Пол Фредерик
Милая, печальная королева пасущихся островов

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Links
Создай обложку книги бесплатно
Кожевенное мастерство: сумки, ремни своими руками
 Ваша оценка:

Фредерик Пол

Милая, печальная королева пасущихся островов

Frederik POHL, The Sweet, Sad Queen of the Grazing Isles


      На Всемирном конвенте научной фантастики в Чикаго в 1982 году я участвовал в панели, посвящённой творчеству покойного Кордвейнера Смита (псевдоним Пола М. А. Лайнбарджера, профессора политологии из Джонса Хопкинса). Пол Лайнбарджер — автор, которого я много издавал, пока он был жив и пока я в шестидесятых редактировал Galaxy, и чьё творчество я до сих пор очень ценю. Он был не просто автором, а другом — потому и терпел мою привычку менять почти все названия рассказов Кордвейнера Смита, которые я публиковал. (Другие писатели были не так снисходительны.) Пока я об этом рассказывал на панели, мне пришло в голову, что я давно не придумывал названий для рассказов Кордвейнера Смита. Так что я развлекался (в скучные моменты, пока говорили другие), изобретая названия для рассказов, которых Пол никогда не писал, но должен был бы. Больше всего мне понравилось вот это… и в тот же день, в рамках добровольно взятого на себя режима — марать четыре страницы чистой бумаги писаниной каждый день своей жизни, — я начал писать рассказ под это название. Я вовсе не считаю, что это «рассказ Кордвейнера Смита». Но один из его любимых приёмов я оттуда всё-таки позаимствовал — может, кто-то из читателей и заметит, какой именно.

     

1


      В Двадцать Третьем, рождённая в море,
      Ей папа оставил наследство в доле.
      В Двадцать Десятом братец Бен
      Украл то наследство назад совсем.
      Она любит — и теряет, смеясь, она плачет,
      Милая, печальная королева пасущихся островов.

      Из-за что я сделал старому коммодору одолжение, он пообещал, что работа у меня во Флоте будет всегда. Так и было. И есть до сих пор — потому что даже сейчас она у меня есть. Должность, жалованье и условия труда менялись дюжину раз, и нынешние — не из лучших. Но даже Джимми Рекс знает, что право на работу у меня есть, и признаёт его. С неохотой.
      Одолжение, которое я сделал коммодору Маккензи, было сделано задолго до того, как он стал коммодором, и я мог за него угодить в тюрьму. Джейсон, сказал он, дай мне месяц. Мне нужна отсрочка по займам, тридцать дней, не больше, и если ты её дашь, тебе больше не о чем будет беспокоиться до конца жизни. Я-то как раз буду беспокоиться, сказал я — парень ещё на третьем десятке, всего лишь перфораторщик в архивном отделе банка, — я буду беспокоиться хотя бы о законе, пока не истечёт срок давности, потому что взламывать банковские записи — уголовное преступление. Только если поймают, сказал он, смеясь, а этого они не смогут. Потому что ты будешь в море, куда земной закон не дотянется. В то время как раз строилась его первая овсяная лодка, и он уже истратил все деньги жены и всё, что сумел выклянчить у первых двух поручителей, а третий, главный, всё никак не решался вложиться.
      Он и тогда уже был человеком могущественным, Джеймс Маккензи. Не старше сорока. Ростом не выше большинства, но голубые глаза сверкали, и улыбка была уверенная, и он умел уговорить человека на что угодно. Но решил всё не Маккензи. Решила его молодая жена, леди Элла. Она его любила. Так что я отработал одну ночь сверхурочно, нашел его дело и поменял несколько дат, обливаясь потом от страха. Он получил свои тридцать дней. И поручитель в последнюю минуту всё-таки дал денег, чтобы достроить лодку, и так Джеймс Уильям Маккензи стал коммодором.
      Он был сукин сын, коммодор Маккензи, но у него был стиль. Я получил пятьдесят акций и должность: исполнительный помощник капитана Флота. Очень важно. Даже если флот всё ещё состоял из одного судна. Но даже одна овсяная лодка — огромная и дорогая машина, двести тысяч тонн корпуса и механизмов, тянущая за собой двадцать километров труб и насосов, с палубой размером с городок. Коммодор сделал с этой палубой такое, во что вы не поверите, — или по крайней мере с той частью, что впереди мостика. Он её засадил. Он закачал на борт полмиллиона кубометров донной грязи из залива Сан-Франциско, пока лодка ещё стояла на верфи. Вода ушла через шпигаты, а почва осталась. Он повёл её к Такоме для дооборудования и медленно ходил по самой штормовой части Тихоокеанского побережья, пока дождь не отмыл её дочиста. На борт привезли семена, черенки, луковицы и саженцы, и к нашему первому рейсу там уже была трава, и сады, и первые деревья. Потому что его дорогая леди Элла ненавидела море. Так что Каюта Владельца состояла из квартиры под палубой и террасы над ней, и если смотреть только вперёд, можно было подумать, что ты в каком-нибудь славном поместье, где погода всегда мягкая, а газон твёрдый, как везде на Земле. Погода всегда была хорошая, потому что овсянки никогда не попадают в плохую погоду. Для того они и лодки, а не буровые платформы или пришвартованные баржи, — чтобы искать места, где море и воздух лучше всего делают свою работу.
      И четыре года они были счастливы, и я был счастлив, и огромная лодка медленно шла через плодородные участки южного океана, всасывая холод и сталкивая его с теплом, и о, как же текли деньги! И счастливее всего мы были на четвёртый год, когда Элла забеременела. Она была крошечной, хрупкой женщиной, сильной духом, но без выносливости. Временами бывало, что даже в самых спокойных морях ей становилось нехорошо. Но беременной она расцвела, стала красивее, чем когда-либо, и вся светилась от беременности. Ребёнок родился, ещё красивее матери. Это было в мае, и потому её назвали Мэй, а потом счастье кончилось, потому что Элла умерла. Не от одних родов — у неё были лучшие врачи, привезённые из Сиднея и Сан-Франциско. У неё был рак. Она знала о нём, скрывала и не позволила его вырезать, потому что вместе с ним вырезали бы и нерождённого ребёнка. Но роды её добили
      Она хотела, чтобы её похоронили на земле. Коммодор прошёл по кубрикам, не проронив слезы, и поманил пальцем помощника смазчика по имени Элси Ван Дорн. Крупная, некрасивая женщина, но добрая. И когда он вернулся с похорон, он взял все акции Флота, что были на имя Эллы, и перевёл их на маленькую Мэй, и дал мне новую работу.
      — Ван Дорн будет нянькой Мэй, — сказал он, — а ты будешь её крёстным.
       Это, думаю, была шутка, потому что нам говорили, что деньги — его бог.
      — Ты управляющий директор Треста Мэй Маккензи, и если ты с ним сделаешь что-нибудь не так, я тебя убью. Даже если я за это умру. Даже если я умру первым — потому что я оставлю небольшую сумму денег и кое-какие распоряжения, и кто-то с “ружьём” будет следить за тобой.
      Он всё ещё был мне должен за то одолжение, но не забыл в чём оно состояло.
      И семь лет росла маленькая Мэй, и уже не была младенцем.
      Есть девочки с таким тонким лицом и таким милым взглядом, что они разбивают тебе сердце. Мэй была из таких. Она была очень худенькая для своего возраста — и такой осталась на всю жизнь. Но даже когда она только-только начала ходить, она останавливалась, засовывала большой палец в рот и глядела поверх бирючины и самшитовых изгородей на южные моря с древним, как у морехода, выражением печали и смирения, от которого забывались и взлохмаченные волосы, и волочащаяся пелёнка. А когда она достаточно подросла, чтобы говорить и завязывать шнурки, я влюбился. Не хочу, чтобы над этим смеялись, так что больше ничего не скажу, но это правда. Да. Я любил её истинно и чисто и продолжал любить. Не как крёстный.
      Но эти семь лет у неё была отцовская любовь. Она была единственной дочерью коммодора и единственным законным его ребёнком — единственным его ребёнком, которого я тогда видел, потому что его внебрачный сын учился в школе, а потом работал в наземных конторах Флота. Коммодор был занят каждую минуту, но всегда находил время повидать Мэй, поиграть с ней и подоткнуть ей одеяло на ночь. Я был занят меньше. У управляющего директора Треста Мэй Маккензи было немного работы, потому что каждый пенни был вложен в овсяный флот — два судна, потом семь, потом дюжина; деньги текли, но каждый свободный пенни уходил обратно в строительство новых. Так что я соревновался с Элси Ван Дорн. Я стал второй нянькой Мэй. Это были лучшие годы моей жизни. Я брал её с собой гулять по всей лодке. Мы смотрели, как сухой аммиачный порошок выкачивают из нашего брюха в танкер, прижимая к носам платки, чтобы не чихнуть, и слушали, как с воем течёт водород, уходя в рефрижераторные суда. Огромные красные флаги предупреждали нас не зажигать спички и не высекать искры — как будто кто-нибудь во Флоте был таким дураком! Мы смотрели на огромное медленное вращение низконапорных турбин, превращающих тепло в энергию, и махали вслед командам скутеров-разведчиков, уходивших искать глубины похолоднее и воздух потеплее, чтобы вести нас к ним. Каждый член экипажа знал Мэй и гладил её, когда она позволяла. Это был даже не экипаж. Это был скорее город, потому что у нас были энергетики и агрохимики, и океанографы, и инженеры, и навигаторы, и повара, и уборщики, и пожарные, и капитан судна с пятью помощниками, чтобы вести нас, и полдюжины садовников для лужаек и ферм на кормовой палубе. На борту было больше тысячи восьмисот человек, и, думаю, Мэй знала имя каждого. Лучше всех она знала меня. Я был её крёстным и её другом. На борту было ещё сто детей, и четверо были её особыми друзьями, но не было человека более особого, чем я.

      А потом коммодор однажды утром пришёл завтракать в комнату Мэй, как всегда делал, когда был на борту. Он выглядел усталым и признался, что плохо спал, встал из-за стола, упал лицом в тарелку и умер.
      Я мог простить коммодору то, что он умер. Он не собирался этого делать, и это случается со всеми. Но я никогда не прощу ему, что он умер с таким завещанием, по которому его подловатый внебрачный сын Бен стал опекуном Мэй до её тридцати лет.
      Он прибыл на борт быстрее, чем тело остыло, и перебрался в комнаты коммодора, прежде чем выветрился дым его сигар. По завещанию Бен получил право голоса по акциям Мэй. Как управляющий трастом, я мог запретить ему продать их. И доходы с них мог вкладывать куда угодно. Но что могло быть лучше овсяного флота?
      Фактически я не мог ничего, потому что у меня не было права голоса.
      Месяц я потом поминутно оглядывался через плечо, ожидая увидеть наёмного убийцу коммодора, но убийца так и не пришёл. Однажды пришла только записка, отправленная из Папуа — Новой Гвинеи через воздушную службу лодки, и в ней было только: «На этот раз не твоя вина».
      Коммодор никогда не нарушал мне обещаний — кроме двух. Первое: он меня убьёт, если я не защищу интересы Мэй. Я тогда их не защитил и знал это, но не умер. Другое обещание: что мне больше не о чем будет беспокоиться, потому что после его смерти двадцать с лишним лет я не делал ничего другого, кроме как беспокоился.
     

2


      Позже, в Двадцать и три,
      Замуж вышла — но не за меня.
      Ещё позже, в Двадцать и четыре,
      Угрюмого бесёнка-сына она родила.
      Она родила его и растила годы и мили пути,
      Сына королевы пасущихся островов.

      Когда Мэй было пятнадцать, Ван Дорн наконец вернулась к машинам, а Мэй уехала в школу. Она взяла с собой четырёх подруг, четырёх других Мэй, с которыми выросла, но Бен не позволил мне поехать с ними.
      — Работу и жалованье можешь оставить, Джейсон. Но к моей сестре Мэй не подходи, потому что когда она будет готова влюбиться, то влюбится в богатого, разумного и красивого, а не в грязного старика, который спит с её носками под подушкой.
      Это была ложь. Я сказал ему, что это ложь. Но то, что за этим стояло, ложью не было, потому что любовь всё ещё была. Будь Мэй на пять лет старше, будь она хоть на год старше, я, может, и сказал бы ей, что чувствую, прежде чем отпустить. И, может, получил бы хороший ответ. Между нами было тридцать лет, и я не красив. Но ей было легко со мной, она мне доверяла, и у неё были причины доверять.
      Так что Бен Ублюдок загадил Каюту Владельца своей толстой тёмной женой и их желтушным отпрыском, Бетси, которая меня никогда не любила. Как и я её, если уж на то пошло. Всё это семейство было отталкивающим. Матери Бена я никогда не знал, но знал, кто она. Клерк в конторе адвоката. Коммодор соблазнил её, чтобы заглянуть в контрактные бумаги адвоката, где было кое-что, стоящее денег. Он получил, что хотел. Она получила его ребёнка. Жениться на ней он, конечно, не стал бы — у неё не было ни гроша, — а когда она принесла ему ублюдка, коммодора давно и след простыл. Скажу в защиту коммодора: сына он признал. Платил по счетам за его воспитание, даже когда ему самому было трудно. Провёл мальчишку через школу и дал ему место во Флоте, правда, не в море. Но имени своего так и не дал.
      Так что это был Бенджамин (что значит «дар Божий») Золл (ибо такова была фамилия той женщины), который явился на борт с завещанием в кармане и решимостью в сердце — царствовать.
      Что ж, высокомерия ему было не занимать. Он был человеком подлым, но трудолюбивым. В первый же день он ушёл за борт в маске для ныряния, обнаружил трещины в противообрастающих плитах и вынырнул в ярости. Двадцать рабочих по обслуживанию потеряли в тот день работу, но следующая команда держала плиты в порядке, и мы экономили тысячу долларов ходового топлива в неделю.
      Океанотермическая генерирующая лодка живёт за счёт разницы температур между глубинной водой и прогретой солнцем поверхностной. Верхняя вода нагревает рабочее тело — низкокипящий галокарбон, — оно становится паром и проходит через низконапорные турбины, вырабатывая электричество. Электричество разлагает воду на газы и связывает азот из воздуха, и мы продаём то, что получается. Трудность — в рабочем теле, галокарбоне. Слишком дорого выпускать его в воздух. Его нужно конденсировать и загонять обратно, а для этого нужно что-то холодное. Море это даёт. Холодной воды в любом глубоком море сколько угодно, но она на полкилометра вниз или глубже, и её приходится качать наверх. Качать и качать. Качать холодную воду из глубины. Качать рабочее тело через солнечные коллекторы. Качать воду мимо электродов, чтобы разложить её на газы; качать газы в рефрижераторные суда, чтобы их увезли. Из каждых ста киловатт-часов энергии, что мы производим, девяносто семь уходят на то, чтобы крутить саму машину.
      Но оставшиеся три процента делают нас богатыми, потому что, как только лодка построена, всё остальное — бесплатно.
      Бен Золл никогда не работал на овсянке, так что ему многому пришлось учиться. Он учился быстро. Хотя у него и не было имени коммодора, но его напор он унаследовал.
      Имя было у Мэй. А ублюдок Бен не подпускал её ни к чему — ни к президентству во Флоте, ни к праву голоса по своим акциям.
      Денег он ей не жалел. У неё были лучшие школы. Были лошади, чтобы ездить верхом, и платья принцессы. Бену ничего не стоило позволить ей любые деньги. Миллиарды наземных людей ненасытно жаждали каждой крупицы аммиака и каждой струйки водорода, какие мы могли произвести. Компания процветала под ублюдком Беном.
      И я процветал, потому что мои жалкие пятьдесят акций уже сделали меня миллионером. Работа мне была больше не нужна. Но я её сохранил и остался на овсянке. Куда ещё было идти? Ни один разумный человек не захотел бы жить на континенте со всеми этими кишащими миллиардами. Наземные люди — это свора, которая судится, убивает и плетёт интриги. И я уже привык жить по Морскому Закону. А кроме того, время от времени Мэй приезжала домой погостить.
      Приезжала она нечасто. Но были школьные каникулы. Всякий раз, когда выдавалось несколько дней вместе, она летела пять часов из Массачусетса к Бисмаркам, или в Коралловое море, или куда угодно, где мы паслись, а летом прилетала всегда, на недели подряд. Приезжала не только Мэй: четыре другие Мэй тоже всегда приезжали — проведать свои семьи и сбежать от вони и раздоров. Это были красивые девушки. Девушки, разбивающие тысячу сердец, и, полагаю, они их разбивали. Была Мэйзи Ричардсон — огромная, белокурая, светящаяся здоровьем, и Мэй Холлистон-Пирс, дочь гидролога, с доверчивыми голубыми глазами и сладким, лукавым языком, и Цзелин Мэй, которая стала кинозвездой, и Мэй Бэнкрофт — чёрная, красивая и мудрейшая из всех. И сама Мэй. Моя Мэй. Она всегда была самой красивой из них. Бывают хорошенькие младенцы, которые вырастают пятнистыми, угрюмыми или толстыми, но не было дня в какой угодно компании, когда Мэй не была бы самой красивой. Все они были одного возраста — Мэй и четыре другие Мэй, — и, о небеса, как же они оживляли старую овсянку! На любой мужской вкус была своя Мэй, и все они — на любой вкус, потому что были добры и умны, прекрасны и милы. Они болтали и шептались между собой, и если какая-то шутка шла не туда или слово задевало за живое, они тут же мирились — с добротой и поцелуем.
      А была Бетси.
      Бетси Золл. Сучка ублюдка Бена. Если взять сырьё для двух молодых женщин и отдать всю красоту, доброту и грацию одной — скажем, Мэй, — что останется, то это Бетси Золл. Мэй была алмазом. Бетси — стеклом с изъяном. Когда Мэй не было на борту, Бетси была принцессой, и иногда, в удачный день, она почти выглядела на эту роль. Но в их тени она вяла и сдувалась. Блестящее стекло стояло рядом с настоящими алмазами, и блеск его пропадал. Они позволяли ей таскаться с ними — из доброты. Из зависти она желала им смерти. Так что каникулы не были радостью для Бетси Золл, и она не могла дождаться, когда они кончатся и Мэй вернутся в школу, чтобы она снова могла попробовать царствовать.
      А потом близилось Рождество — и Бетси сияла от торжества.

