Фредерик Пол

      Я впервые встретил Артура Ч. Кларка в 1950-х, по случаю его первого трансатлантического визита в Нью-Йорк. К тому времени Артур уже утвердился как первоклассный писатель-фантаст, и он сделал то, что делают фантасты в незнакомом городе: он стал искать других фантастов, с которыми можно поговорить.

      Он нашёл их в довольно аморфной по форме группе, называвшей себя «Гидра-клуб», где я был одной из девяти голов, бывших его основателями. Мы стали друзьями. Мы оставались ими все полвека, что ему ещё были отпущены. Мы встречались, когда случай устраивал это, — на кинофестивале в Рио-де-Жанейро, на случайной научной конференции, на разных «конах» — так фантасты называют свои сборища — во многих местах и в разное время.

      В ранние годы Артур много времени проводил в Нью-Йорке, обычно останавливаясь в отеле «Челси» на Западной 23-й улице, и когда было возможно, я присоединялся к нему за обедом или выпивкой — это были деньги из представительского счёта, и мой издатель с радостью платил, потому что в те дни я был редактором и жаждал опубликовать как можно больше Кларка, так много сколько мог заполучить. Но к рубежу тысячелетия наша дружба свелась к вялой переписке и случайным телефонным разговорам. Я отказался от редактирования, чтобы сосредоточиться на собственном творчестве. Артур же отказался от того, чтобы когда-либо покидать свой островной дом в Шри-Ланке, где я никогда не бывал. (Хотя я побывал в ряде других стран, Шри-Ланка в их число не входила.)

      Затем, в одном из его писем в начале 2006 года, Артур довольно небрежно упомянул, что пару лет назад, в приливе воодушевления, подписал издательские контракты на несколько книг, которые, как он теперь убеждён, он никогда не сможет написать сам. Большую часть он устроил так, чтобы закончил кто-то другой, но была одна, под названием «Последняя теорема», для которой ему нужен был соавтор.

      Это прозвучало как намёк, и я его принял. Я написал в ответ: «Если тебе действительно нужен соавтор для этого незаконченного романа, Баркис, готов. Я люблю соавторство и, увы, похоже, у меня кончаются соавторы».

      Увы, это была правда. Из нескольких десятков моих опубликованных книг почти треть была написана в соавторстве, обычно с давним другом — среди них Айзек Азимов, Лестер дель Рей, Сирил Корнблат и Джек Уильямсон, и все четверо с тех пор умерли. Мне пришло в голову, что уговаривать его присоединиться к группе с такой высокой смертностью — не лучший стимул для предполагаемого партнёра, и действительно, шли недели, а я не получал ответа от Артура, и начал задаваться вопросом, не отпугнул ли я его этой мыслью. Но потом пришло письмо — не от самого Артура, а от его нью-йоркского агента, в котором говорилось, что Артур передал моё предложение ему, и добавлялось:

      С тех пор как я получил это от Артура, я обсуждал это с его редактором, Крисом Шлюпом, а тот обсуждал это со своими коллегами и начальством в Ballantine/Del Rey. Рад сообщить, что сегодня они позвонили мне и сказали, что хотели бы продолжить... Мы продали материал в Ballantine на основе некоторых кусочков, предоставленных Артуром, и краткого плана. Полагаю, вы хотели бы увидеть это до того, как возьмётесь за проект.

      У меня не было сомнений, что я хочу делать эту книгу, и я с нетерпением ждал заметок Артура. Когда они пришли, они составили около сотни страниц заметок и черновиков, некоторые наброски, некоторые вполне проработанные.

      Роман должен был называться «Последняя теорема» — отсылка к знаменитой заметке французского математика XVIII века Пьера Ферма. Ферма размышлял об одной известной математической задаче. Если возвести в квадрат стороны прямоугольного треугольника и сложить их, их сумма равна квадрату гипотенузы треугольника. Наименьший треугольник, для которого это работает в целых числах, имеет стороны в три и четыре единицы и гипотенузу в пять. Три в квадрате, или девять, плюс четыре в квадрате, или 16, равно 25, что есть квадрат пяти единиц, которые измеряла гипотенуза.

      Это, конечно, пока не такая уж большая проблема. Это знает каждый, кто хоть немного интересуется математикой.

      Это известно с незапамятных времён, по крайней мере со времён древних греков. Вопрос, который мучил Ферма, касался уравнений с большими показателями. Может ли когда-нибудь существовать треугольник, такой что a в кубе плюс b в кубе равно c в кубе?

