, на корабле или (по крайней мере в одном случае) в пункте обслуживания на авиабазе Чанут-Филд, штат Иллинойс, — единственном месте, где я мог пользоваться пишущей машинкой поздно субботним вечером.
Помимо мест, где они создавались, многие из этих рассказов связаны для меня с особыми личными воспоминаниями. «Знаменитый сухой иннинг» возник, когда Гораций Голд сказал мне, что я не смогу написать научно-фантастический рассказ о бейсболе. Если вы когда-нибудь слышали британскую рок-группу 1970-х, называвшую себя The Icicle Works, то мой рассказ «День, когда закрылась фабрика „Сосулька“» (“Иглуоркс”) расскажет вам, откуда они взяли своё имя. «Миллионный день» для меня особенный тем, что написался сам так быстро и легко, за одну ночь между полуночью и рассветом, — и (должен признаться) тем, как хорошо он звучит, когда я читаю его вслух. «Золото на конце звёздной радуги» было первым в двух смыслах: первым рассказом, целиком моим, появившимся в «Analog» (хотя Джон Кэмпбелл публиковал немало моих работ в соавторстве, он никогда не брал сольную), а также самым первым рассказом, купленным Беном Бовой, когда тот принял журнал после смерти Джона. (Читатели, привыкшие к тридцати семи годам редактирования Кэмпбелла с рейтингом G, не совсем поняли, что делать с несколько сексуальным содержанием моего рассказа. В том месячном опросе 50 процентов читателей поставили его на первое место, другие 50 — на последнее.) «Родительское собрание» («Встреча») принесла мне первую «Хьюго» как писателю (пару других я получил как редактор журнала «If») — и единственную, когда-либо вручённую моему крайне недооценённому соавтору Сирилу Корнблату. «Шеффери среди бессмертных» выделяется в моей памяти из-за двух вещей, сказанных мне о нём Айзеком Азимовым: во-первых, что он не знал, что я способен написать такой рассказ; во-вторых, что он жалеет, что не написал его сам. «Пусть попробуют муравьи» был первым моим рассказом, которым я остался доволен, увидев его в печати (что делает тем более смиряющим тот факт, что идею мне подал мой друг и начальник в «Popular Science» Джордж Спёрер, отказавшийся от доли и в гонораре, и в подписи). «Взрослея на краю мира» особенно памятен мне, потому что я не знал, что собираюсь его написать, пока не начал; я гостил у друзей в Кейп-Мэй, штат Нью-Джерси; им пришлось уехать по семейным делам, оставив меня одного в пустом доме с кофейником и пишущей машинкой, — и рассказ вышел. «Увидеть ещё одну гору» неразрывно связан в моём сознании с моим любимым скрипичным концертом — ми-минорным Мендельсона, потому что я ставил его пластинку снова и снова, пока писал рассказ...
Что ж, довольно об этом; рассказы действительно должны говорить сами за себя. Добавлю лишь, что, как знает каждый писатель, писать — тяжёлая, а порой и мучительная работа, а вот написанное — чистая радость. Так что создание этих рассказов, в целом, было для меня удовольствием... и надеюсь, что чтение их было приятно и вам.