      Она, должно быть, обыскала всю лодку, разыскивая меня, потому что я был внизу, в котельном отделении — проверить, нет ли нужды, как говорили на судне, в покупке новых генераторов.
      — Ну, Джейсон, — сказала она, сияя так нежно, что у меня сердце упало, — готовишься к Рождеству?
      Инженеры и смазчики смотрели на нас издалека и перешёптывались, хотя никому не нужно было шептаться — низконапорные турбины кашляли и вздыхали в самое ухо. Я вежливо пожелал ей весёлого Рождества и извинился, чтобы сообщить в контору, где я, — теперь не было причин этого не делать, потому что Бетси меня уже нашла. Когда я закончил с телефоном, она хихикнула.
      — На следующей неделе это будет стоить тебе четвертак, — сказала она.
      Я, конечно, знал, что она принесёт дурные вести, — такова уж была её натура, — но то, что она сказала, было ошеломляюще.
      — Пользоваться судовым телефоном будет стоить денег?
      Она поджала губы и склонила голову.
      — Пользоваться телефоном, и включать видео, и включать вентилятор — да, — сказала она, и жёлтушное лицо, и бледные брови подёргивались от удовольствия. — Отец говорит, пора начать брать плату за всё электричество, которое расходует экипаж. Пятьдесят центов за киловатт-час для начала, говорит отец.
      — Это же бессмысленно!
      — Доллары и центы, — сказала она с ликованием. — Это наше электричество, старик. Оно стоит денег. Зачем нам отдавать его даром, если мы можем продать?
      Я отшатнулся от неё, потому что она придвинула лицо почти вплотную к моему, а дыхание у неё было как сточная канава. Бетси тогда было пятнадцать, но свежесть юности её никогда не касалась. Я сказал:
      — Мы не можем продавать электричество, Бетси, только то, что мы из него делаем. Если мы хотим производить больше на продажу, придётся отдать больше места под процессы переработки, а откуда взять место?
      — Хороший вопрос, старик, — сказала она торжествующе. — Отец, конечно, всё это продумал. Для начала, под передней палубой пропадает тысяча кубометров. Мы перенесём туда электролиз водорода, и это даст больше места в средней части для аммиака и…
      — Каюта Владельца! — сказал я.
      — Старик, — наставительно сказала она, — такие люди, как мы, не будут вечно жить на этой посудине. У нас строятся новые лодки, в десять раз больше этой. Мы перенесём флагман.
      Значит, судовые сплетни были не только сплетнями, и правда оказалась хуже сплетен. На самом деле она была хуже, чем я знал, потому что Бетси приберегла худшее напоследок.
      — Когда Мэй приедет домой на Рождество, мы посмотрим, что она скажет, — сказал я, ибо по завещанию коммодора её собственные апартаменты принадлежали ей навсегда.
      И я отдал себя в руки Бетси.
      — Когда Мэй приедет домой на Рождество, — злобно передразнила она, — мы увидим, старик, что она вовсе не приедет домой на Рождество. Да что ты, Джейсон! Хочешь сказать, она тебе не говорила, что у неё есть парень? Его зовут Фрэнк Аппермой, и она проводит Рождество с ним и его матерью.
      А Мэй не написала мне ни слова! Как Бетси прекрасно знала. Она не потрудилась скрыть торжество, глянула на часы, на миг шевельнула губами и заговорила. Кладбищенское дыхание как раз под стать её словам.
      — С учётом разницы во времени, — сказала она, — я бы сказала, они сейчас, скорее всего, трахаются в его большой водяной кровати на Гавайях. Хреново, старик, — сказала она и, повернувшись, оставила меня стоять в оцепенении.

      Вернувшись в контору, я первым делом затребовал все данные, какие у нас были на Фрэнка Аппермоя и остальной клан Аппермоев. Ожидая распечаток, я попытался дозвониться до Мэй — в поместье Аппермоев на Большом острове. На побережье Ко́ны было десять вечера, и, по словам дворецкого, который ответил на звонок, мисс Мэй и мистер Фрэнк были на празднике луау и раньше чем через два часа не вернутся. Так что я попросил их перезвонить и засел за распечатки.
      Я и так знал, что Аппермои богаты. Я даже знал, что они конкурируют с нами — или хотят конкурировать, — хотя их общее производство азота и водорода за год было меньше, чем у самой маленькой из наших лодок. И процесс у них был не тот, что у нас.
      Деньги Аппермоев шли в первую очередь от радиоактивных отходов. Старый Саймон Аппермой был так же умён, как коммодор, и так же трудолюбив. Он разработал план, а потом разыскал и подписал контракты на утилизацию со всеми атомными электростанциями, какие смог найти, и с полудюжиной министерств обороны — все они до безумия радовались, что нашёлся хоть кто-то, кто увезёт их радиоактивные нуклиды, и платили огромные деньги за каждую тонну. А потом Саймон Аппермой запечатал в стекло эту грязь. Он растворил её в стеклянных блоках, а затем сделал умную вещь. Он купил пару подводных гор в Тихом океане — хвост Гавайской цепи, вулканические острова, поднявшиеся со дна и выровненные волнами за десятки миллионов лет. Были ли у суверенного штата Гавайи хоть какие-то права их продавать — это отдельный вопрос, но смутные права старого Аппермоя никогда не смущали — почему, скажу через минуту. А потом он пробурил дыры в плоских вершинах подводных гор и свалил туда стеклянные радионуклиды.
      Сперва это была просто утилизация отходов. Достаточно, чтобы разбогатеть, но только начало. Следующим шагом он стал нашим конкурентом.
      Какой-то невоспетый гений на жалованье у Аппермоя сообщил ему, что всё это горячее добро на глубине тысячи морских саженей поднимет тёплый шлейф воды к поверхности; а в этом шлейфе заключена энергия, которую Аппермой может вытянуть медленными, огромными лопастями на вертикальной оси. Он так и сделал и использовал эту энергию точно так же, как мы: чтобы получать электричество, которое связывает азот и разлагает воду на топливо. Но всю энергию он не вытягивал, потому что хотел, чтобы часть прогретого шлейфа дошла до поверхности и вынесла с собой органический детрит со дна, копившийся десятки миллионов лет. Если бы вы увидели эту дрянь в своей гостиной, вы бы назвали её грязью и постарались вытереть; но если бы вы увидели её в своём саду, она бы порадовала ваше сердце, ибо богата органикой. И поднимаясь к поверхности, она кормила микроорганизмы, которые кормили криль, который кормил рыбу. Любую рыбу, какую Аппермой решил бы развести, — потому что стальные каркасы, державшие его сооружения над подводными горами, были прекрасным домом для промысловой рыбы, и для спортивной ловли, и для всякой рыбы, что плавает в море. Не знаю, какую награду Саймон Аппермой дал подхалиму, который придумал этот план. Скорее всего, Аппермой подарил ему цементные галоши и быстрый спуск без маски на поверхность подводной горы, где его бедный пустой череп мог наблюдать, как грязь медленно кружит наверх.
      Но всё сработало. Это было почти противоположностью нашего процесса. Мы качали холодную воду наверх, чтобы конденсировать нагретый пар, который кипятило для нас солнце. Аппермой грел глубинные воды своей радиоактивной грязью — чтобы получить много тех же конечных продуктов, да, но ещё и то, чего не было у нас: несколько тысяч тонн в день высококачественной океанской рыбы, чтобы кормить миллиарды на земле.
      Богатая семья. Порядочная — нет. Их империя была замешана на яде, и деньги, с которых Аппермой начал, были ещё ядовитее. Он получил их так же, как коммодор, — женился на них, — но если коммодор женился на леди, то Саймон Аппермой женился на отродье четырёх поколений мафиозных главарей. Так они получили свои первые контракты на утилизацию радиоактивных отходов. Так они держали конкурентов на расстоянии. Другие видели, что сделал Аппермой, и пытались найти свои подводные горы, но если у них не случалось забастовок, у них случались необъяснимые аварии.
      Так что семейство было гнусным, хотя сам молодой Фрэнк Аппермой — меньше. В его записи в банке данных не было великих грехов, если не считать грехом поло. Однако он не отвечал всем требованиям Бена Золла. Но он был богат. Хотя человека, который живёт ради того, чтобы бить по маленькому мячу с лошади, не назовёшь разумным, а красивым он уж точно не был. Одна из его лошадей сбросила его и лягнула. Он ещё не совсем оправился, говорилось в данных, и фотография это подтверждала. Хотя правую сторону лица ему основательно перестроили после того случая, выглядел он странно. Он не выглядел ни страшным, ни отталкивающим, но даже мать не назвала бы его красивым — даже мать всякой лжи и зла, что его родила, жалкая жена Саймона Аппермоя.
      И всё же моя Мэй выбрала его в мужья.

      Разведчики нашли нам хороший поток холодной воды в глубинах южнее Филиппин, а это большая редкость. Каждый лишний градус разницы между температурой поверхности и глубины даёт огромный прирост мощности, когда работаешь с таким узким зазором температур, как у нас. Мы были в тысячах километров к западу от Гавайев — и всё же Мэй с кавалером перезвонили мне, только когда совсем стемнело. Когда зазвонил телефон, я сидел на своей маленькой личной верхней палубе, глядел на Южный Крест и жалел, что не родился на пару десятилетий позже.
      Вот они, оба. Его рука у неё на плече, и он ухмыляется мне своим перекошенным — но не злым — лицом, а Мэй смотрит виновато и восторженно.
      — Всё это так быстро, дядя Джейсон.
      Она никогда раньше не звала меня «дядей».
      — Я хотела позвонить тебе тысячу раз, но…
      — Это не важно, — сказал я, враньё.
      — Ты ведь приедешь на свадьбу? Пожалуйста.
      Как будто были какие-то сомнения! Но юноша добавил и свои мольбы.
      — Вы единственная настоящая семья у Мэй, сэр.
      Никто из её молодых людей никогда раньше не звал меня «сэром».
      — Моя мать говорит, что постарается стать матерью и ей — у неё ведь никогда не было дочери, и, видит Бог, сэр, я сделаю всё, чтобы она была счастлива! И было бы неправильно жениться на Мэй, если бы вас здесь не было.
      Срок давности моего проступка давно истёк, но на земле мне было ничего не нужно. Даже на острове. Особенно на острове, принадлежащем Аппермоям. Но он добавил последний довод:
      — Вам правда нужно приехать, сэр, потому что мы хотим, чтобы вы отдали её мне в жёны.
      И я отдал Мэй ему.
      Я передал её жениху на ступенях особняка в Саут-Пойнте, с видом на Килауэа, дымящейся за домом, с гирляндой на милой шее Мэй и священником с микрофоном в воротнике, чтобы все тысяча четыреста гостей слышали, и с Бетси, злобно ухмыляющейся мне из первого ряда, и с женихом, белым от страха и обливающимся потом, потому что прямо перед церемонией у него случился какой-то припадок. Манеры у него были достаточно хорошие, у молодого Фрэнка Аппермоя. Но я не хотел отдавать Мэй ни одному мужчине — с хорошими манерами или дурными, богатому или бедному, молодому или старому, — если этот мужчина не я. Особенно не тому, у кого, как я узнал, время от времени бывали ослепляющие головные боли и припадки. Жаль, та лошадь не лягнула его чуть сильнее.
      Счастливы они были или нет, я не знаю… Полагаю, что были. На следующий год у них родился ребёнок, Джеймс Реджинальд Аппермой, а ещё через год перекрученный мозг молодого Фрэнка перестал пытаться удержать его в живых, и моя Мэй стала вдовой в двадцать два. Сучка-свекровь сказала, что это Мэй его убила.

      На двадцать и один — мужа нашла.
      На двадцать и два — мужа не стало.
      Мать, не мать, звала её не женой.
      Сестра, не сестра, донимала всю её жизнь.
      Жизнь её была в сетях и кознях,
      Милая, злосчастная королева пасущихся островов.

      Мэй не могла оставаться на Большом острове, пока старая Аппермой распускала о ней грязные слухи. Бен Ублюдок пригласил её домой. Не на лодку, на которой она выросла, — её старый дом там стал частью нового электролизного завода, — а в дом на самой большой из новых овсяных лодок. Два миллиона тонн грузоподъёмности! Овсянки уже не были лодками, они были плавучими островами, и в Каютах Владельца на передней палубе хватало места дюжине больших семей. Несмотря на это, Бен сперва заявил, что места для меня нет, но это было только чтобы заставить Мэй просить.
      — Ну ладно, — сказал он, сдаваясь, как и планировал с самого начала, — по крайней мере, он может менять ребёнку пелёнки. Найду ему каюту среди команды.
      Каюту среди команды. А я — опекун огромного состояния Мэй и совладелец по праву, со своими пятьюдесятью акциями. Мэй владела тремя акциями Флота против одной у ублюдка Бена, но нам это мало помогало. Потому что завещание было в пользу Бена, и контроль над правом голоса — до её тридцати лет. Я не мог поверить, что коммодор был так безумен. Но когда я улучил момент и слетал в Рейкьявик, поговорил с адвокатом в Морском суде, он сказал, что завещание не оспорить, и я вернулся к Мэй с уклончивой ложью о том, где был. И смотрел, как она нянчит ребёнка. Я не знал, что ей сказать.
      Но Мэй не спрашивала. В первые месяцы она была вся в ребёнке: пела ему, гладила его, кормила — иной раз морщась, потому что он ужасно кусался. И он был ужасно уродливым маленьким отпрыском. Мэй сидела у большого овального бассейна среди пальм на передней палубе с Джимми Рексом на руках или с ним, хнычущим в постели рядом. А я был там, чтобы составить ей компанию; и почти каждый раз там же оказывалась Бетси — отрабатывала прыжки с высокой вышки или потягивала май-тай с одним из продажных, хорошеньких молодых людей, что всегда были её гостями. И всегда одним глазом — на Мэй и ребёнка.
      Легко было понять, чего хочет Бетси. Ей нужно было всё, что было у Мэй. Она хотела даже того жалкого, с припадками, Фрэнка Аппермоя — и получила его, по крайней мере на одну ночь в его водяной кровати. И уж постаралась, чтобы я узнал. Теперь она хотела ребёнка Аппермоя. Сперва я думал, что ей нужен просто ребёнок. Она могла бы легко его завести — со всеми этими молодыми жеребцами, что вились вокруг, — и я думал, что остановило её отчасти нежелание выходить за одного из них замуж, а больше всего — неприятность и боль самих родов. Тут я ошибался. Ей нужен был именно Джеймс Реджинальд Аппермой, со всеми его истериками и коликами, и только потому, что он был у Мэй.
      Так что полгода Мэй была идеальной молодой матерью-вдовой с несовершенным маленьким уродцем. Потом отпрыска отняли от груди, и она, казалось, вышла из своего кокона. Может, она наконец поняла, что одинока. У неё не было друга на овсяной лодке, кроме меня. Если кто-нибудь в огромной команде из семи тысяч человек подавал признаки дружбы, Бетси говорила Бену, и Бен переводил его. Даже четыре другие Мэй могли приезжать на борт только на день-два, с долгим перелётом туда и обратно, потому что мы большей частью были далеко от земли. Так что неудивительно, что моя милая девочка начала искать удовольствий на стороне. То приём в одном доме, то охота на лис в другом, то Швейцария — покататься на лыжах, то Токио — посмотреть шоу. Если она уезжала всего на несколько дней, она оставляла Джимми Рекса со мной, мерзкого ребёнка, которого я старался любить всем сердцем. Если речь шла о неделях, они уезжали оба, и мне нечего было делать и не с кем, потому что мои друзья вдруг срочно понадобились на другой лодке. Я мечтал о второй Элси Ван Дорн, но сама Элси теперь была вторым механиком на старой лодке, и я не хотел втягивать её в гнев Бена. Так что у меня была череда помощников поваров и молоденьких девиц из машинописного бюро. Ни одна не продержалась больше нескольких недель. Тех, кто не был достаточно добр и силён, чтобы терпеть этого отпрыска, я отправлял обратно на их обычную работу, а остальных переводил Бен.
      И приходили неподписанные послания. Одно в месяц. Некоторые из Австралии, некоторые из Сеула, одно из Кейптауна, но все говорили примерно одно:
      «Если тебе дорога твоя жизнь, помоги ей сейчас.»
      Но как мне было это сделать?

      Мне не нужно было напоминание неизвестного убийцы, чтобы желать помочь моей Мэй. Я нашёл предлог, чтобы снова ускользнуть, и на этот раз нашёл адвоката получше — или по крайней мере подороже. Он не просто сказал мне, что завещание коммодора не сломать. Он потратил на меня два дня, цитируя Морской Закон и ссылаясь на прецеденты. И взял соответственно, а вышло всё то же самое. Закон был на стороне Бена, пока Мэй не исполнится тридцать.
      Это был единственный раз за тот год, когда я был на земле. Я думал поехать за Мэй на её приёмы — посмотреть, не заговорит ли она свободно вне лодки, или, честнее сказать, просто ради удовольствия быть рядом с ней. Я мог бы это сделать. Я бы сделал, непременно сделал бы, если бы она сказала хоть слово или бросила хоть взгляд, что хочет меня видеть. Слова не было. Взгляд, может, и был.
      На этот раз она уезжала в Нью-Йорк — Мэй и ребёнок. Я донёс Джимми Рекса до самолёта и передал ей его у двери.
      — В Нью-Йорк, на оперный сезон? Не знал, что ты так любишь оперу, — сказал я, и Мэй улыбнулась мне.
      — Немного культуры никому из нас не повредит, Джейсон, дорогой, — сказала она и замолчала, и на мгновение задумалась, глядя на широкое тёплое море. Я знал этот взгляд. Я почти ожидал увидеть её с пальцем во рту и сползающими до земли штанами — таким потерянным и задумчивым был этот взгляд. Пилот разворачивал и складывал свои рули и оглядывался через плечо на нас, потому что у него было расписание, но Мэй ещё долго смотрела на море. Потом обернулась ко мне, будто собираясь что-то сказать.
      Она не сказала. Посмотрела мимо меня, через плечо, и передумала.
      — Прощай, дорогой Джейсон, — сказала она и поцеловала меня. Взяла ребёнка у меня из рук и ушла.
      Отступая, чтобы уйти с дороги реактивных двигателей, я налетел на то, что заставило её передумать. Это был братец Бен. Он выглядел потрёпанным и раздражённым, хотя был всего на дюжину лет старше Мэй. Рядом с ним угрюмо хмурилась Бетси.
      Водородное пламя с воплем лизнуло дефлекторы, и самолёт взмыл сине-белым огнём, слишком ярким, чтобы смотреть. Бетси обернулась ко мне.
      — Мы пришли попрощаться, — сказала она злобно, — но, видно, Мэй не хочет тратить хорошие манеры на семью.
      Самолёт был уже в километре и удалялся. Бен прикрыл глаза рукой, вглядываясь ему вслед.
      — Джейсон, — сказал он, не глядя на меня, — давай поговорим о деле. Я куплю твои акции.
      — Не купишь, — сказал я, — потому что я не хочу тебе продавать.
      Он бросил на меня взгляд исподлобья — взгляд человека, у которого есть несколько кусочков головоломки, но недостаточно, чтобы сложился узор.
      — Тебе понравились твои поездки в Исландию? — спросил он.
      Я никогда не сомневался, что он за мной следит. Я не стал утруждать себя ответом.
      — Я заплачу больше, чем стоят твои акции, — сказал он.
      — Для меня они стоят больше, чем для тебя, Бен, — сказал я и повернулся к нему спиной. Идя к лифту, я слышал, как он кашляет за спиной. Он был больной человек.
      Я сел за стол и принялся изучать отчёты, но мысли были не в них. Часть — на Мэй, как всегда. Но часть — на Бене. Ублюдку я не желал ничего хорошего, но и смерти не желал. Я знал, кто унаследует его акции, когда он умрёт. И адвокат в Рейкьявике сказал мне, что Бен может назначить своего преемника опекуном Мэй, и, хотя она была на много лет младше и опекунство было издевательством, я знал, кого он назовёт.
      Из головы не шло, что Мэй собиралась что-то мне сказать перед отъездом, и я решил услышать, что именно. Через три дня после её отъезда я вызвал помощника, сказал, что он на неделю предоставлен сам себе, и сел на тот же самолёт.