      Не может, заявил Ферма и добавил, что сам недавно обнаружил изящное доказательство этого утверждения — «каковое, — написал он, — эти поля слишком узки, чтобы вместить». И все годы с тех пор другие математики пытаются найти то изящное доказательство, которое, как утверждал Ферма, у него было. Никому это не удалось, и сейчас большинство сходится на том, что Ферма просто ошибался и никогда этого доказательства не имел.

      Читая всё это в набросках Артура, я начал ощущать лёгкое предчувствие. Я сам прошёл через период увлечения тайным искусством теории чисел, так что всё это было мне и знакомо, и интересно. Но что насчёт среднего покупателя книг? В издательском бизнесе аксиомой считается, что американские покупатели книг ненавидят, боятся и презирают математику в любой форме. Станут ли они покупать книгу, само название которой — неясное математическое утверждение?

      Что ж, сказал я себе, конечно, станут. Книга на самом деле не о теореме. Она о мальчике, который полон решимости заново открыть это утраченное доказательство, и о том, что происходит с ним, с его миром и даже с его галактикой после того, как он это делает. К тому же там было много отличного материала, включая чудесное победоносное оружие, которое торжествовало в битвах, никого не убивая; трогательную сцену между Ранджитом Субраманианом, центральным персонажем истории, и его отцом, главным жрецом буддийского храма в Шри-Ланке; пару захватывающих гонок в космосе; смерть главного героя; наброски — нет, не такие большие, скажем, наброски размером с мизинец — главных персонажей. И многое другое, включая, я был уверен, тот единственный великий ресурс, который заполнит все недостающие кусочки, — самого Артура.

      Так что я быстро отправил Артуру записку, что принимаю довольно щедрые условия его предложения, и начал кое-какие исследования, в высшей степени уверенный, что эту книгу будет относительно легко написать. Случилось так, что у меня тогда был наполовину написан собственный роман, но не составило проблемы отложить его, чтобы заняться книгой Артура; я давно сообщил Джиму Френкелю, моему редактору в Tor, что он определённо получит книгу, но что я не собираюсь подписывать с ним контракт, пока она не будет почти закончена, поскольку не хочу, чтобы надо мной висели договорные сроки. И я начал писать «Последнюю теорему».

      У каждого писателя свой идиосинкразический способ переносить слова из головы на бумагу. Мой немного необычен в двух отношениях.

      Во-первых, я пишу понемногу каждый день — подразумевая под выражением «каждый день» все дни, какие есть, включая Рождество, мой день рождения и дни, когда мне делают корневой канал.

      Во-вторых, я делаю это независимо от того, где нахожусь. Некоторые из моих лучших вещей написаны в гостиничных номерах, в аэропортах, на борту самолётов на высоте 30 000 футов по пути, скажем, в Найроби или Пекин, и в изрядном числе мест ещё более странных. Включая, в старые дни Второй мировой, пункт обслуживания на Чанут-Филд, где я учился на метеоролога ВВС, потому что это было единственное место на базе, где не гасили свет после «Отбоя».

      Но из всех мест, где я мог бы зарабатывать свой хлеб насущный, моё личное любимое — большой круизный корабль, везущий меня в какую-нибудь часть мира, которую я никогда не видел.

      На этот раз наш запланированный круиз был не по океанам. Мы совершали речной круиз по Дунаю, начиная с Бухареста (Румыния) откуда по суше до реки, далее вниз к Чёрному морю и обратно вверх по Дунаю через Болгарию, Сербию и Хорватию до Будапешта, Венгрия. Случилось так, что я бывал в большинстве этих мест в 1960-х, когда читал лекции за границей для Государственного департамента США, но это не имело значения. Моя жена сходила с корабля, чтобы осмотреть местные достопримечательности. Я — нет. Я оставался на борту со своими жёлтыми линованными блокнотами и шариковыми ручками, записывая слова в огромном темпе.

      За всё время между отъездом из Чикаго и нашей фактической посадкой на речной корабль я не пытался поддерживать связь с Артуром. Но наш корабль был хорошо обеспечен электронной почтой, и одним из первых я написал ему, спрашивая о некоторых интересных инопланетных персонажах в его заметках. Они назывались Великие Галактики. Они, по сути, всем управляли, и я видел, как они могут быть полезны в готовой истории, так что я пригласил его рассказать мне каждую мысль, которая у него когда-либо была об этих чудесных сверхсуществах. Его ответ, однако, был гораздо менее полезен, чем я надеялся. Всё, что он знал о Великих Галактиках, сказал он, было в тех страницах заметок, которые его агент передал мне. Когда-то, сказал он, у него, без сомнения, было множество дополнительных идей о них. Теперь у него их не было. Они исчезли без следа.