      В то время мы шли через Филиппинское море, так что пришлось лететь реактивным самолётом до Манилы, потом орбитальным кораблём до большого плавучего терминала у Сэнди-Хук, а оттуда вертолётом на крышу моего отеля.
      Я не люблю землю. Не люблю толпу, рёв и вонь земли, а особенно не люблю город. Я снял номер в том же отеле, где остановилась Мэй, и не собирался выходить из него, кроме как к ней. Так что, едва устроившись в своих апартаментах, я вышел в коридор, проехал на лифте дюжину этажей и постучал в дверь. Открыла Цзелин Мэй.
      — Дядя Джейсон! — воскликнула она с радостью и удивлением, а может, и с легкой тревогой. — О, входи, пожалуйста!
      Все четыре другие Мэй были там. Был и маленький Джимми Рекс, который орал в своей комнате, потому что его заставляли спать, — но моей Мэй не было.
      Молодые красавицы усадили меня и обступили, как луговые цветы весной.
      — Чаю? — спросила Мэй.
      — Ты ел? — от Мэйзи.
      — Джейсону, скорее всего, нужнее всего выпить, — от Мэй Бэнкрофт.
      — О, расскажи, что нового на лодках! — от Мэй Холлистон-Пирс.
      Так мы болтали какое-то время, и мне стало почти легко, хотя я тревожился, что они, похоже, не знали, когда вернётся Мэй. Потом Мэй Бэнкрофт вздохнула и сказала:
      — А, чёрт.
      Мы все обернулись и посмотрели. В дверях стоял Джимми Рекс, глядя на нас исподлобья, — сбежал из своей кроватки и пришёл делать нас несчастными. В одной руке он размахивал совершенно сухой пелёнкой, которую ухитрился выжать. Другой направлял себя, пока нарочно мочился на ковёр Аухюссона. Видите, в какую дурацкую лотерею мы играем, когда делаем ребёнка? Он мог пойти в мать — в Мэй. Мог пойти и в отца и стать всего лишь дураком. Но в случайной лотерее обмена ДНК он поймал самую душу сучки-свекрови Мэй, и как же дорого мне это обошлось.
      И тогда мне это дорого обошлось: весь вечер был испорчен. Я встал, чтобы уйти. Цзелин Мэй держала отпрыска, пока Мэйзи пыталась пристегнуть пелёнку обратно, а Мэй Холлистон-Пирс тащила полотенца из ванной, чтобы вытереть ковёр. Мэй Бэнкрофт сказала:
      — Я провожу тебя до такси, дядя Джейсон.
      Я не собирался ни в какое такси, но выражение её лица удержало меня от возражений.
      Так мы прошли через холл, её рука в моей, и камнем упали в лифте — сердце у меня подступило к горлу, потому что на овсянках таких скоростных лифтов нет, — и она провела меня через вестибюль к заднему выходу, и за угол, и ещё за один, пока не нашла такси, которое ей подошло. Я был одет для Филиппинского моря, не для Нью-Йорка в ноябре, и Мэй тоже не намного теплее, не говоря уже о давке, и вони, и шуме. Но я дал ей болтать всю дорогу, не перебивая. Цзелин Мэй дали чудесную новую роль, одну Мэй должны были выдать замуж, другой предстояло возглавить больницу где-то в Нью-Джерси или Индиане, а сама Мэй Бэнкрофт вернулась в школу за дипломом юриста. А потом она заглянула внутрь припаркованного такси, кивнула и наклонилась поцеловать меня в ухо. Она не просто поцеловала меня. Она прошептала мне адрес и номер комнаты, а потом повернулась и поспешила прочь, не оглядываясь. У меня хватило ума переменить такси и пройти немного, прежде чем поймать второе, хотя я чуть не замёрз, пока это делал, но через пять минут я был там.
      Адрес был у очень обшарпанного старого отеля. Номер комнаты — на самом обшарпанном этаже. Воздух в коридоре был пропитан запахом марихуаны и человеческого пота, и дверь открыл мужчина лет сорока с лишним. На нём были штаны, застёгнутые, но без ремня, ни туфель, ни носков, и рубашка, оставленная расстёгнутой. Он был трезвым на вид, серьёзным человеком, не таким, какого ожидаешь найти в притоне шлюх вроде этого, далеко не красивым, но основательным.
      А за ним, на неубранной постели, в лёгком гавайском платье, лежала моя Мэй. На лице у неё был страх.

      — Это не то, что ты думаешь, дядя Джейсон, — сказала она мне сразу, а мужчине: — Скорей! Впусти его!
      Мужчина быстро повиновался. Он втянул меня за локоть, выказав неожиданную силу для пухленького человечка, немногим моложе меня. Он высунул голову в коридор, посмотрел в обе стороны, прежде чем закрыть дверь. Потом обернулся ко мне.
      — Джефферсон Ормондо, — сказал он, — инвестиционный банкир. Извините за это место и за наш вид, но окна не открываются, а тут очень жарко. И у Бена Золла слишком много ушей в слишком многих местах.
      Он застёгивал рубашку, пока говорил. Сел, чтобы надеть туфли, и сказал:
      — Пойду осмотрю вестибюль, убедиться, что всё в порядке. Мэй расскажет вам, что происходит.
      И он ушёл, и я остался в душной комнате на полчаса с моей милой Мэй, глядящей на меня из смятой постели.
      — Мы собираемся отменить опекунство Бена, — сказала она.
      — Это невозможно, — сказал я — голосом. Но я знаю, что моё лицо говорило: «Это несправедливо, Мэй, затевать такое без меня!» И она ответила моему лицу.
      — Джейсон, дорогой, для тебя это не секрет. Я не могу этого сделать без тебя.
      — Лучшие адвокаты в Рейкьявике говорят, что этого нельзя сделать вообще, — сказал я ей, — потому что завещание составлено по форме.
      — А если оно подделано, Джейсон?
      Я вытаращился на неё.
      — Подделано, — сказала она, кивая. — Не всё. Только даты. Опекунство должно было прекратиться, когда мне исполнится двадцать, а Бен подослал кого-то в банки данных и прибавил десять лет.
      Вот тут разговор подходил к той черте, которую я не хотел переходить. Я не знал — и никогда не знал, — говорил ли коммодор когда-нибудь своей дочери об одолжении, которое я ему сделал. Она ничего тогда не сказала — и никогда не говорила — ничего, что дало бы мне ответ, но поспешила объяснить дальше:
      — И это мошенничество, Джейсон, и кто-то вполне может отправиться в тюрьму. Но доказать! Это так трудно. И у Бена, конечно, всё на лодках прослушивается. Я не могла говорить с тобой там. А кроме того, — сказала она, садясь рядом и касаясь моей руки, — он знает, что ты умнее меня, и потому следит за тобой вдвое пристальнее.
      Я сказал:
      — Тебе не нужно мне ничего объяснять, Мэй.
      Но объяснений я всё равно хотел. Я их получил. Пухлый лысоватый человечек, Ормондо, работал в банке, который держал акции Бена, и ему показалось, что с записями что-то не так. Во-первых, завещание должно было храниться в нескольких банках данных, а не только в банке. Но собственный банк коммодора был поглощён другим, и его записи оказались недоступны, а в архиве, где завещание было зарегистрировано, система рухнула, и все данные пропали.
      Ормондо пришёл к убеждению, что это подделка. Доказать он не мог, но это заставило его копать дальше. Копать было что.
      Бен доил флот. Он создал собственные корпорации, чтобы покупать водород у овсянок и продавать аммиак на земле, и сдавать нам в аренду лоцманские катера, что искали холодную глубинную воду, и даже самолёты, что возили нас на берег. Всё, что Флот покупал, стоило немного дороже, чем должно, и всё, что мы продавали, шло немного дешевле, а разница доставалась Бену.
      А потом Ормондо встретил Мэй на приёме — не случайно — и шепнул ей на ухо кое-что.
      И с тех пор, большую часть года, они вдвоём разыскивали записи и расспрашивали людей, которые могли что-то знать. Слухи, конечно, доходили до Бена. Но Ормондо был осторожным человеком.
      И картина у них была почти полной.
      — Следующим шагом, Джейсон, — сказала она, — было поговорить с тобой. Я почти попросила тебя поехать со мной на этот раз. Я рада, что ты не стал ждать, пока тебя попросят.
      — Конечно, я сделаю всё, что ты хочешь, — заверил я её.
      Она мило улыбнулась и коснулась моей руки.
      — Конечно, сделаешь, дорогой Джейсон. Есть ещё одно.
      Она выглядела смущённой. Поджала хорошенькие губы, колеблясь, глядя на облупившуюся краску уродливой стены так, будто смотрела на широкое море. Потом сказала:
      — Мне нужен муж, Джейсон.
      Она застала меня врасплох.
      — Муж?
      — Муж — для меня и для помощи в этой борьбе, потому что она будет ужасной. И больше всего он нужен мне из-за Джимми Рекса. У него должен быть отец, Джейсон. Не глупый мальчишка. Взрослый мужчина, мудрый, добрый и разумный. Не важно, если он старше меня. Важно только, чтобы это был тот, кому я могу доверять и кого могу любить всем сердцем.
      Это были слова, которые я мечтал услышать долгие годы. Я едва мог говорить.
      — Конечно, моя дорогая, — сказал я, потянулся к ней — и был озадачен изумлением, вспыхнувшим в её глазах.

      Это была ужасная борьба. Месяцами мы — все мы — жили больше в Исландии, чем в собственном доме. Уже это само по себе было достаточно высокой ценой для меня. В Исландии вершится Морской Закон, и вправду это земля, вышедшая из моря, вздыбившаяся с рёвом пара, — и часть её возникла при жизни нынешнего поколения. Но это всё равно земля, и никакой геотермальный пар и никакие горячие бассейны не заменят тёплых бризов южных морей.
      Но мы победили. Или в основном победили. Ублюдок Бен вполне мог сесть — но вместо тюрьмы попал в больницу и умер там. Так что проиграла иск Бетси, не Бен, и проиграла не всё. Доказать подделку завещания мы не смогли. Тяжба была долгой и жестокой, и трое наших свидетелей исчезли, но записи подставных корпораций — нет. Так что Мэй в конце концов согласилась на раздел. Опекунство отменили. Все контракты Бена на покупку и продажу аннулировали. Флот разделили надвое. Половина овсянок отошла Бетси, остальное — вместе с половиной денег из добычи Бена — Мэй. И Бетси тут же начала строить новые… но мы наконец были в покое, дома, на той самой первой старой лодке, медленно шли через Малаккский пролив, и дочь коммодора была наконец бесспорной королевой пасущихся островов. Она правила нами счастливо, вместе со своим ребёнком.
      И со своим мужем. Который был не я.
      Она была добрейшей из женщин, моя Мэй, но даже её доброты не хватило, чтобы я забыл, как глупо не понял её, когда она пыталась сказать, что выйдет за Джефферсона Ормондо.
     

3


      Ради сына и чтобы получить своё,
      В двадцать и четыре вышла за второго.
      Они бились и победили, удержали,
      Её дары из щедрой глубины.
      Благословенна передышка от тревог,
      В короткий счастливый век королевы островов.

      Хотя я снова её потерял, время было хорошее. Мэй была счастлива. Джефферсон Ормондо был достаточно умён, чтобы быть счастливым, — а каким ему ещё быть? Даже маленький Джимми Рекс стал сговорчивее, потому что оказался вдали от Бетси, которая постоянно подстёгивала его врождённую подлость.
      Мы даже заключили своего рода мир с самой Бетси. Это было не легко и не приятно. Но она приехала погостить на нашем милом старом термальном пастухе, а потом ничего не оставалось, кроме как нам нанести визит на её новый огромный флагман. Хотя радости от вида Бетси я не испытывал, поездке был рад. Её капитан по работам был порядочным человеком — мы вместе ходили под коммодором, — и к тому же мне хотелось взглянуть на их инженерию.
      Для теплообменников нам нужна самая горячая поверхностная вода, какой можно достать, — верхний метр, если получится, потому что там солнечное тепло всего сильнее. Но когда качаешь сто тонн в секунду, всасывающие трубы не привередливы к тому, что забирают. Так что когда капитан Хаврила поднял меня на свой мостик, сияя от гордости, я знал, что он собирается показать. Я видел это с воздуха. Лодка была окружена экраном, отстоящим от корпуса на тридцать метров во все стороны; увидев это я сразу понял, что по всему периметру есть невысокий бортик.
      — Ты качаешь прямо от корпуса, — догадался я, — и загнал поверхностную воду в ров. Экран — чтобы не пускать рыбу?
      Он виновато усмехнулся.
      — Я знал, что стоит тебе взглянуть, Джейсон, и мне не придётся говорить ни слова. Мы качаем из резервуара глубиной десять метров, но всё, что в него поступает на пополнение, — это самый верх моря.
      — Хорошее решение, — похвалил я. — Но разве это не снижает манёвренность? При таком-то сопротивлении?
      — Уничтожает, — сказал он с удовольствием, — но мы всё равно никуда особенно не спешим. И у нас выходит перепад температур в двадцать и выше — ну, в большинстве дней, — поправился он. — Скажи, Джейсон, что ты делаешь с органическим обрастанием?
      — То же, что и ты, наверное. Обратная промывка раз в десять дней, мелкими пластиковыми шариками. Правда, мы теряем почти половину каждый раз. Море полно мелких живых тварей, которым нужно за что-то цепляться — к сожалению, им всё равно, за что. Обшивка наших всасывающих труб — место не хуже любого другого. С глубинными водозаборами особых хлопот нет, потому что вода там слишком холодная, чтобы они были очень активны. А вот с поверхностными — другая история.
      — Мы возвращаем почти сто процентов с поверхности, — похвастался он. — Все шарики заперты во рву, так что мы просто снова их вычерпываем.
      — Хорошая работа. А что вы делаете, когда экраны по периметру начинают обрастать?
      Он засмеялся и предложил купить мне выпить — вот в чём была слабость системы.
      Я согласился и выпил — и не раз за те три дня, что мы там пробыли. С капитанами Бетси и её командами я не ссорился, но друзей Бетси не любил. Но то, что Мэй их любила, мне не нравилось. Женщины называли себя актрисами или моделями — вежливая ложь. Мужчины лгали менее вежливо. Они называли себя мужчинами. Был Саймон Келлавей, уроженец Лас-Вегаса, стройный и быстрый, временно живущий в море на милостыню Бетси, потому что в Неваде висело обвинение в убийстве, которое он не смог замять. Был Дуги д'Агасто из Майами-Бич, высокий, светловолосый — и вылитый сутенёр. Прочие приехали из Чикаго, Лос-Анджелеса и Нового Орлеана, и у всех были деньги — или они делали вид, что были, — но я не верил, что хоть один из них добыл их в рамках закона.
      Меньше всех мне нравился д'Агасто, самый красивый и самый пустой из мужчин. А больше всего мне не нравилось то, что Мэй не отвергала его общества. Они сидели вместе за ужином в первый вечер. Я решил, что он сожитель Бетси. Я так решал о каждом мужчине, с которым её видел, потому что она всегда была — а после смерти Бена и открыто — доступна, достижима и даже агрессивна в этом. Даже, к моему удивлению, со мной: в два часа ночи она постучала в мою дверь, чтобы объявить, что не расположена спать. Когда я сказал, что расположен, она пожала плечами и сказала:
      — Ну, для меня ты, наверное, всё равно никуда не годишься, старик, особенно после того, как уже накрахмалил простыни из-за Мэй.
      Она ушла без возражений, а я — я пожалел, что мы вообще туда приехали.
      Так что я проводил время как можно дальше от Бетси и её друзей. Капитан Хаврила кормил меня в кают-компании офицеров. Мы говорили о деле, довольно открыто, потому что были вещи, о которых я им не говорил, и я знаю, что было немало такого, о чём они не говорили мне. Но многое из того, о чём мы говорили, секретом не было. Я знал, что Бетси диверсифицируется, потому что о каждой её продаже на землю мы узнавали в ту же минуту. Я не знал — но вскоре всё равно узнал бы, — что она собирается попробовать полное производство: даже сталь рафинировать. В основном электрическое рафинирование.
      — Суда, которые приходят, всё равно идут с пустыми трюмами, — сказал их начальник маркетинга Джим Мордекай, — так что с тем же успехом могут везти руду. А электричество у нас есть — и много лишнего кислорода, потому что если мы продолжим наращивать производство жидкого водорода такими темпами, лишний кислород наверняка обрушит мировой рынок. А ещё загрязнение.
      — Загрязнение? Здесь? — спросил я.
      — Здесь для него самое место, Джейсон, в море, где оно не сделает землю хуже, чем она есть, — хотя, — он ухмыльнулся, — не знаю, согласятся ли со мной жители Таити.
      Он взглянул на капитана, прежде чем продолжить:
      — Вообще-то у нас есть кое-какая проблема с загрязнением. — Должно быть, капитан подал ему знак, что можно, потому что он закончил мысль: — Мы качаем здесь столько глубинной воды, что растворённый CO₂ не рассеивается сразу. У нас уже почти пятьсот миллионных долей углекислого газа.
      — Да? Я ничего не заметил.
      — Ну, и не заметишь, — прогремел капитан Хаврила. — Насколько мы можем судить, для здоровья это не опасно — а вообще-то мисс Бетси говорит, что ей это даже нравится. Растения в её саду растут! Хочешь бренди, Джейсон?
      Хотел. Я выпил. Даже две с ними, но у всех была работа, и я не мог их от неё надолго отрывать. Так что я вызвался погулять с Джимми Рексом, и мы направились в сады, чтобы я увидел сам, и это была правда: бугенвиллея, орхидеи, цветущий имбирь — всё было пышным и прекрасным.
      Джимми Рекс вел себя не особенно ужасно, потому что любил рвать цветы. Он давил их, как только срывал, выбрасывал и рвал новые, но цветов было полно. Я позволял ему делать почти всё, что он хотел, медленно следуя за ним и думая невесёлые мысли стареющего холостяка, пока не услышал голоса и не увидел, как он шмыгнул в заросли кустарника.
      — Вернись, Джеймс Реджинальд! — крикнул я. На удивление, он вернулся, смущённый. Я услышал, как кто-то удаляется прочь из виду, и через мгновение ещё кто-то вышел из-за кустов посмотреть, кто шумит.
      Это был Дуги д'Агасто. Он был наполовину одет — в шортах и развязанных теннисных туфлях, спортивная рубашка висела на голом плече.
      — А, это ты, Джейсон, — сказал он, улыбаясь. Надо отдать ему должное — он, наверное, хотел улыбнуться, но получилась ухмылка. — Я так и подумал: если Джимми Рекс здесь, ты не можешь быть далеко. Я рад, что вы двое не пришли на десять минут раньше!
      Что ж, мне не было дела до его дешёвого разврата в кустах. Я положил руку на плечо Джимми Рекса — он вёл себя достаточно хорошо, чтобы позволить мне это, — и сказал:
      — Мы как раз уходим.
      Он рассеянно кивнул, потянулся, зевнул и натянул рубашку через голову. Но глаз с нас не сводил.
      — Умно, что держишься поближе к ребёнку, — сказал он.
      Я сказал сухо:
      — Я не пускаю его к борту.
      Д'Агасто посмотрел на меня так, будто я говорил на иностранном языке.
      — Я не об несчастном случае, ради Бога. Я о похищении. Киднэппинге, — уточнил он, и на этот раз это определённо была ухмылка. — Ты знаешь, сколько этот ребёнок стоит как выкуп?
      Если бы вы встретили д'Агасто, скажем, на теннисном корте, вы легко могли бы подумать, что это просто ещё один яркий и красивый молодой спортсмен, потому что он был широкоглазый добряк со стройным, сильным телом. Я так никогда не думал. Ни единой секунды, потому что ещё до того, как я с ним познакомился, я знал, что он какая-то второсортная родня одной из мелких мафиозных семей во Флориде. Даже если бы я когда-нибудь так подумал, двух предложений его разговора хватило бы, чтобы меня выпрямить. Как же у него работал ум!
      И продолжал работать.
      — Что у тебя сейчас есть, Джейсон? — размышлял он. — Восемнадцать лодок во флоте Мэй? На каждую, вероятно, есть строительные кредиты, но, скажем, десять миллионов долларов чистой стоимости в среднем? И это только мелочь на карманные расходы, потому что когда старая леди Аппермой отбросит коньки, наследников не останется, кроме ребёнка. Да у тебя рука на миллиарде долларов, приятель! Что скажешь, если ты тихонько посадишь его на самолёт, когда я улечу, и не скажешь ни слова, пока я не окажусь в Сан-Франциско, — и мы поделим выкуп пополам!
      Он следил за моим лицом, потом подмигнул, отвернулся и ушёл, не дожидаясь ответа. Джимми Рекс смотрел ему вслед с испуганным восторгом.
      — Он просто шутил, дядя Джей? — спросил он.
      — Что за глупый вопрос! Конечно, просто шутил!
      Но нет.

      Я был рад вернуться на наше собственное судно, и первым делом поговорил с начальником охраны. С этого момента рядом с Джимми Рексом кто-то был каждую минуту, когда он не был со мной или с родителями.
      Я не перестал волноваться, но через какое-то время стал волноваться меньше. Для Мэй и Джефферсона Ормондо это было лучшее время в их жизни. Когда они ходили по лодке, то держались за руки. Он был хорошим мужем для неё, при всей своей некрасивости, и стал бы хорошим отцом для Джимми Рекса, если бы мальчик был способен быть сыном.
      Деньги росли и росли. Чем больше топлива мы производили, тем более жадно наземные люди требовали его сжигать. Мы не успевали связывать азот, чтобы удовлетворить спрос на удобрения, и цена росла и росла. Мы больше не были единственными лодками в море — время от времени мы замечали японские или австралийские. Мы строили всё больше своих, и всё крупнее, и всё же на всех хватало.
      Когда Джимми Рексу было три года, мы все перебрались на самую новую и огромную овсянку в море. Два миллиона восемьсот тысяч тонн. Мы могли бы снабжать электроэнергией целую страну. К тому времени, когда Джефферсон Ормондо впервые её увидел, она была уже почти готова, но он лелеял её как свою, потому что последняя отделка и большая часть Каюты Владельца были его собственным проектом. Мэй поощряла его планировать с размахом. И размах, конечно, был — но мне было достаточно хорошо и на старой.
      — Ты сентиментальный человек, Джейсон, — сказала Мэй, когда я ей это высказал, — и очень дорогой для меня. Но это такая старая лодка. И маленькая — да в ней даже приличной дорожки для верховой езды нет!
      Она пыталась поддеть меня по-доброму — она знала, что я никогда не ездил верхом.
      — Так мы её продадим на металлолом?
      — Нет! — Потом, менее решительно: — Не думаю. Что нам с ней делать, Джейсон? Мексиканский залив?
      Я и сам об этом думал, но это было неразумно. В заливе было хорошее пастбище для маленьких лодок, но мне казалось, там не хватало морского простора, чтобы стареющая овсянка могла спрятаться от плохой погоды.
      — Может, Бразильский треугольник, — сказал я — это тоже было хорошо, от восточного побережья Южной Америки до африканского Золотого Берега, — но как её туда доставить? Через канал она, конечно, никогда не пройдёт, как и через Магелланов пролив, а моря южнее мыса Горн, вероятно, её потопят.
      — Я что-нибудь придумаю, — сказал я, и через некоторое время придумал. Я продал её родне покойного мужа Мэй. Они пришвартовали её как стационарную OTEC-станцию в проливе у Лахайны, чтобы серые киты на неё глазели. Удовольствия от сделки со старой ведьмой я не получил, но цену она дала честную и даже прислала Мэй свадебный подарок в придачу — на год позже и куда меньше, чем следовало, но Мэй приняла его любезно и даже предложила, из благодарности, позволить Джимми Рексу время от времени навещать бабушку.
      Но я скучал по старой лодке. Большая была не просто больше. Она была лучше спроектирована. Мы поставили новую систему забора холодной воды — одну трубу длиной пять километров и шириной шесть метров. Чем толще труба, тем лучше соотношение поверхности к объёму, так что вода не так сильно нагревалась по пути наверх. Немного она, конечно, нагревается. Но растворённые газы немного расширяются, что её охлаждает — вообще-то нам пришлось установить вдоль трубы предохранительные клапаны, чтобы стравливать избыточное давление; иначе её разорвало бы. Мы стабильно получали перепад температур 26 или 27 — однажды даже 29 в течении пять дней подряд. Но проклятая труба была такой длинной, что норовила свернуться, как спагетти, и нам приходилось почти каждый день отвлекать разведочные субмарины от поиска линз холодной воды на то, чтобы распрямлять её обратно. А поскольку мы поднимали наверх столько питательных веществ, за нами следовали целые рыболовные флоты из Кореи и Перу. Я был не против, что им достаётся рыба, но мне больше нравилось, когда мы не видели других судов на горизонте.
      Мэй только смеялась надо мной, когда я ей это сказал.
      — Ты просто не любишь ничего менять, — она сказала это полушутя, полусерьёзно.
      Мы были на нижней палубе, Джимми Рекс делал вид, что стреляет в дельфинов, которые резвились вокруг нашего рва. Естественно, я установил такую же ловушку для тёплой воды, как на флагмане Бетси, и естественно, дельфины не собирались позволить какому-то двухметровому экрану помешать им перепрыгнуть в новый загон для игр.
      Я сказал:
      — Я люблю, когда становится лучше, а не просто по-другому.
      Она вздохнула и оттащила Джимми Рекса от борта.
      — А разве это не лучше?
      — В некоторых отношениях.
      — Назови хоть одно, в котором нет!
      Я показал за экран, на открытые океанские воды.
      — На старой лодке мы не видели мёртвых кальмаров, плавающих вокруг.
      — Джейсон, будь справедлив! Это не вина лодки. По всей этой части Тихого океана замор рыбы… — И тут краем глаза она увидела, что мальчик забрался на борт, чтобы получше прицелиться в своей игре. — Джеймс Реджинальд Аппермой! — закричала она и рванула его назад как раз в тот момент, когда он готов был перевалиться.
      Что ж, двенадцатиметровое падение в тёплую ванну ему особо не повредило бы, но и не понравилось бы. Он был паинькой почти целую минуту и даже позволил мне обнять себя почти столько же. Но я всё ещё беспокоился о кальмарах. Мёртвая рыба в море — диковинка; как только что-то замедляется настолько, чтобы умирать, что-то другое непременно это съест.
      — Говорят, на Гавайях дела ещё хуже, — сказал я, и Мэй сказала:
      — О, кстати. Джимми Рекс на следующей неделе едет к бабушке.
      Я ничего не сказал, но мне и не нужно было.
      — Всё в порядке, — заверила она меня.
      — Всё в порядке, если он возьмёт с собой Пана и Джереми, — выторговал я — это были двое охранников, которых Джимми Рекс ненавидел меньше всех.
      — Ну, если ты не думаешь, что бабушкины чувства будут задеты… — Она увидела мои глаза и отступила. — Они поедут, — пообещала она. — Но в конце концов, Аппермои — семья. И Бетси тоже, и когда Джимми Рекс вернётся с Гавайев, я думаю пригласить некоторых её друзей.
      — Бетси — семья, — признал я, — но те отбросы, что она держит вокруг себя, — нет.
      — Но с ними весело, Джейсон. С таким пространством, как у нас теперь, несколько гостей не проблема.
      — Вот это, — сказал я, — ещё один аргумент, почему старая лодка была лучше.
      Но я не мог по-настоящему спорить против семьи. И если мы принимали Бетси и её друзей, то и Бетси должна была принимать нас и наших, так что Мэй, Джефф, мальчик, четыре Мэй и я полетели в гости к доброй королеве Бетси. Наши флагманы обычно были не очень далеко друг от друга — я говорю географически. Поскольку разведчики обоих наших флотов становились лучше в поиске лучших перепадов температу. Гидрологи улучшали свои предсказания о том, насколько дельты стабильны, а навигаторы набирались мастерства в прокладывании курсов, которые проходили там, где перепады температур были самыми выгодными, — что ж, у любой задачи оптимальных решений не так уж много, особенно когда мы обе копировали технологию друг друга, как только она доказывала свою состоятельность. Неудивительно, что мы часто приходили к одним и тем же решениям. И к одним и тем же проблемам: глядя за борт флагмана Бетси, с Хаврилой рядом, я сказал:
      — Вижу, у вас тоже мёртвые кальмары.
      — Рыболовный флот тоже жалуется, — он серьёзно кивнул, а потом засмеялся. — Лучшее, чего мы так и не сделали, — сказал он, — это не влезли в рыболовство.
      — Мы тоже какое-то время об этом думали, — сказал я, — и решили не связываться со скоропортящимся. Есть масса других областей для вложения!
      И они действительно были и много. Добывали горячий солевой раствор с тяжёлыми металлами из источников Восточно-Тихоокеанского поднятия. Собирали марганцевые конкреции со дна океана. Единственным «скоропортящимся», во что мы влезли, была пресная вода — мы построили два экспериментальных парусных буксира, огромных дьяволов с вращающимися мачтами, чтобы ловить ветер, и использовали их, чтобы буксировать айсберги из Антарктиды в Персидский залив.
      Все предприятия процветали — хотя и не так хорошо, как океанотермика, наша основная денежная машина, — даже айсберги. Они были личным любимым делом Джефферсона. Он был рождён на земле и ориентирован на землю и не мог устоять перед чем-то, что сделает жизнь людей на земле лучше. Время от времени он уезжал присматривать за проектом, иногда на неделю. Мне не нравилось, что он оставляет Мэй одну. Ещё меньше мне это нравилось, когда в отсутствие Джеффа приезжали некоторые из легкомысленных друзей Бетси. Чаще всех приезжал Дуги д'Агасто.
      Неприятностей было не миновать, и они пришли. Дуги задержался на день. Джефф вернулся и, должно быть, искал свою семью в бинокль, когда самолёт заходил на посадку, потому что не стал заходить в их комнаты. Он бросил сумки матросу и направился прямо к бассейну. Мэй, выглядевшая неземно восхитительно в крошечном купальнике, следила, чтобы Джимми Рекс не утопился, — Бог знает зачем. Дуги д'Агасто стоял рядом с ней и шептал ей что-то на ухо. Его рука была у неё на талии, а пальцы нежно играли с резинкой её плавок. Джефф не выглядел бойцом. Его лысая голова потно блестела на тихоокеанском солнце, и он был ниже и толще. Но он развернул д'Агасто и с одного удара свалил его. В бассейн отправился Дуги д'Агасто и вынырнул с воплем, ощупывая свой окровавленный, но не сломанный идеальный нос. Через час его выперли с лодки, а что Мэй и Джефферсон сказали друг другу об этом, я не знаю.
      Но я знаю, что я сказал Мэй. При первом же случае, когда застал её одну, я сказал:
      — Ты дура, что рискуешь Джеффом ради этого маленького сутенёра.
      Было ли это моё дело? По крайней мере, она не сказала мне, что нет. Она серьёзно сказала:
      — Я не рискую Джеффом, дядя Джейсон. Но его внимание льстит. Он такой красивый мальчик.
      — Он вошь.
      — Он почти семья.
      — Он какая-то бедная родня твоей бывшей свекрови, да, а это мафиозная семья. Эти люди — преступники. Торговцы наркотиками. Ломатели рук. Убийцы.
      Она добродушно засмеялась и чмокнула меня в щёку.
      — Дуги никого не убивал, Джей, разве что нескольких женщин, которых он залюбил до смерти. Но ты прав. Я не должна позволять ему думать, что его поощряют. И не буду.

      Так что полгода я не видел Дуги д'Агасто, но в это время он писал и Мэй, и Джефферсону, униженно прося прощения. Джефф смягчился — у меня совета не спросил. А потом приехала Бетси и привезла с собой д'Агасто.
      Мы тогда всерьёз конкурировали, и на самом деле визит был отчасти для того, чтобы обсудить кое-какие дела. Океана много. Но полос, где перепад температур между поверхностью и холодной глубиной достаточен, чтобы гнать турбины на полную, — мало, и они узкие и короткие. К тому же оба наши флота старались не уходить далеко от экватора. Не столько ради солнечного тепла, хотя его там хватало, а ради защиты от штормов. Наши лодки становились слишком большими и неуклюжими, чтобы рисковать ими в урагане. А на экваторе ураганов не бывает — или, во всяком случае, случались они очень редко. Экватор — не север и не юг, так что силы Кориолиса там можно сказать нет. Воронка не знает, куда поворачивать, так что большие воронкообразные штормы там не развиваются.
      Поэтому океан теперь чаще всего не был пустым. На горизонте были другие овсянки — часто наши, ещё чаще её, или русские, или японские, или норвежские. Приближалось время — вот-вот за горизонтом, — когда пастухов могло стать больше, чем пастбищ для OTEC. Так что перед приёмом на лодке Бетси между нашими навигаторами шла серьёзная перепалка, и честно скажу, вопрос так и не был решён. И всё же гости хорошо провели время на приёме. Это был канун Нового года, и мы дали всем, кого можно было отпустить, выходной. Гости разбрелись по всей лодке, команды пригласили во Каюту Владельцев. Я видел, как Бетси и Мэй пели «Давно минувшие дни» с кухонным персоналом, а Дуги д'Агасто хлопал по спине помощника слесаря. И если мы собирались грызться по делам, как только приём кончится, то на время приёма оружие было убрано. А на следующее утро, когда большая часть судна опохмелялась, Джефферсон Ормондо проверял впускные манометры на линии водородного рефрижератора.
      Была утечка. Любая утечка была опасна, но это не должно было стать катастрофой по двум причинам. Во-первых, водород на открытом воздухе быстро поднимается вверх и улетучивается. Как только они услышали визг утекающего газа, Джефферсон и все остальные бросились к борту — до воды было всего двадцать метров, а во рву она была спокойной и тёплой. Во-вторых, не было причины для искры, чтобы её воспламенить. Ничего, что могло бы дать искру, никогда не было на впускной ступени водородного судна.
      Кроме этого раза. Я охранял не того члена семьи.
      Даже если бы взрыв был в нескольких метрах от Джеффа, он должен был выжить. Но он оказался внутри взрыва. Он был внутри массы смешанного водорода и воздуха, и та же смесь была внутри его лёгких. Когда взрыв пришёл, он взорвался и снаружи, и внутри Джеффа. Он прожил час. Всё это время он пытался кричать от боли, но в лёгких у него уже не оставалось достаточно воздуха, чтобы кричать.