      Изумляясь и беспокоясь, я попросил Артура рассказать подробности. Он смог дать мне очень мало. По-видимому, забавная вещь случилась с Артуром в один день 2003 года. После подписания тех контрактов он однажды утром проснулся и обнаружил, что не может написать ни одну из этих книг..

      Не просите меня объяснить, как это было возможно. Сам Артур не очень хорошо объяснид это мне, но это было так. Каждое слово о том, как писать любую из тех книг, исчезло из его памяти. Он сказал, что с тех пор ему довольно хорошо удавалось писать 300-словные приветствия различным группам по всему миру, которые хотели его почтить. Но ничего более амбициозного. Это был предел его писательских навыков.

      Так что я поднялся на верхнюю палубу и какое-то время смотрел, как проплывают берега реки, размышляя над этим поворотом событий. Это означало больше работы для меня — точнее, гораздо больше ответственности.

      И всё же это было не так уж плохо. Артур обещал просматривать каждую страницу, как я её напишу, и делать комментарии, насколько полезные, насколько сможет их породить. Это была новая игра. Но не обязательно такая, от которой я не мог бы получить удовольствие. Так что я спустился вниз к обеду, и когда я допивал вторую чашку кофе, второй помощник капитана вручил мне новое письмо. Оно было от моего собственного нью-йоркского агента, и в нём говорилось: «Если ты действительно пишешь „Последнюю теорему“, тебе следует остановиться. Агент Кларка отменил сделку».

      Когда наконец книга была закончена, и переработана в угоду Артуру, и переработана заново в угоду мне, и переработана в третий раз в угоду Крису Шлюпу, нашему редактору в Del Rey, я отправил Артуру письмо, объявляя добрую весть и говоря: «За все мои книги я никогда не сталкивался с такой, у которой было бы столько проблем, как у этой. Я рад, что она вышла хорошо, но я не повторил бы это за что-нибудь не меньшее чем „Война и мир“». Ибо та отмена нью-йоркским агентом Артура была лишь первой в череде беспрецедентных злоключений.

      Я не принял то первое злоключение всерьёз. Инцидент сводился не более чем к истерике, которую устроили друг другу нью-йоркские агенты Артура и мой собственный из-за раздела комиссионных, и я знал, что это долго не продлится. И всё же потребовалось много недель переговоров туда-сюда, чтобы это уладить, и дела продолжали ухудшаться.

      Например, чуть позже почтовый провайдер Шри-Ланки прекратил деятельность, по-видимому, никому не сообщив, и электронная почта перестала работать, и связь с Артуром прервалась более чем на неделю. (Довольно обескураживающе пытаться отправить письмо на адрес, которым ты постоянно пользовался, и получить от полубога Yahoo уведомление, что такого адреса нет и никогда не было.) Позже то же отключение произошло ещё на неделю, но на этот раз не по вине человека, а из-за жестокого тропического шторма. А между всеми прочими проблемами была повторяющаяся и главенствующая — здоровье Артура.

      На ранних стадиях Артур читал то, что я написал, как только я отправлял ему, и, как обещал, комментировал и предлагал в подробностях. Это не всегда было приятно. В начале книги, по сюжетным причинам, я хотел, чтобы наш Ранджит Субраманиан провёл некоторое время в одиночном заключении. Простой способ сделать это — втянуть его в периодически вспыхивающий кровавый и жестокий конфликт, который правительство Шри-Ланки вело с частью своего тамильского населения, но это, как быстро сообщил мне Артур, была крайне неудачна идея. Хотя сменяющие друг друга правительства Шри-Ланки были любезны со своим выдающимся гостем (и Артур тоже был довольно щедр к Шри-Ланке), он никогда не забывал, что он на самом деле гость и его пребывание там может быть прекращено, если он когда-либо серьёзно оскорбит правителей страны. И он опасался, что моё описание идущей войны легко могло этого достичь

      Здесь была моя вина. Я знал, каковы были опасения Артура по этому вопросу, и знал также, как беспокоили его вторжения этих так называемых тамильских тигров. Ещё в начале 70-х, когда мы с Артуром были в напряжённой лекционной поездке по Японии, он был так же блестящ и интересен, как всегда, перед публикой, но как только он оказывался за кулисами, то отправлялся искать англоязычные новостные передачи, чтобы проверить, насколько близко тигры подбираются к его прибрежной школе дайвинга. (Не настолько близко, чтобы нанести большой ущерб, как выяснилось. Школа пережила все сражения войны, но в конце концов была уничтожена десятилетия спустя цунами в День подарков (26 декабря) 2006 года, которое убило сотни тысяч людей в том районе.)