      Единственным повреждением овсянки были обгоревшая краска и несколько деталей. Для Мэй это не имело значения. Она больше не хотела на ней жить. Джимми Рексу нужна хорошая школа, сказала она, и потому она забирает его и уезжает жить во Флориду. Что было нужно самой Мэй, я только догадывался. Не хотел догадываться. Не мог не догадываться, когда через несколько месяцев она позвонила мне и сказала:
      — У меня для тебя новость, дядя Джей.
      Это милое, печальное лицо на экране телефона — оно растопило мне сердце. Я сказал только:
      — Кто счастливчик?
      Пауза.
      — Пожалуйста, не говори ничего против него, когда я скажу. Обещаешь?
      Во рту у меня пересохло, сердце колотилось, но я сумел улыбнуться.
      — Это Дуги д'Агасто, да? И ты уже решила?
      — Решила, дорогой Джей. Он лучше, чем ты о нём думаешь.
      — Надеюсь.
      — О, Джей, пожалуйста! Постарайся увидеть это моими глазами. Я вышла за первого мужа, потому что настоял Бен, за второго — потому что мне нужна была его помощь. Этот — для меня, Джей. Пожалуйста, скажи, что всё в порядке!
      — Мэй, — сказал я любви всей моей жизни, — что бы ты ни делала, для меня всё в порядке. Всегда.
      Дважды вдова в её возрасте — мог ли я её винить?
      Нет. Легче было винить себя. И ублюдок Бен оказался прав. Он сказал, что она выйдет за богатого, разумного и красивого. Он никогда не говорил, что это будет один и тот же мужчина.
     

4


      Первый супруг был медлителен в ученье,
      Второй супруг быстро сгорел — в мгновенье.
      Чем выше её ценность, тем ниже паденье,
      А третий супруг был худшим из всех — затменье.
      Милая Истина презирает, и высокородная Честь казнит
      Последнего мужа, что королём при королеве стоит.

      Они поселились в Майами. Майами! Я не мог представить, как моя Мэй может быть счастлива среди наземных людей, особенно таких, но её письма были достаточно бодрыми. Короткие, да, и нечастые. Но все новости в них были хорошими. Дуги, писала она, взялся за ум и изучает океанотермическую инженерию! Жаль только, что это так часто уводит его из дома, но он очень способен к учёбе. Сама Мэй плавала, играла в гольф, ездила верхом — всегда занята. А Джимми Рекс был счастлив вернуться в свою школу. О том, счастлива ли школа его возвращению, не говорилось. Так что какая-то светлая сторона была и для меня. Если у меня не было Мэй, то по крайней мере не было и Джимми Рекса.
      Так что Каюта Владельца была вся моя, и я одиноко слонялся по ней. Настроения для приёмов у меня не было, и если Бетси хотела получить приглашение, у неё хватало ума мне об этом не говорить. Я был занят. К тому времени мы работали в дюжине крупных отраслей. Мы продавали жидкие газы — кислород, азот, водород; твёрдый CO₂, аммиак, метанол, хлор, каустическую соду; небольшие количества аргона и гелия тоже, когда находился покупатель. Я игрался с идеей передавать энергию микроволнами на низкий спутник и оттуда посылать её обратно, скажем, в Австралию или Японию. Идея Бетси со сталью никуда не двигалась. Зато я воспользовался подсказкой капитана Хаврила: суда, что приходят к нам, всё равно идут порожняком. Я велел нашим судам засасывать песок со дна портов, а потом использовал его, чтобы сделать пульпу и вымыть обрастающие организмы из наших глубинных всасывающих труб. Даже не нужно было его возвращать! Конечно, я не был владельцем Флота, и обо всём, что делал, я должен был спрашивать разрешения у Мэй. Но она давала его каждый раз. Поскольку у меня было полно дел, я должен был быть счастлив — или настолько счастлив, насколько можно было ожидать, с моей Мэй, замужем за грызуном, который ходил как человек. Если я не был счастлив, то отчасти потому, что получил письмо, которого ждал неделями. Без обратного адреса. Без имени. Только сообщение:

      Приказы коммодора всё ещё в силе. Я не знал, пришло ли время их выполнять, и бросил монетку. На этот раз выиграл ты.

      Я почти жалел, что монетка выпала не той стороной. Вернее — жалел, что мой неизвестный корреспондент не придёт со мной поговорить. Пусть бы потом и убил. Я не хотел умирать, но были ночи, когда это казалось выходом — из места, где я не хотел быть. А совет мне был нужен. Даже от убийцы.
      А потом пришло еженедельное письмо от Мэй: «Пожалуйста, приезжай нас навестить», — и вместе с ним вложено письмо от Дуги д'Агасто:

      У нас есть важное дело, которое надо обсудить, Джейсон. Ты выйдешь из этого богатым. Кроме того, этого хочет Мэй.

      Даже когда этот человек пытался быть обходительным, у меня на загривке шерсть вставала дыбом. Я не забыл последнюю сделку, которую он мне предложил! Я ни на секунду не думал, что он не сделал бы того же предложения снова — просто он нашёл способ лучше. Не нужно красть ребёнка, когда можешь захватить мать.
      Я уж точно не хотел ничего обсуждать с Дуги д'Агасто, каких бы богатств он мне ни предлагал. Но приехать попросила Мэй.

      Лететь из Папеэте в Майами недолго, но на это уходит целая ночь — пересекаешь пять часовых поясов. Так что я прибыл в десять утра, поспав не больше часа, и расположение духа у меня было скверное. От аэропорта до адреса, который дал Дуги, я взял такси. Место, куда я в итоге попал, выглядело как складской район и пахло как городская свалка. У обочины ржавели две машины на бензиновых двигателях, наполовину разобранные. До залива Бискейн было всего пара кварталов — это объясняло часть вони. По меньшей мере два невысоких здания на квартале выгорели и были заколочены досками. Пожилая чёрная женщина выплеснула ведро горячей мыльной воды на тротуар перед маленькой бакалейной лавкой и яростно скребла его метлой. Я подошёл к ней с дорожной сумкой в руке.
      — Извините, я ищу Дугласа д'Агасто, — сказал я.
      Она выпрямилась.
      — С заднего хода, — сказала она.
      Мне показалось, что в её взгляде была какая-то враждебность, но она добавила:
      — Помочь вам с сумкой?
      — Спасибо, не надо. Но это очень любезно с вашей стороны. — Я кивнул на мыльный тротуар. — Я, честно говоря, не ожидал увидеть здесь кого-то за таким занятием.
      — Я не отсюда, — сказала она, отворачиваясь от меня.
      По крайней мере, в этом районе нашёлся хоть один порядочный человек, чтобы составить Мэй компанию, подумал я — но неужели д'Агасто и вправду поселил Мэй в этой убогой трущобе? Что ж, конечно, мог, если это отвечало его целям — но только не себя!
      Разумеется, я сделал неверное предположение. Никто из них там не жил. Это была контора, а не дом, и, как только ты попадал во внутренний двор, — очевидно, роскошная. Стройный чёрный мужчина появился из-за увитой зеленью решётки, обогнул мраморный фонтан и спросил, по какому я делу. Когда я назвал себя, он пропустил меня в дверь — вокруг неё была очень толстая рама; детекторы оружия, понял я, — и в просторную красивую приёмную. Там красивая маленькая женщина с розово-рыжими волосами проводила меня в кабинет Дугласа д'Агасто.
      Я видел фотографии кабинета и побольше. Он принадлежал тому старому диктатору, Муссолини.
      — Дядя Джейсон! — воскликнул д'Агасто приветливо, поднимаясь и выжидая, пока я преодолею пятнадцать метров до его стола, прежде чем протянуть руку. — Рад, что ты смог приехать! Извини, что заставил тебя сначала приехать в контору, но я подумал, что мы можем покончить с делом сразу, чтобы ты расслабился, когда доберёмся до дома.
      Я дал ему пожать мою руку.
      — Какое дело мы обсуждаем?
      Он одобрительно кивнул моей прямоте. Он был так же прям.
      — Мэй хочет владеть Флотом без всяких ограничений. Больше никакого опекуна. Никаких других владельцев. Так что мы хотим, чтобы ты передал ей трест и продал ей свои акции. Мы заплатим тебе пятьдесят миллионов долларов, дядя Джейсон.
      Он не предложил мне сесть, но я всё равно сел.
      — Я тебе не дядя, — сказал я, — и мои акции столько не стоят. Пятнадцать-двадцать, максимум. Но это не важно, потому что я не хочу продавать.
      — Мэй очень хочет, чтобы ты…
      — Что Мэй хочет, чтобы я сделал, Мэй скажет мне сама.
      За взглядом, который он на меня бросил, на мгновенье промелькнул гнев. Это меня ничуть не обеспокоило. А вот наглая уверенность, которая была глубже, — обеспокоила.
      — В таком случае, — сказал он, растягивая ямочки на загорелом лице широкой улыбкой, — давай-ка просто отвезём наши задницы в дом, чтобы она могла сделать это маленькое дело. Думаю, тебе понравится наше местечко.
      Если Дуги имел в виду, что я найду его очень роскошным, это я и так знал заранее. Я подписывал переводы средств на счёт Мэй, чтобы за него платить. Роскошь началась задолго до того, как мы туда добрались. От лодочного причала Дуги на заливе нас отделяло всего пара кварталов, но во дворе уже ждала машина с шофёром. Когда мы выехали на улицу, я увидел, как старая чёрная женщина прервала мытьё треснувшего витринного стекла, чтобы бросить нам вслед через плечо свирепый взгляд. Я это оценил; по крайней мере, теперь я знал, на кого направлена враждебность. Мы сели на судно на подводных крыльях с командой из трёх человек и с воем понеслись по водному пути, под мостами, мимо маленьких островов, пока не добрались до большого. Некоторое время мы шли вдоль него. По берегу тянулись роскошные поместья; потом их сменили мангровые заросли и кипарисы, пока мы не подошли к причалу, который мог бы принять овсянку. Ну, не совсем. Я преувеличиваю. Но и причал был преувеличением. Не было судна, каким он мог бы захотеть владеть, которому потребовалось бы столько места.
      Дом был так же великолепен, как я и мог ожидать, но великолепнее всего была Мэй, бежавшая по зелёной лужайке мне навстречу. Она обняла меня вдвое крепче, чем я ожидал, потом откинулась, чтобы посмотреть на меня. И я на неё. Это была моя истинная сладкая Мэй, как всегда, — чистое, ясное лицо, задумчивые широко расставленные глаза, шелковистые волосы…
      — Ты выглядишь усталой, — сказал я.
      Я не собирался этого говорить, но это была правда. Это было невежливо, так что я добавил:
      — Слишком много гольфа, полагаю.
      Улыбка дрогнула, но быстро вернулась.
      — Скорее слишком много разлуки с тобой, Джей. Заходи! О, Джейсон, как же я по тебе скучала!
      Если трибунал, когда придёт время решать, сколько Дуги д'Агасто жариться в аду, спросит меня, я скажу в его пользу, что по крайней мере он оставил нас наедине поговорить. Он тут же извинился. Он поднялся к себе в «кабинет» на час, спустился к обеду и сразу уехал на судне на подводных крыльях на большую часть дня — это было его обучение теплотехнике, сказал он. Так что Мэй была в моём распоряжении. Я осмотрел дом. Я услышал, как поживает Джимми Рекс. Мэй рассказала мне, что сепаратистские банды довольно тревожны, когда бунтуют, но, может, они и правы, и эта часть Флориды должна присоединиться к Кубе. Она хотела знать, много ли я видел больших новых китайских судов, которые спускали на воду, или ещё мёртвой рыбы. У меня даже нашлось время вздремнуть перед обедом; и ни разу она не завела разговор о тресте — ни она, ни я.
      Обед не был великолепен — просто очень хорош, и в нём было всё, что Мэй знала как любимое мною за всю её жизнь. Когда на стол подали кофе, Дуги выгнал слуг из столовой и откинулся назад.
      — Так расскажи ему, дорогая, — сказал он с той улыбкой, что была на самой грани того, чтобы свернуться в ухмылку.
      Мэй замялась, но не стала тянуть. Она поставила локти на стол, подбородок — в ладони и уставилась на меня.
      — Ты был мне таким же хорошим отцом, как мой отец когда-либо.
      Это были не те слова, которые я больше всего хотел от неё услышать, но при текущих обстоятельствах — наверное лучшее, на что я мог рассчитывать. Я протянул руку и погладил её ладонь.
      — Так что не думай, что я тебе не благодарна, дорогой, потому что благодарна. Всегда буду. Но я больше не ребёнок. Я взрослая женщина, замужем…
      Трижды замужем, подумал я, и она думала то же самое, потому что запнулась.
      — …замужем, с ребёнком. Настолько взрослая, насколько я вообще когда-либо буду, Джейсон. Так что я прошу тебя ликвидировать трест.
      Дуги поджал губы и рассудительно кивнул, будто только что впервые услышал эту мысль и счёл, что в целом она, пожалуй, разумна. Он ничего не сказал. И хорошо, потому что я мог бы сказать в ответ такое, что уже нельзя было бы взять назад.
      — Тебе не обязательно продавать свои собственные акции, если не хочешь, Джей, — продолжила она. — Свои акции можешь не продавать, если не хочешь, Джей. Дуги считал, что тебе это, может, и на пользу, но решать тебе. А трест — распустишь?
      Я больше не смотрел на Дуги. Мне и не нужно было — я чувствовал температуру его улыбки… и чувствовал, как она падает до нуля, когда я сказал:
      — Если я это сделаю, Мэй, меня убьют. Это приказ твоего отца.
      И я разложил перед ними девятнадцать писем, которые получил от моего неизвестного убийцы. И рассказал им, что сказал мне коммодор.
      Дуги грохнул кулаком по столу. Стол был из толстого тика, но вздрогнул. Я на него не смотрел, и он не сказал ни слова. Мэй, с плачем в голосе, сказала:
      — Ты хочешь сказать, мой отец заплатил кому-то, чтобы тебя убили? Но это же ужасно!
      Я снова коснулся её руки.
      — Нет, милая, это не ужасно. Он был прав, что подстраховался насчёт меня. Если бы я тебя подвёл, это было бы справедливым наказанием.
      И хотел бы я знать, что ещё не подвёл её.
      Мэй теперь плакала открыто. Утешать её было место её мужа. Но её муж изучал девятнадцать писем, их конверты, их почтовые штемпели. Я встал, обошёл стол, опустился на колени рядом с ней и обнял её. Никто некоторое время ничего не говорил. Я не возражал бы, если бы это «некоторое время» длилось бесконечно — с Мэй, тёплой и не сопротивляющейся в моих руках, — но наконец Дуги закончил свою цепь мыслей. Он веером разложил письма по столу и откинулся назад.
      — Полагаю, ты не врёшь, — заявил он.
      В моих руках Мэй шевельнулась и высвободилась.
      — Джейсон мне не врёт, — сказала она ему, — никогда!
      — Не думаю, что он мог бы сфабриковать все эти письма, — сказал он. — Так что допустим, ты прав. А что с этим делать, Джей? У тебя есть хоть какая-то идея, кто этот человек?
      Я помедлил, но было уже слишком поздно причинять этому человеку вред.
      — Некоторое время я думал, что это, может быть, капитан Хаврила, — признался я, — но он умер полгода назад, а письма я получал и после.
      — Никогда не пытался выяснить? Посмотреть, откуда они отправлены? Найти людей, которые их отправляли?
      — Как я мог? И, если на то пошло, зачем бы я захотел? Я принял это как должное, когда коммодор возложил это на меня.
      Он кивнул. Он не соглашался, он всего лишь признавал тот факт, что у меня не хватает ни смелости, ни решимости что-либо с этим делать.
      — Что мы можем сделать, — предложил он, — так это дать тебе лучших охранников, каких ты в жизни видел. Круглосуточно, двадцать четыре часа. Пока ты жив. И забудь про пятьдесят миллионов, я подниму до…
      — Дуги, прекрати! — крикнула Мэй.
      Он моргнул на неё, но она его переглядела. Потом обернулась ко мне.
      — То, что ты сказал, конечно, всё меняет. Так что это отпадает. Пока будем жить как жили.
      И я ожидал взрыва от Дуги. Не получил. Я медленно усваивал, что единственное безопасное ожидание насчёт Дуги д'Агасто — что он никогда не сделает того, чего я от него ожидаю, но всегда что-нибудь похуже. Он кивнул, подобрал письма, сунул их в карман и одарил нас обоих солнечной улыбкой.
      — В таком случае, — сказал он, — кто хочет партию в бильярд?

      Если Дуги д'Агасто и не получил от нашей встречи того, чего хотел, то другим путём получил немало. Он получил право указывать мне, что делать. Каждое его письмо с распоряжениями было скреплено подписью самой Мэй, но не было сомнений, кто их писал.
      Распоряжения его были не такими уж злыми или глупыми, честно говоря — возможно, бывали и похуже, но вероятно самые плохие Мэй отказывалась подписывать. Отменить планы на ещё один рудный насос — что ж, марганцевые конкреции на рынке нынче были как наркотик, столько лодок за ними охотилось. Прикрыть проект с айсбергами и продать буксиры — он всё равно стал незаживающей раной в наших денежных потоках. Он никогда не пытался помешать мне тратить любые суммы на то, чтобы Флот оставался мореходным и удобным для команд, но он наложил вето почти на каждый план расширения. Он копил капитал, судя по всему. Несомненно, был какой-то план, и несомненно, я узнаю о нём рано или поздно.
      А пока я следовал его приказам, и жизнь была не так уж плоха. Офицеры и команды ко мне, кажется, хорошо относились. Не только на флагмане. Когда я прилетел в Дубай подписать бумаги о продаже парусных буксиров и рассчитать команды, они вытащили меня на ночь в город. Я не мог этого ожидать от сорока мужчин и женщин, которых только что уволил, и они не подыскивали себе места во Флоте — все они были отличными моряками, и работы хватало. Они просто прощались с другом, и я был тронут. Я также был очень, очень пьян, и когда наконец вернулся на флагман, всё ещё мучился жаждой и головной болью, но не был несчастен — по крайней мере, пока не увидел на посадочной палубе частный самолет Бетси.
      — Я подумала, — сказала она, — что пора нанести тебе визит, раз уж ты сам никогда ко мне не приезжаешь.
      Она не была человеком, которого я хотел бы видеть другом, но и обижать её особенно не хотелось.
      — Тебе всегда рады во флоте Мэй, — сказал я с большой вежливостью и куда меньшей правдой, и вызвал начальника хозяйственной части, чтобы сказать, что нужно подготовить подходящие апартаменты. Конечно, они меня опередили. Они поставили свежие цветы в вазы и лёд в чаши в тех апартаментах, которые занимали шейхи и главы государств, когда были нашими гостями. На удивление, Бетси не надулась, когда я сказал, что мне надо немного поработать.
      — Я давно отсутствовал, — сказал я, — и мне правда нужно…
      Она приложила палец к моим губам с улыбкой, которую при любых других обстоятельствах я назвал бы кокетливой.
      — Можно мне попробовать твой бассейн, Джей? — спросила она довольно вежливо, и занялась плаванием и бездельем у большого водопада, что стекал по стеклу Каюты Владельца в бассейн, пока я делал то, что должен был. Что было лишь отчасти работой. В основном — сосать кислород из баллона и глотать аспирин, потому что, если у меня в гостях Бетси, я хотел иметь ясную голову.
      Она попросила подать обед в саду, и когда я вышел к ней, на ней было что-то длинное, прозрачное и белое, а в волосах, в бриллиантовой тиаре, — белые гибискусы.
      — Ты прекрасно выглядишь, — сказал я, как полагается.
      Она мечтательно улыбнулась, глядя, как дворецкий наливает вино.
      — За нас, — сказала она, а когда мы оба отпили по глотку: — Какой здесь свежий, чистый воздух, Джей.
      — Надеюсь, он таким и останется, — сказал я, потому что ходили слухи о следующем плане Бетси по расширению и диверсификации.
      Она бросила на меня задумчивый взгляд, но была слишком занята тем, чтобы быть милой, и не стала продолжать эту тему.
      Весь обед она мило болтала и сплетничала о богатых друзьях и безрассудных выходках. Обед был хоть куда. У повара было время сделать всё наилучшим образом, так что были махи-махи и каре ягнёнка из нашего собственного стада, и компот из по большей части уродливых фруктов на десерт, с таким количеством кирша, что мне не потребовалось послеобеденного бренди. Или, после последних нескольких дней в Дубае, вообще не захотелось. У Бетси такой сдержанности не было. Она съела всё до крошки и выпила всё, что было налито, а когда закончила, вздохнула:
      — Хотела бы я иметь твоего повара, Джей! Признаюсь, я пыталась его переманить.
      — Знаю, — сказал я.
      Я также знал причину, которую он назвал мне, отказываясь — юная Бетси была грозой для своих слуг.
      — Ты много знаешь о моих делах, да? — промурлыкала она, глядя на меня. — Думаю, ты что-то имел в виду той репликой о загрязнении воздуха.
      Я пожал плечами.
      — Я слышал, — сказал я осторожно, — что ты заключаешь контракты на большие объёмы австралийского угля. Единственное, что я могу придумать, зачем он тебе нужен, — пиролизовать его в бензин, и тогда у нас тут будет плавучий Галвестон.
      — У тебя очень хорошие источники информации, Джей. У меня тоже. Ты был дураком, что отказал Дуги, знаешь ли.
      Она сидела между мной и заходящим солнцем. Я пересел, чтобы солнце не било в глаза и я мог лучше её видеть, а она засмеялась и придвинула стул ближе ко мне.
      — Ты всегда меня удивляешь, Джейсон, — сказала она. — Эти девятнадцать писем, что приходят все эти годы, и никто не знал, кроме тебя.
      Я наконец разгадал.
      — У тебя шпион в доме Мэй, — сказал я.
      — Дорогой мой Джейсон! Конечно, мне всегда интересно, что происходит с моей сестрой.
      — Она тебе не сестра.
      — Я думаю о ней как о сестре.
      Она придвинула стул ещё ближе, и наши колени соприкоснулись.
      — Хочешь узнать, что я думаю о тебе?
      Годы не сделали меня красивее. Я был старше отца Бетси. Я не мог придумать ни одной причины, зачем ей моё тело, но её глаза были полузакрыты, губы полуулыбались, а голос был хриплым.
      Я встал, чтобы наполнить её бокал, и когда сел снова, мы больше не соприкасались.
      — Почему я был глупцом, Бетси?
      — Несчастные случаи бывают, — прошептала она через край бокала. — У тебя осталось ещё несколько хороших лет, если будешь осторожен, Джей.
      Я беспокойно шевельнулся, отвергая подтекст.
      — У Мэй их больше, — продолжила она, — если не случится несчастного случая. А знаешь, Джейсон, если Мэй умрёт, по завещанию коммодора твоя опека кончается. И тогда не ты будешь решать судьбу её акций.
      — Они просто перейдут к Джимми Рексу.
      — А если что-то случится с Джимми Рексом?
      Я начинал злиться — не потому, что она вкладывала мне в голову новые мысли, а потому, что эти самые мысли приходили мне в голову давно. К счастью для моего душевного покоя, я уже придумал ответ.
      — Деньги Мэй, — сказал я, — это много, но ничто по сравнению с тем, что Джимми Рекс унаследует от бабушки. У Аппермоев миллиарды, а Джимми — единственный наследник.
      И Бетси расхохоталась.
      — Подумать только, — подивилась она, — что именно ты заинтересовал нас мёртвой рыбой!
      Я кивнул, как будто понял. Сомневаюсь, что обманул её. Я совсем не понял, и, чтобы выиграть время и помочь себе разобраться, всё-таки налил себе бренди. Я медлил, смакуя «Курвуазье». Либо она намеренно говорила загадками, либо я был более усталым, разбитым и, да, уже снова слегка пьяным, чем думал. Может, я неясно выразился? Логика была очень проста. С Джимми Рексом ничего не случится — по крайней мере, ничего, что мог бы устроить Дуги, — пока жива его бабушка, потому что Дуги не станет рисковать своими шансами так или иначе заполучить состояние Аппермоев. При чём тут мёртвая рыба, я не знал, и Бетси не помогала мне думать. Она наклонилась вперёд, с глазами, настолько близкими к тому, чтобы искриться, насколько она умела, и лизнула мне мочку уха.
      — Ты возбуждающий мужчина, Джейсон, — прошептала она.
      — Ради Бога, Бетси! — запротестовал я, не совсем понимая, возражаю ли я против смысла её слов или против её тёплого, влажного языка у меня в ухе. Я становился пожилым человеком, но не был мёртв. Бетси мне совсем не нравилась. Она не была красивой. Но она была молода, здорова и носила по меньшей мере на сто долларов французских духов в складках облегающего полупрозрачного платья. Я попытался перенаправить разговор.
      — Скажи мне, пожалуйста, что ты пытаешься сказать?
      Она затуманенно улыбнулась и откинулась — это был не способ увеличить расстояние между нами, а лишь способ выставить грудь вперёд. Я не преминул их заметить.
      — Джейсон, — пробормотала она, — я лучше думаю, когда лежу. В постели. С тёплым телом рядом.
      У меня не осталось ни малейших сомнений, что Бетси намерена добавить меня в свою и без того выдающуюся коллекцию любовников. Мне стыдно сказать, что в тот момент я почти мог поверить, что это ради моего собственного стареющего тела, — почти.
      Я прохрипел:
      — Зачем ты это делаешь, Бетси?
      — Ох! — Она надулась. Потом пожала плечами. — Потому что я хочу всё, что принадлежит Мэй. Но обещаю тебе, оно того стоит. Я действительно хороша, Джейсон. И я также обещаю тебе, — добавила она, медленно вставая и потянув меня за собой, — что в той славной большой постели, в которой ты спишь, той, что раньше была постелью Мэй, после того как важное будет улажено, я расскажу тебе всё, что ты хочешь знать, и это тебя поистине очарует.

      На этом обещании она меня обманула, а в остальном — нет. В ту ночь я почти не спал. Когда я проснулся на рассвете и вспомнил, кто у меня в постели, её уже не было. Я кое-как выбрался из кровати, накинул халат и, пока раздумывал, что же произошло, услышал рев реактивного двигателя. Я вышел на веранду — и вот он, самолёт Бетси, яркий сине-белый след через розовое утреннее небо. Она получила, что хотела, и ушла.
      Она испортила мне сон не на одну ночь. Я не мог выбросить из головы то, что она сказала и на что намекнула. Хуже всего был намёк, что смерть Джеффа не была несчастным случаем. Дуги был грязью, конечно. Я не думал, что он убийца — по крайней мере сознательно, но теперь, когда Бетси заставила меня об этом подумать, я уже не мог в этом сомневаться.
      Я снова вызвал начальника охраны, и с тех пор при мне всегда было двое здоровяков в пределах слышимости.
      Но это защищало только меня. Что могло защитить мою Мэй? Логика говорила мне, что Дуги нет смысла вредить Мэй, пока мальчик просто наследует, — и неразумно ему хотеть убрать мальчика, пока Джимми Рекс должен унаследовать огромные аппермоевские миллиарды. Дуги, конечно, стоило бы выждать, по крайней мере пока старая леди не умрёт.
      Но вонь мёртвой рыбы показывала, что в этой цепочке рассуждений что-то не так. Бетси знала, что именно, но, как обычно, не сказала. Так что я запустил поиски в другом направлении.
      Но не успели мои люди хоть что-то добыть, как одним утром меня разбудил казначей Флота, колотя в дверь и переполненный новостями.
      Мёртвая рыба доконала Аппермоев.
      Потому что старик Аппермой не смог удержаться ещё от одной подлости перед смертью. Стеклянные гранулы, в которых он растворял радионуклиды для захоронения, были недороги. Обычно ему не стоило воровать в такой мелочи. Но была забастовка на одном из отстойных заводов, от которой он не смог откупиться, и авария на одном из стекловаренных заводов, из-за которой он выбился из графика, — и вот у него оказалось восемьсот тонн высокоактивных радиоактивных отходов, которым не было законного места. Он свалил их, необработанными, в свою подводную гору. Конечно, они почти сразу начали растворяться в море.
      Аппермой не убил Тихий океан — тот был слишком велик даже для него. Но он так загрязнил три миллиона квадратных километров, что рыба гибла. Семейство сумело прикрыть крышку — подкупать дешевле, чем соблюдать, — пока их не предала погода. Целый месяц гавайские ветры дули не в ту сторону. Они выметали воды с запада и намывали радиоактивно горячие волны на Оаху, и на Мауи, и на побережье Ко́ны.
      Ущерб был слишком огромен, чтобы подкупы ещё работали, а они были наземным конгломератом. Так что земной закон мог до них дотянуться, а это означало уже что-то около двадцати миллиардов долларов судебных исков, и это только начало, а разболтанные государственные ведомства наконец были вынуждены зашевелиться.
      — Я уверен, — сказал казначей с ликованием, — что старая леди припрятала где-то там-сям несколько миллионов на карманные расходы. Но компания лопнула!
      Так что Джимми Рекс потерял большую часть своего наследства… а Мэй потеряла свою страховку.

      Раз я больше не верил, что смерть Джеффа была случайностью, мне приходилось верить, что несчастный случай может легко произойти с Мэй и её сыном. Что я мог сделать, чтобы это предотвратить? Я передумал тысячу планов. Я мог бы прийти к Дуги со своими подозрениями и предупредить его, что за ним следят, — глупая мысль! Единственное, чего с Дуги д'Агасто сделать было нельзя, — это напугать его и заставить отступить. Я мог бы предупредить Мэй. Я мог бы сказать ей, что думаю, и умолять её уйти от него. Но это было почти так же глупо. Если бы она была готова слушать, она бы вообще не вышла за это создание. Лучшим планом был тот, который я отверг сразу и решительнее всех. Я мог бы, думал я в ярости и отчаянии, сделать с самим Дуги то, чего боялся от него для Мэй.
      Но я не мог пасть так низко, хотя много лет жалел, что не пал.
      И пока я кипел, решая, звонить ли Мэй и что ей сказать, если позвоню, она позвонила сама. Выглядела она встревоженной и очень усталой, но старалась говорить бодро.
      — Хорошие новости, Джейсон, — воскликнула она, хотя глаза говорили другое. — Дуги говорит, нам больше не придётся беспокоиться об этой... о проблеме с письмами. Он говорит, что уверен в этом. Он поехал за документальным доказательством и привезёт его тебе.
      Но она добавила, хоть я и видел, чего это ей стоило:
      — Но решать, достаточное ли это доказательство, должен ты, Джей. Я подчинюсь любому твоему решению.
      И через два дня, перед рассветом, с рёвом приземлился самолёт Дуги. Он разбудил меня. К тому времени, как я добрался до посадочной полосы, его уже не было, а пилот ждал у судна, чтобы передать мне его распоряжения. Мистер д'Агасто велел палубной команде отнести его материалы на мусороочистную палубу. Мистер д'Агасто будет ждать меня там. Мистер д'Агасто просит меня присоединиться к нему немедленно.
      Мистер д'Агасто действовал мне на нервы. Почему мусороочистная палуба? Это было немногим больше, чем сточный колодец — когда мы построили бортики вокруг овсянок, мы больше не могли выбрасывать мусор за борт, так что был колодец, открывавшийся под корпусом. Крошечная, грязная камера внизу, у самой ватерлинии, — место, куда никто не пошёл бы по своей воле. Мне не нравился выбор места, сделанный Дуги; не нравилось получать от него приказы; больше всего, конечно, мне не нравился сам Дуги. Но я пошёл. И всю дорогу вниз на подъёмнике, и через всё широкое, шипящее, грохочущее нутро судна, пока вагонетка везла меня через палубы низконапорных турбин, я гадал, не затея ли это Дуги — убить меня и сбросить в мусороочистный колодец. Я не забыл, что он такое.
      И я не забыл кое-что другое из того, что рассказала мне Бетси. Это были не полезные вещи. Это были вещи, которые она считала сексуально возбуждающими. Они касались вкусов Дуги: как он любит делать то, — говорила она, показывая мне это, — а также вот это, демонстрируя вот это, — а больше всего он любит делать вот эти другие... Но некоторые из этих других я бы вообще не позволил, и мой желудок переворачивался, когда в голове складывались образы того, что происходит между Дуги и моей Мэй в их приватные часы. Так что видеть этого человека я не хотел вовсе. И если это был его план — убить меня, что ж, тогда по крайней мере я больше никогда не буду мучиться этими ядовитыми мыслями.
      Никаких таких планов у него, как выяснилось, не было.
      Он был один в мусороочистной камере. Воняло, потому что он открыл главный люк доступа, а маслянистая тёплая вода была всего в нескольких метрах внизу, со всеми её остаточными запахами. У ног Дуги стоял большой упаковочный ящик, и он курил косяк, чтобы перебить вонь.
      — Закрой дверь, — приказал он.
      Я сделал, как мне было велено. Дуги видел, что мне не по себе. Это его забавляло.
      — Это не займёт много времени, — пообещал он. — Помоги мне открыть ящик.
      Я сделал и это, послушный его указаниям. Ящик был очень тяжёлый, и вокруг него был водонепроницаемый брезент, металлический контейнер почти двух метров длиной. Он был запечатан и заперт.
      — Хорошо же ты бережёшь свои документы, — пропыхтел я, приподнимая один угол, чтобы Дуги мог отпереть крепление.
      Он засмеялся — тогда я не знал почему. Ему потребовалось некоторое время, чтобы открыть крышку. Крышку гроба.
      Ужасное миазматическое зловоние разложения хлынуло наружу. Тело внутри было мертво уже несколько дней, но я узнал усталое старое лицо. При жизни оно принадлежало Элси Ван Дорн.
      — Я о ней и не подумал, — выдохнул я.
      — Тебе больше не надо о ней думать, — хохотнул Дуги. — Ты и правда довольно туп, старик. Логично было предположить, что коммодор устроил так, чтобы твоя сторожевая собака получила денег. Всё, что мне надо было сделать, — взглянуть на его частные завещательные отказы. Ты знаешь, как это делается, да?
      Я вздрогнул, но не смог встретиться с ним взглядом.
      — Как только я её нашёл, дальше было нетрудно. У неё даже были копии писем в её сейфе.
      Я не мог говорить. Я мог только смотреть на бедную Элси, которая любила ребёнка, о котором заботилась, и в конце заплатила по счёту за эту любовь.
      — Насмотрелся? Убедился?
      И Дуги спихнул ящик в мусороочистный лоток. Двухметровое падение, всплеск — и навсегда в тайные глубины океана.
      — Так что у тебя больше нет никаких отговорок, старик, — сказал Дуги, — и я подготовил для тебя бумаги. Вот они. Подписывай.

      И конечно, как только он смог вернуться в Майами с подписанными бумагами, Мэй передала ему все свои акции. Я умолял её не делать этого. Она избегала моего взгляда по видео, когда говорила:
      — Я чувствую — во всяком случае, надеюсь, — что как только у него будет то, что ему нужно, ему не придётся…
      Она остановилась и покачала головой, не желая называть то, что ему «пришлось бы» делать иначе.
      И Дуги д'Агасто был коронован королём пасущихся островов.

      Звони в колокол, погребально звуча,
      Моя леди вышла за владыку ада.
      Жизнь свою отдала как жена и раба
      Подлому, похотливому, окровавленному прохвосту,
      Наглому злодею, чьё прикосновение оскверняет
      Милость и горе королевы островов.