      Так что я стиснул зубы, отбросил кипу довольно хороших страниц и написал совершенно другой отрывок заключения для бедного Ранджита. (Который, как я теперь думаю, лучше того материала, что он заменил, доказывая, что самый лёгкий путь не обязательно лучший для писателя.)

      Это был, фактически, единственный сюжетный элемент, который Артур когда-либо отверг наотрез. В основном его комментарии были и полезны, и поддерживающи. Но шли недели, и они приходили всё медленнее и становились всё менее подробными. Виновато было его тело, которое изнашивалось.

      Ещё полвека назад на каком-то вечере я заметил, что Артур с трудом поднимается с дивана, на котором развалился на очередном сборище. Когда я спросил его об этом, он отмахнулся. «У меня была небольшая авария при погружении, — сказал он. — Это пройдёт». Но это было не от аварии при погружении, и это не прошло. Лучшее, что мог предложить медицинский мир, — а Артур обошёл все крупные исследовательские центры, доступные в его поисках помощи, — состояло в том, что это так называемый «постполиомиелитный синдром». Однако, этот диагноз не вёл к излечению, потому что излечения не было. В конечном счёте Артур оказался в инвалидном кресле и в последние десятилетия своей жизни никуда не выбирался без него.

      Но в те дни 60-х и 70-х «в конечном счёте» было ещё далеко. Артур оставался так же занят, как всегда, и мы проводили время вместе на том или ином мероприятии.

      По случаю его 90-летия, когда стало ясно, что он быстро угасает, собрали группу его друзей, чтобы отправить ему поздравления. Я решил попытаться взбодрить его, напомнив о некоторых великих временах, которые мы провели вместе, в частности на одном симпозиуме NASA около 1970 года, посвящённом тому, что они называли «Спекулятивная технология». Он был только по приглашению, но даже NASA признавало, что для эффективного спекулирования нужно иметь в списке гостей одного-двух научных фантастов, чтобы показать остальным, как это делается. Так что они решили пригласить двух представителей нашей породы — Артура Кларка и меня.

      Не знаю, получило ли NASA то, что искало, от конференции. Что я знаю, так это то, что для меня это были великолепные выходные, и я почти уверен, что и для Артура тоже. Этот симпозиум устроили на острове у берегов Джорджии — и добраться до материка оттуда можно было только на одном маленьком винтовом самолёте. Это означало, что звёзды мероприятия — те, кто обычно прилетал ровно настолько, чтобы произнести свои речи, а затем немедленно улететь на следующую встречу, — были вынуждены торчать и разговаривать с остальными все выходные — далеко не лучший способ организации любого такого мероприятия. Было пятьдесят или шестьдесят приглашённых гостей, каждый — звезда в какой-либо технологической или научной области, включая некоторых дорогих старых друзей, таких как Марвин Мински, руководитель MIT в области робототехники и искусственного интеллекта, и великолепных новых, таких как астронавт «Аполлона» Эд Митчелл, тот, кто пытался посылать телепатические сообщения с поверхности Луны коллегам на Земле. У всех них было что сказать интересного. Великолепна была не только формальная программа. Вскоре после начала Артур и я обнаружили несколько велосипедов, которыми никто не пользовался, так что мы привлекли некоторых других присоединиться к нам в велосипедном рыцарском турнире — я крутил педали, а Артур сидел на руле и отбивался от врагов. (В своём поздравлении я спросил его: «Помнишь, когда мы ещё могли скакать?»)

      И ещё был Вернер фон Браун — для меня это отдельная история.

      Годами общие друзья, в основном Вилли Лей и несколько других немецких учёных-эмигрантов, пытались убедить меня подружиться с фон Брауном. Я не хотел. Я не мог легко простить ему, что он был офицером нацистских СС, который использовал рабский труд для строительства своих ракет. Правда, как гласил заголовок его книги, он всегда целился в звёзды, но попал он в Лондон.