      Овсянки долго жировали, но на горизонте собирались тучи. Появился новый наземный источник энергии — глубинный метан из-под самой коры; появился и новый небесный — магнитогидродинамические генераторы на орбите, льющие вниз потоки микроволновой энергии. И каждый месяц появлялась новая огромная овсянка — или не одна, — чтобы пополнить наш флот, или флот Бетси, или чей-нибудь иностранный. У всех теперь были пятикилометровые водозаборы, и все мы жались в одних и тех же клочках океана, высасывая перепады температур. Дело было не только в том, что море теперь никогда не пустовало, — было хуже. Милый Тихий океан вонял нефтью. Мои подозрения насчёт планов Бетси подтвердились, хотя она делала не только бензин. Она покупала дешёвый уголь в Австралии, пиролизовала его в жидкие углеводороды, а электролизными газами реагировала с угольным остатком, превращая его в топливный спирт. Это было дешёвое топливо для перевозки и хранения — его не нужно было сжижать, — и она продавала каждую его каплю обратно австралийцам, или американцам, или европейцам, или японцам. А вонь её нефти и пятно её грязи уходило далеко за горизонт.
      Половина других флотов начала делать то же самое, и Дуги вызвал меня на ковёр — выяснить, почему я не предложил это для нас. Они теперь вернулись в Каюту Владельца — он, и Мэй, и мальчик, — потому что он просто отменил её возражения против жизни там, где погиб Джефф. Он заставил меня простоять перед своим огромным тиковым столом десять минут, пока набивал наборы данных для изучения, с непроницаемым лицом и головой, повёрнутой в сторону, чтобы избежать дрейфующего дыма от косяка, который он никогда не вынимал изо рта, а потом обратился ко мне:
      — Ну? Можешь объяснить, почему мы это прозевали?
      Мнение Дуги д'Агасто обо мне не значило ровным счётом ничего, но я не хотел, чтобы он убедил Мэй, что я старый дурак.
      — Рынок уже на пике, — сказал я. — Слишком много лодок этим занимается.
      — Потому что мы взялись за это слишком поздно!
      Я покачал головой.
      — Потому что водород как топливо чище, — я видел, что до него не доходит, — и поэтому всегда будет стоить дороже, — вот это дошло, — а этот бум не продлится достаточно долго, чтобы окупить стоимость пиролизных конвертеров. Всё, что он сделает, — превратит Тихий океан в Лос-Анджелес.
      И действительно, бывали дни, когда на открытом морском ветру у меня жгло глаза.
      — Ладно, — сказал он, как будто давал мне ещё один шанс и скупился на него, — больше об этом не говорим. У меня всё равно свои планы.
      Но какие — не сказал. Я не спросил. А мне, признаться, было любопытно: надо отдать Дуги должное, он не совсем впустую потратил время в Майами на «изучение» океанотермических промышленных процессов. Хотя настоящим изучением он тоже почти не занимался — не больше часа в неделю уходило на его обучение, а куда уходило остальное, я мог догадываться, и Мэй тоже могла, потому что морщины на её лице были не только от слишком большого количества гольфа и солнца. Но он нашёл путь проще. Он просто купил школу. Он переманил двадцать лучших преподавателей и перевёз их на Флот. Ума выбрать хороших ему, во всяком случае, хватило. Все они были знатоками, и двоих я знал сам — Десмонд Маклин работал младшим инженером на первой лодке коммодора, прежде чем вернуться в школу и в конце концов стать преподавателем. Но даже Десмонд не говорил, каковы планы Дуги.
      Надо признать за этим дьяволом ещё одно: он был работягой и работал так же много, как и Джефф Ормондо. Хотя как он находил на всё время — не представляю. Когда они были на лодке, он был везде — заглядывал в каждый трюм, каждое машинное отделение, каждый пост управления; но жили они с Мэй жизнью джет-сета, приёмы повсюду, по всем морям и на земле. Он увозил Мэй от меня на три недели из четырёх. И не только Мэй. Дуги волочился за женщинами грубо и безвкусно, а через некоторое время — почти открыто. Я не мог простить ему измен, потому что разве был на свете другой мужчина, которому Мэй было бы мало?
      Я наконец понял, чего хотел Дуги: всего. Он хотел всё. Он рос бедным родственником на самых последних ролях в своей мафиозной семье. Теперь он был почти самым богатым из них — но это «почти» сидело в нём занозой. Он хотел вернуть половину Флота, принадлежавшую Бетси, чтобы добавить к половине Мэй. И если у него на жалованье было двадцать теплотехников, то юристов — в десять раз больше, но у Бетси тоже. Когда они встречались — а на том или ином балу или скачках это случалось часто, — они шутили друг с другом о своих тяжбах, и оба вложили бы в эти шутки сталь, если бы осмелились.
      — Мистер д'Агасто, — сказал Десмонд Маклин, — говорит, что теперь я могу вам рассказать. Поднимайтесь на ходовой мостик.
      И он только усмехнулся мне, не говоря ни слова, пока мы ехали на подъёмнике наверх, в уютную кабинку на самом верху. Он ввёл своё текущее местоположение в судовые схемы и обвёл рукой полукруг.
      — Что ты видишь, Джейсон? — спросил он.
      Я видел то, что видел каждый день. Огромная масса судна тянулась на сотни метров во все стороны, а за нашими палубами было море с дюжиной судов, медленно идущих сквозь закопчённый воздух.
      — Вижу вонь, — сказал я.
      — Значит, ты будешь рад, что мы станем делать больше водорода и дешевле, да? — спросил он бодро.
      Я пожал плечами.
      — Откуда ты возьмёшь перепады температур?
      — Вот в этом и проблема. — Он ввёл команды и вывел на свою консоль-интерком карту Тихого океана. — Вот где мы, — показал он, — в середине вот этого заштрихованного зелёного овала, тянущегося от Новой Гвинеи до Гавайев. Здесь теперь пасётся четыреста овсянок, и каждая качает в среднем почти сто тонн в секунду. Это… — он выбил расчёты, — восемьдесят миллиардов литров в день, тридцать триллионов в год. Каждый год мы перемещаем тридцать кубических километров воды с глубин на поверхность!
      — В Тихом океане кубических километров хватает, — сказал я, не желая верить, что наши жалкие трубы могут что-то изменить в величественной массе океана.
      — Но не тех, что нам нужны на пятикилометровой глубине, — сказал он.
      — Ну, конечно. Потому мы и держимся подальше от следов друг друга — по крайней мере стараемся.
      — Стараемся, — согласился он, — пока можем. Но либо мы соглашаемся подойти близко к другой лодке, либо работаем на пятнах холодной воды, которые не так холодны, как хотелось бы. Смотри на арифметику. Когда у нас глубинная вода шесть градусов, а поверхностная тридцать два — на что рассчитаны наши турбины, — у нас перепад температур двадцать шесть. КПД растёт как куб разницы температур. Значит, показатель для этих температур — двадцать шесть в кубе — 17 576.
      — Двадцатишестиградусного перепада у нас давно не было, — признал я.
      — И ещё некоторое время не будет, потому что мы в самой гуще флота овсянок. Мы охлаждаем поверхностную воду и высасываем самые холодные её запасы. Так что большую часть времени мы имеем дело с верхней водой, которая на целых три градуса холоднее, чем должна быть, и с нижней водой, иногда на три градуса теплее. Перепад — двадцать. Куб — восемь тысяч. А это значит, что мы получаем примерно вдвое меньше энергии, чем должны.
      — Неужели так плохо!
      — И будет хуже, — сказал он бодро, так что я раздражённо спросил:
      — Ладно, давай! Говори, что у тебя в рукаве.
      — Мы идём глубже! — сказал он торжествующе.
      Он покачал головой, когда я начал возражать, и вернул карту назад. На этот раз она была безликой.
      — Вот неразработанные области с поверхностной температурой тридцать и выше… — Он вывел области со штриховкой красными линиями, и, когда я вгляделся, я снова начал возражать. — Погоди минуту, Джейсон! А вот огромные линзы трёхградусной глубинной воды. Три градуса, понимаешь? И смотри — есть пятно пятьсот километров в поперечнике, где у нас есть и то, и другое. Тридцать три градуса на поверхности, три градуса на глубине — перепад тридцать, возведи в куб для показателя, Джейсон!
      Мне не надо было. Это была мечта любого овсянщика.
      — Чёрт, Дес, — сказал я презрительно, — ты говоришь о придонной воде.
      — Почти. Десять километров вниз большей частью.
      — И я знаю эти карты. Чего ты там не показываешь — так это тёплых течений на средней глубине. Попробуй опустить всасывающий водозабор через них, и они свернутся в спагетти!
      Он самодовольно ухмыльнулся.
      — Верно, — сказал он, — и неверно. Я говорю не о резиновом шланге. Я говорю о стальной трубе, с поплавками по всей длине, чтобы держать её на нейтральной плавучести, с динамическим позиционированием собственными двигателями. Конечно, эти показатели — не вся прибыль. Чёртова уйма средств уходит на энергию, чтобы течения не завязали трубы узлом, и ещё чёртова уйма капитала — в их постройку. Но я сам всё просчитал! С показателем в двадцать семь тысяч ты можешь себе многое позволить.
      У меня остался только один вопрос.
      — Когда? — взмолился я.
      — Уже началось, Джейсон! Контракты на новое оборудование заключены, поставки начнутся через шестьдесят дней. Мистер д'Агасто начал нанимать строительные бригады, и в следующем месяце они прибудут на борт…
      — На борт? Сюда?
      Тень легла на счастливое лицо Десмонда, когда он сказал:
      — Ну да. Переоборудование будут делать в море. Таков план мистера д'Агасто. Я правда думаю, — сказал он с тоской, — что мы бы лучше сделали, если бы заводили лодки по одной в какую-нибудь хорошую глубокую гавань, может, в Зондском проливе, и переоборудовали там. Я показал ему расчёты. Было бы дешевле и быстрее… но он босс, Джейсон.
      Я кивнул. Он был и он это показывал. Он не сказал мне ни слова — даже не позволил Десмонду Маклину шепнуть мне об этом до последнего дня, когда работа уже началась и секрет перестал быть секретом. Он был босс. А я — я был лишним.

      Пророчества сбываются сами: человек, который считает себя бесполезным, становится таким. Лучшая оценка, какую я мог себе дать, была — старый дурак, который путается под ногами.
      Так что я убрался с дороги. Я отправился в Новую Зеландию.
      С тем же успехом это могли быть Окинава или Исландия. На Земле не было места, где я был бы особенно нужен или имел бы какую-то особую причину находиться. Я подумал, что, может, хотел бы увидеть гейзеры, прежде чем умру, так что выпала Новая Зеландия. Там было пара человек, с которыми у меня были более или менее дружеские отношения, — судовые агенты и экспедиторы, и банкир по имени Сэм Абрамовиц, которого я знал сорок лет. Я робел встречаться с Сэмом, потому что впервые узнал его, когда был перепуганным пацаном в бухгалтерском отделе банка, и он был одним из немногих в мире, кто знал, что я подделал книги, чтобы дать коммодору его старт. Но он меня успокоил, когда я намекнул на эту тему.
      — Ах, Джейсон, — сказал он, — это было сто лет назад, в другом мире. Это было тогда в Америке, и мы оба ушли далеко от того, чем были. — Потому что он был личным банкиром многих мафиозных денег, пока его желудок не перестал это выносить и он не эмигрировал. — Забудь. Выпей. А утром я свожу тебя посмотреть все чёртовы гейзеры, какие захочешь.
      Так я проторчал там месяц, а потом половину второго. Гейзеры не удерживали мой интерес так долго. Как и Новая Зеландия, потому что в конце концов это всё-таки была земля, хоть и довольно маленький и отдалённый её кусок. Я тосковал по морю, но больше, чем этого, я хотел, чтобы во мне нуждались. И потому, когда Мэй наконец позвонила мне, мне стоило трудов держать голос спокойным, а лицо — бесстрастным.
      — Приём? — сказал я. — Ну, я не большой любитель приёмов, дорогая.
      — О, пожалуйста, Джейсон! Мэй собираются быть здесь, и много других наших друзей — это будет самый большой приём, какой мы когда-либо давали.
      — Мэй я бы хотел повидать, — признал я.
      — Не так сильно, как они хотят повидать тебя! Не знаю, приедут ли они вообще, если я не смогу сказать им, что ты будешь. И, Джейсон… — в голосе её и в полуиспуганной улыбке была настоящая нежность, — я так по тебе скучала.
      Ну конечно, я поехал! Я и так уже порядком устал от овец — и ещё больше от жизни на земле.
      Мэй сохранила мои комнаты для меня, но гостей ожидалось очень много. Поэтому я с радостью освободил их, чтобы Мэй Бэнкрофт и Цзелин Мэй могли поселиться вместе, и переехал к команде. Там места было ненамного больше. На борт прибывали строительные бригады для переоборудования. Когда я их увидел, это была самая жалкая, самая подлая банда головорезов, какую я когда-либо видел. Если бы мне не сказали, что это глубоководные строители, я бы решил, что это ломатели коленей из мафии. Каждому из них было разрешено сто пятьдесят килограммов личного багажа, и я не верил, что хоть что-то из этого — музыкальные инструменты или книги.
      Морали на лодке они не улучшили. Дуги выселил шестьсот наших из их кают и поместил новых людей в целом отсеке. Они ели вместе, говорили вместе, держались вместе. Остальных уплотнили и отрезали. В первый же день судовая охрана арестовала двоих за тяжёлые наркотики, но Дуги и слышать об этом не хотел. Он приказал снять обвинения, а потом приказал охране вообще не соваться в район строителей. И не только охране. Всем нам было велено держаться подальше, и упёртые типы, прибывшие с новыми бригадами, стояли на страже у проходов, чтобы не пускать остальных. Эти новые люди все носили форму — алые морские куртки и шлемы — и выглядели как вторгшаяся армия, ни дать ни взять.
      Они и чувствовали себя так же. В воздухе на нашей лодке чувствовалось что-то злобное, чего я никогда прежде не ощущал, даже когда ублюдок Бен был королём-триумфатором. Я пытался себя переубедить. Старик Джейсон, говорил я себе, хотя мне ещё не было шестидесяти и я вовсе не был по-настоящему стар, — старик, ты видишь призраков и волнуешься без причины. Как дела могут стать хуже, чем уже есть? Не могут, говорил я себе, чтобы успокоиться. Но и в шестьдесят мне ещё многому предстояло научиться.
      Я пошёл к Мэй и сказал, что мне не нравятся новые люди. Она примеряла новые платья для приёма, две горничные порхали вокруг и восхищались ею и платьями, и она и вправду была так же прекрасна, как всегда, — чуть тоньше, чуть печальнее, но самая красивая женщина в мире, — и платья едва были её достойны.
      — Эти люди здесь только на время, Джейсон, дорогой, — сказала она. — Как только новые водозаборы установят, они уедут.
      — Не хотел бы я быть тем, кому придётся вышвырнуть их с корабля, — проворчал я.
      Она на мгновение отвела взгляд. Стояла, глядя через сады на море, как глядела, когда ей было два года. Потом сказала:
      — Может, тебе стоит поговорить о них с Дуги, а не со мной.
      Она решила не вмешиваться в то, как её избранник управляет империей, которую она ему отдала. Я должен был уважать её желание.
      Я поговорил с Дуги. Он посмеялся надо мной и велел убираться. Он был занят, сказал он.
      Как он и сказал, так оно и было: переоборудование было огромной задачей, и ещё предстоял приём. Приём должен был отпраздновать публичное объявление того, что все в отрасли знали уже недели, — что мы идём глубже и находим больше. Он пригласил людей с русского и японского флотов. Он пригласил нескольких наших главных заказчиков аж с земли. И конечно, пригласил Бетси. Потому что Мэй просила меня быть с ней вежливым, я был вежлив — так же вежлив, как с капитаном Кузнецовым или со старым бароном Акаганой, когда они прибыли на борт. Я вежливо её приветствовал, предложил ей выпить и помог устроиться в её комнатах. И то же самое сделал для японцев и русских, а потом ушёл к Мэй. Если они и стали немного старше с тех пор, как я видел их в последний раз, то по меньшей мере стали от этого только обаятельнее и красивее. Цзелин Мэй была одной из самых любимых кинозвёзд мира. Мэйзи Герстин, когда-то Мэйзи Ричардсон, привезла с собой красивого мужа и двух светловолосых, смышлёных мальчиков-близнецов. Мы все сидели на веранде, которая была частью моих апартаментов — теперь их, — болтали и наслаждались обществом друг друга, пока солнце не опустилось совсем низко и им не пришло время одеваться на приём.
      Я не спешил одеваться или вообще идти на приём, если на то пошло. Я медленно брёл к своей комнате, когда пейджер назвал моё имя. Десмонд Маклин просил меня подняться на верхний мостик, и голос у него звучал странно.