      Так что фон Браун и я поддерживали отношения отдалённого знакомства. Он приглашал меня на некоторые крупные запуски на мысе, но у меня никогда не было разговора один на один с ним до той конференции NASA. Там, в конце рабочего дня, некоторых из нас пригласили на пикник на дальнюю часть острова. Однако была транспортная проблема: на острове было ограниченное число машин. Нам было доступно только три, с номинальной вместимостью, может, пятнадцать, а в очереди уже стояло больше двадцати желающих. Решение было одно: уплотниться. Так что следующие полчаса или около того, пока мы пересекали остров, у меня на коленях сидел фон Браун, и разговор был неизбежен.

      Это не привело к близкой дружбе. Я сталкивался с фон Брауном всего раз или два за следующие несколько лет, а потом он умер. Но я рад, что это произошло. Нацисты были великим злом... но если бы некоторые из моих бабушек и дедушек сделали несколько иной выбор относительно того, где они хотели провести свою жизнь, ближе к концу XIX века, я вполне мог бы родиться в Германии, а не в Бруклине. Я не могу сказать, как повёл бы себя, столкнувшись с чудовищем Третьего рейха. Надеюсь, я сопротивлялся бы искушению, но ведь и фон Браун сопротивлялся, до определённого момента.

              * * *

      Надеюсь, в конечном счёте «Последняя теорема» получилась хорошо. Но здоровье Артура — нет. Он всё больше страдал от старческих болезней, этого повторяющегося цикла недугов и инфекций, которые говорят нам, что наши тела устали залечивать все травмы, которые мы им наносим. (Я авторитет в этих вопросах, потому что я ведь был всего на пару лет моложе Артура.) В случае Артура некоторые из них были загадочны. Однажды утром он проснулся и не смог встать с постели. Когда приехали врачи, всё, что они могли ему сказать, — что каким-то образом во сне он умудрился сломать пару позвонков, никто не мог сказать как. Теперь (писал он мне) сильнее всего он ждал того дня, когда сможет вернуться к подвижности своего сделанного на заказ инвалидного кресла.

      После этого было много тишины — периодами, которые длились неделями или даже месяц-два. Время от времени — как мне говорили — это было потому, что Артура отвезли в больницу, иногда не позволяя ему общаться с внешним миром. Когда он был действительно болен, его шри-ланкийский дом и офисный персонал делали всё возможное, чтобы сомкнуть ряды и не дать ему волноваться ни о чём, кроме задачи выздоровления. Именно после месяца и более такой тишины я отправил ему то письмо, упомянутое выше, чтобы сообщить, что моя работа завершена, и что я хотел бы, чтобы он собрался с силами и сказал мне, что он думает о финальной рукописи, давно уже находящейся у него в руках. Думаю, я должен был чувствовать себя немного капризным, потому что закончил письмо словами: «Пожалуйста, дай о себе знать. Я знаю, что ты стар и нездоров, но я тоже».

      И вот день или около того спустя я получил от него длинноватое письмо, говорившее всё, что я хотел услышать. Он одобрил всё, что я сделал; он счёл книгу хорошей; он простил меня за то, что я не внёс одно или два совсем незначительных изменения, потому что (я сказал ему) я влюбился в эти кусочки и надеялся, что он не будет разочарован, что я их не изменил. И он не только сказал всё, на что я надеялся, — он сказал это безошибочной прозой доброго старого сэра Артура Чарльза Кларка, стиль такой же живой и сжатый, как всегда.

      Мне трудно передать, как приятно мне было получить это письмо. Я быстро настрочил ответ, чтобы сказать ему, что хотя его кости могут рассыпаться, а внутренние органы разваливаться, очевидно, что его ум всё ещё остёр. А потом, день или около того спустя, я включил телевизионные новости, чтобы составить себе компанию, пока разбираюсь с письмами, и диктор говорил, что сэр Артур Кларк умер во сне прошлой ночью.

      Так что мы потеряли его.

      Артур был ценным гражданином нашей планеты, и его будет — уже — очень не хватать. И всё же есть ещё один, почти комический аспект этого события, которым я хотел бы, чтобы он мог поделиться.

      Поскольку мне посчастливилось прочитать подробные и добродушные инструкции, которые Артур продиктовал и оставил для устройства собственных похорон, я знаю, что его позабавила бы та маленькая шутка, что лежит внутри этой печали. Смертоносность соавторства над книгой с Фредом Полом не имеет логического обоснования, но есть статистика. И я не думаю, что хочу снова сотрудничать с каким-либо писателем.

      Перевод по сборнику Sentinels: In Honor of Arthur C. Clarke, 2010

      Фото из блога Пола, 2009

      Фото из укороченной версии эссе в Locus 2008-10: Vol 61 Iss 4 (573)

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"