      Главная причина, почему голос у него звучал так, была в том, что он был наполовину пьян. И он сидел там с раскрасневшимся лицом, спотыкаясь на трудных словах, а рядом с ним сидела Бетси Золл, пившая с ним наравне.
      — Идиот, — рявкнул я на него, — ты не в своей весовой категории! Неужели не видишь, что она выкачивает из тебя информацию?
      Он упрямо покачал головой.
      — Всё наоборот, — пробормотал он. — Понимаешь меня? Всё наоборот. Это она говорит.
      У меня не было терпения ни к этому человеку, ни к Бетси, которая сидела там безмятежная и улыбающаяся. Я вызвал медика с баллоном кислорода и крепким кофе.
      — Лучше тебе держаться подальше от приёма, — сказал я с горечью, — потому что ты опозоришь лодку.
      Он беспомощно пожал плечами.
      — Чёрт возьми! — воскликнул я. — Что с тобой? Неужели не видишь, какой ты дурак? И зачем ты меня вообще вызвал?
      Он указал на Бетси.
      — Скажи ему, — пробормотал он и сдался на милость медика, который как раз прибыл.
      Пока Маклин давился кофе и вдыхал столько O₂, сколько медик мог в него впихнуть, Бетси встала. Я уверен, она выпила не меньше Десмонда, но единственным признаком было то, что она двигалась очень осторожно, будто пол качался. С речью у неё всё было в порядке.
      — Что я ему сказала, старик, — начала она, — так это то, что ты и сам мог бы увидеть. Просто оглянись.
      — На что? — потребовал я.
      Она показала в окно.
      Но там не было ничего, чего я уже не знал бы. Правда, её собственный флагман был уже за горизонтом, а на горизонте — два наших и один её; но я знал, что мы уже несколько дней по какой-то причине подходили всё ближе к другим лодкам. Единственным, что было хоть сколько-то необычным, была флотилия судов на подводных крыльях и быстрых ховеров в воде сразу за бортиком. Ну, это легко объяснялось. Это было для перевозки наших гостей туда-сюда, — хотя, присмотревшись, я подумал, что немного странно, что команды на всех были в алых морских куртках новых строительных бригад.
      — Я не знаю, на что смотрю, — признался я сухо.
      Бетси засмеялась и повернулась к медику.
      — Вон, — приказала она.
      Женщина взглянула на меня и ушла с обиженным лицом.
      — Ты смотрел на посадочную полосу? — потребовала Бетси.
      — С какой стати?
      Но я посмотрел, а потом посмотрел ещё раз. В стороне от полосы стояла дюжина самолётов, и вместо того, чтобы спускать их в ангарную палубу, на подъёмнике поднимались ещё.
      — Старик, — сказала она презрительно, — чего не хочешь видеть, того не увидишь. Я знала, что это происходит, недели назад. Я приехала только убедиться.
      — Убедиться в чём?
      — Ах, Джейсон, какой же ты дурак! Неужели не узнаёшь вторгшуюся армию, когда видишь её?
      — У Дуги нет нужды, — сказал я, не поняв её, — вторгаться на лодку, раз Мэй отдала ему весь флот.
      — Не её флот, старый дурак! Мой! Он хочет украсть мои суда!
      — Когда-то ты сама их украла, — упрямо сказал я, не вполне улавливая, — или твой ублюдок-отец.
      Она посмотрела на меня с презрением.
      — Все всё воруют. Как ещё кто-нибудь может разбогатеть? Как коммодор их заполучил в первую очередь, если не с твоей помощью? Спаси тебя Бог, старик, ты сам себя ослепил. Если не веришь мне, спроси своего пьяного друга, — крикнула она, усмехаясь, и ушла с мостика.
      К тому времени Дес почти пришёл в себя. И всё же ему потребовалось много времени, чтобы выложить историю. Бетси поила его и разговорила, а что он разболтал — то, что я должен был знать сам. Он порылся во входящих грузах для новых «рабочих бригад» и обнаружил, что там есть насосы, двигатели и трубы, всё в порядке, — но есть ещё винтовки, гранаты и оружие побольше и похуже. Это была правда. Переоборудование было уловкой, чтобы ввезти его штурмовиков; приём тоже был уловкой, чтобы заполучить Бетси на борт как заложницу.
      Бог знает, как долго Дуги планировал это безумие. Бог знает, скольким людям Бетси он предлагал взятки и сколько состояний растратил, чтобы купить оружие и нанять свои батальоны. Бог знал — но и я должен был знать! Если бы я не позволил себе уехать в Новую Зеландию в приступе обиды, я мог бы увидеть это вовремя и предотвратить. Но и так я должен был знать. Я должен был понять месяцами раньше, что Дуги никогда не удовлетворится половиной чего бы то ни было. Он хотел весь Флот, а не только лодки Мэй.
      И он остался ни с чем. Бог знает, и я должен был знать — но Бетси знала наверняка: кто берёт взятку, возьмёт и побольше. Когда я скатывался по трапу к командному мостику Дуги, я услышал вдалеке рёв катера и увидел, как лодка Бетси поднимается на подводных крыльях, направляясь на своё судно, а Дуги остался в дураках. Потому что к тому времени, как я пробрался мимо его горилл, чтобы противостоять ему, она была уже дома и говорила с ним по интеркому.
      — Сдавайся, сынок! — дразнила она. — Ты упустил свой шанс!
      Он заорал в микрофон ругательства и закончил угрозами, но она оборвала его.
      — Слишком поздно, — сказала она. — Посмотри направо по борту!
      Он посмотрел. Я посмотрел тоже — мы все посмотрели.
      И пожалели, что не посмотрели раньше.
      Я никогда прежде не видел мини-ядерный взрыв в работе. Овсянка рядом с нами в пастбищном гребне была сестринским судном нашего. Два миллиона тонн, и почти десять тысяч человек на борту. Глядя на этого огромного, медленного левиафана, не подумаешь, что что-то может его остановить или даже замедлить, тем более повредить ему, — с тем же успехом можно пытаться потопить Гибралтар! Но сотня килотонн в его машинном отделении — это слишком много оружия даже для овсянки.
      По Божьей милости взрыв был внутри корпуса: нас избавили от этого зрелища. Даже вторичная радиация, отразившаяся от воды и превратившая закопчённый воздух в яркую дымку, ослепила меня, а ударная волна тряхнула нашу лодку. Когда пришла волна, она захлестнула флотилию Дуги и потопила сотни его головорезов, но потом всё кончилось. Единственной настоящей переменой было то, что нашей сестринской лодки больше не было. От неё осталось только светящееся, поднимающееся облако пара.
      Дуги не знал, когда пора сдаваться. Полагаю, он действительно думал, что его наёмные убийцы будут верны своему жалованью. Когда он попытался заставить их атаковать лодку Бетси, как было задумано, наёмники сделали то, что наёмники делают лучше всего, — перешли на другую сторону и сказали, что арестовывают его. Ведь те же торпедные аппараты, что только что разнесли одну овсянку, теперь были нацелены на нашу. Он отказался подчиниться. И это его не спасло — они его просто убили.

      Русские и японцы бушевали и негодовали, но что они могли сделать? Закона на море не осталось. И мира тоже. Когда Бетси снова поднялась на борт, она была как завоевательница, с двадцатью вооружёнными бандитами за спиной, и потребовала, чтобы Мэй подписала ей все суда Флота.
      Моя Мэй была спокойна и прелестна, но очень бледна. Она искала у меня сил, но я, прикованный к стулу с кляпом во рту, не мог ей их дать.
      — Мир не потерпит пиратства! — воскликнула она, но Бетси только усмехнулась.
      — У мира, — сказала она, — свои заботы, да и кто вступится за убийцу?
      Я застонал и рванулся, потому что мог догадаться, что сейчас будет. Мэй не могла. Это была её величайшая слабость — она никогда не могла оценить, что такое зло на самом деле.
      — Ты убила своего мужа, — объявила Бетси. — Второго, во всяком случае. Насчёт остальных не знаю!
      Мэй не потрудилась сказать ей, что это ложь. Она только ждала, какую форму примет эта ложь. Но не всё было ложью. Потому что Бетси сказала:
      — У меня есть признание матроса-маслёнщика, который помогал Дуги д'Агасто убить Джеффа, и доказательство, что это правда. И в признании сказано, что ты виновна так же, как Дуги. Спланировали вместе, — она усмехнулась, — потому что всем известно, что вы с Дуги были любовниками задолго до того, как ты убила Джеффа, чтобы убрать его с дороги!
      И всё, что я мог, — это стонать.
      Позже, когда бумаги были подписаны и Мэй увели, Бетси добралась до меня.
      — Ну, — сказала она, когда кляп вынули у меня изо рта, — что нам с тобой делать, старик?
      — Что хочешь, — сказал я. — Но ты знаешь, что Мэй не имеет отношения к этому убийству! У тебя нет доказательств, которые продержатся в суде и секунды!
      — Но единственный суд, какой есть, старина Джей, — это я. Никакой земной суд не станет её судить. Она больше никогда не будет на земле, потому что я собираюсь держать её подле себя, пока она жива.
      — Обращайся с ней хотя бы по-доброму, — взмолился я, униженный наконец.
      — Почему бы и нет? Вообще-то, — сказала она в отличном расположении духа, — я позволю тебе быть её тюремщиком, старик, — при условии, что мы договоримся, каковы твои прочие обязанности! И тогда можешь обращаться с ней так по-доброму, как захочешь.
      И так все годы мира кончились, навсегда.
     

5


      Трижды овдовевшая, красота её увяла.
      Сын, не сын, был её единственным наследником.
      Сестра, не сестра, заперла её там,
      В клетке на пасущихся островах.

      Я был её тюремщиком год, три месяца и неделю — и как я выдержал так долго, теперь не знаю. Потом я пошёл к Бетси.
      — Придётся подождать, — сказал её дворецкий. — Мисс Золл сейчас занята.
      — Подожду, — сказал я и ждал — час с лишним в её «утренней комнате». Это было светлое, весёлое место, высоко над передней палубой и её садами. У Мэй садов не было. У Мэй были четыре удобные комнаты в полное её распоряжение, и любая еда, какая ей нравилась, и все видеофильмы и книги, какие она просила, но, кроме меня и прислуги, она была там совсем одна. Трое посетителей разрешалось. Я был первый. Бетси была другим, но у неё хватало такта никогда туда не ходить, а третьим, кто был бы желаннее всех, но никогда не приходил, был Джимми Рекс. Бетси сама спроектировала тюрьму Мэй. В ней были яркие, большие окна, но они выходили только на море. В ней была одна дверь, и снаружи всегда стоял вооружённый охранник. По нажатию кнопки дверь запиралась, и стальные ставни с грохотом закрывали окна, но нужды в кнопке никогда не было. Мэй некуда было идти.
      Так что я ждал в утренней комнате Бетси так терпеливо, как мог, а потом она вышла в халате, сонно зевая и потягиваясь, рассеянно поглаживая волосатое плечо пилота разведочного судна, который был её любимчиком на тот момент.
      — Ну, старик? Чего тебе? Разве Мэй не счастлива в своём доме? Не хочет ли она маленькой поездки, чтобы развеять однообразие, — скажем, недельку-другую в Майами со своими торговцами наркотиками и поставщиками оружия?
      Я не позволил ей меня разозлить.
      — Я пришёл продать тебе свои акции, — сказал я.
      Она молча нахмурилась на меня с минуту. Потом шлёпнула пилота по заду и показала на дверь. Когда он ушёл, она сказала:
      — В чём подвох, Джей?
      В её голосе не было никакого чувства. Это мог быть голос машины. Машине нужны данные — чтобы вынести безжалостный приговор. Меня пробрал холод.
      — Мне не нравится то, что ты делаешь, — сказал я. — Я не могу тебя остановить, но не обязан быть сообщником.
      Она задумчиво потёрла губы, которые были разбиты и распухли, а потом хлопнула в ладоши. Тут же в дверях появилась её горничная, выглядывая из-за плеча настороженного вооружённого охранника. Бетси жестом показала, что пьёт из чашки кофе, и горничная тотчас подала ей сервиз.
      — Думаю, ты не врёшь, — сказала она тогда. — Но есть какая-то правда, которую ты не говоришь. Что ты собираешься делать с деньгами?
      — Уехать.
      — Покинуть свою драгоценную Мэй?
      Я удержал голос ровным.
      — Мне надо на какое-то время выбраться отсюда, Бетси. Я вернусь позже и продолжу быть тюремщиком, но мне нужен отдых. И мне надо подумать о своём будущем.
      Она не выглядела убеждённой. Я сказал остальное:
      — Ты здесь тиран, Бетси. Тебе угодно позволять Мэй жить, но однажды ты напьёшься, или накачаешься, или разъяришься на того, кто в тот день делит с тобой постель. И сорвёшь на ней. Когда я больше не смогу помогать Мэй, я хочу посмотреть, что я могу сделать для себя.
      Она отпила кофе, изучая меня поверх края чашки, и пожала плечами.
      — Уважу тебя, Джей. Дам тебе десять миллионов за твои акции.
      Когда я отказался от пятидесяти!
      — Двадцать пять, — поторговался я, и она покачала головой и сказала:
      — Девять.
      Что ж. Девять.

      Мэй сразу увидела, что мне есть что ей сказать, играла роль хозяйки: расспросила о моём здоровье и с тоской — о Джимми Рексе. Она дала мне подойти к делу самому. Так что, с бокалом вина в руке, я сказал:
      — Я на время уезжаю в Новую Зеландию.
      — Вот как?
      — Только на время, Мэй. Может, на несколько недель. Потом вернусь, обещаю.
      — Конечно, вернёшься, Джей, дорогой. Но ты абсолютно прав. Тебе надо на время отсюда выбраться. И Новая Зеландия — чудесное место. Помню, лыжи там первоклассные!
      А потом, с тоской глядя на открытое окно и пустоту за ним, она сказала с наигранной беззаботностью:
      — Я бы снова там побывала. Я не могла бы там причинить Бетси никакого вреда.
      Она знала, что каждое слово прослушивается, и, полагаю, говорила для Бетси не меньше, чем для меня, хотя знала, как мало это поможет.
      — Я дала бы слово не вредить, — сказала она, — а я его бы никогда не нарушала.
      Я вышел от неё прежде, чем слёзы потекли у меня по щекам. Я знал, что слово Мэй твёрдое. Я также знал, что Бетси, мать лжи, никогда в это не поверит.

      И, о! моя Мэри, о Мэри, моя Мэй,
      Благословенна была надежда и проклят день,
      Проклят был день, когда я увёз тебя прочь,
      Прочь от пасущихся островов.

      Новая Зеландия была выбрана не наобум: у неё было три преимущества. Во-первых, она была малонаселённой и далёкой от остального несчастного, запертого на земле мира. Во-вторых, её геотермальные источники делали её плохим клиентом Флота, а значит, она меньше нуждалась в том, чтобы зависеть от милости Бетси. В-третьих, там у меня был друг.
      Взгляд Бетси проникал и за борт овсянки. Так что в первый день в Окленде я посетил шесть разных банков — поговорить о вложении моих девяти миллионов. На второй день я облетел овечьи угодья под предлогом покупки ранчо, а вечером позволил себе на два-три стакана больше обычного в гостиной маленького отеля. Всем, кто готов был слушать, я объяснял, какая Бетси Золл мстительная сука и как я наконец потерял надежду, что моя милая Мэй когда-нибудь снова будет свободна. Я не знал, кто из ранчеров, барменов или постояльцев передаст это Бетси, но не сомневался, что она узнает всё, что я сказал.
      А на третий день я отправился на овсянку, стоявшую в море, и там, в зале низконапорных турбин, встретил Сэма Абрамовица, как мы и условились в первый день.
      — Здесь нас никто не услышит, — сказал он сквозь шипение и стон генераторов. — Что ты хочешь, чтобы я сделал?
      А потом, когда я сказал:
      — Ты сумасшедший!
      Я согласился, что весь мир сумасшедший.
      — И всё же, — сказал я, — мне нужно разведочное судно с пилотом и самолёт, готовый рискнуть попасть под обстрел, за миллион долларов.
      Он поджал губы. Сначала не ответил, а повернулся и оглядел гудящий, задыхающийся турбинный зал, будто вдруг перестал быть уверен, что нас не подслушивают. Потом сказал:
      — Ты же понимаешь, я не могу всё это устроить за одну ночь.
      — Мне не нужно за одну ночь, Сэм. Я хочу, чтобы прошло время, чтобы Бетси немного расслабилась. Хотя бы месяц. Шесть — лучше. Просто пошли мне сообщение, когда всё будет готово, — что-нибудь про вложение в новую стригальную машину, может быть, — а пилот должен быть в чём-то, что я узнаю, чтобы я понял, что кто это.
      Он медленно покачал головой — не чтобы отказаться, а только чтобы сказать, что идея дикая.
      — Миллион долларов, ты сказал? Может обойтись дороже.
      — У меня есть больше, — сказал я.
      Он вздохнул. Это значило «да». Я протянул руку и стиснул его ладонь обеими своими.
      — Ты хороший друг, Сэм. Это ведь не только для меня. Это для самой прекрасной леди, какая когда-либо дышала.
      Он отвёл взгляд и не ответил. Челюсть у него была сжата жёстко, и это мне не понравилось, хотя я не понял почему. Но важнее было, что он согласился. Тут же я написал ему доверенность — брать сколько хочет и тратить как сочтёт нужным. Если от девяти миллионов к концу ничего не останется, что ж, тогда я буду нищим стариком. Но я буду свободен, и Мэй тоже.
      И Мэй должна была быть свободна, потому что план был хорош, а Сэм Абрамовиц — лучшим другом, чем я заслуживал. Он был также осторожен и хитёр. Когда наконец пришёл сигнал и разведочное судно появилось, оно было с одной из новых аргентинских лодок, и пилот явился к Бетси с прекрасной лживой историей о том, что нашёл неожиданные пятна глубинного холода, которые готов продать за определенную цену. И на пилоте был зелёный шарф, по которому я должен был его узнать. Поговорить с ним я не мог, потому что он заперся с Бетси, ведя свой торг и представляя свой товар, но я спустился на кормовые площадки и внимательно изучил судно. Разведочное судно — что яйцо: ни изящества, ни красоты. Скорость не важна, как и внешность. Важна прочность корпуса, чтобы выдержать любое давление, какое встретится, когда оно ныряет глубоко и посылает свои зонды ещё глубже — измерять придонную воду. Оно выглядело прочным. Оказавшись в нём и уйдя подальше, мы получали свой шанс. Это был бы рывок ко дну, чтобы спрятаться под термоклинами и разбегающимися слоями, а потом прочь, далеко за пределы досягаемости глаз и пушек Бетси. Запаса хода хватало, чтобы добраться до Австралии, или Гавайев, или Японии, или куда угодно между ними. Я остановился на Маниле. Из всех направлений это было самым опасным для нас, поскольку острова маленькие, а морские гости часты, — но потому-то именно там Бетси меньше всего стала бы искать, пока мы делали своё дело — меняли внешность и искали дорогу к новому дому.
      Всё, что было нужно, — самолёт.
      И потому, едва стемнело, я спустился в комнату Мэй. Она сидела за шитьём — бесконечным, как всегда. Отложит, почитает, снова возьмётся за иглу.
      — Жаркая ночь, — сказал я, подходя к иллюминатору и глядя на тёплое море в двадцати метрах внизу. Высунувшись и вытянув шею, я мог видеть разведывательное судно, пришвартованное у кормовых площадок, сразу за воротами в сетке. Человек в длинном зелёном шарфе был там, где ему полагалось быть. Он платил за купленное топливо, и его приказ был тянуть время, пока не прибудет самолёт.
      А это будет скоро.
      — Хотел бы я, чтобы мы могли пойти искупаться, — сказал я.
      Мэй бросила на меня острый взгляд.
      — Смотри, — сказал я, ловя её руку и подводя к иллюминатору. — Это не такое уж большое падение. И в такую ночь мы могли бы доплыть до Гавайев, если бы захотели, чтобы снова увидеть пальмы и чёрные пляжи.
      Это были глупые слова, и я глупо ухмылялся, поднося её руку к губам и целуя. Когда я отпустил её руку, в ней был зажат клочок бумаги, который я написал заранее. Там было:
      Когда я скажу «прыгай», мы прыгаем оба, и нас подберёт судно.
      — Выпей, дорогой Джей, — мягко сказала Мэй, кивнув мне на бар.
      А немного позже она извинилась и вышла в ванную, а когда вернулась, снова села шить, поднимая голову только чтобы поболтать о прекрасном свежем ананасе, который ей подали на обед, и о странном сне, с которым она проснулась утром.
      Полчаса спустя мы всё ещё болтали, когда зазвонили колокола первой степени воздушной тревоги. Я сделал вид, что удивлён и заинтересован, и потянул Мэй к иллюминатору — выглянуть.
      И дверь Мэй открылась, и вошёл маленький Джимми Рекс.

      Ему было восемь. Последние три года Бетси окончательно его разбаловала — впрочем, он и родился с гнилой кровью отцовской семьи. Надо сказать, что за три года мальчик навестил мать всего дважды. Это Бетси его посылала, конечно. Глаза его горели восьмилетней бесовщиной.
      — Ты собираешься сделать какую-то глупость, мама Мэй? — голос чистый, лицо непорочное, а внутри поровну избалованного мальчишки и задиры.
      Я встал между ними.
      — С чего ты задаёшь такой вопрос? — потребовал я.
      Он надулся на меня снизу.
      — Бетси говорит, это очень странно, — пожаловался он, — что ты стал пьяницей, и продал свои акции, и перестал звать меня сюда. А ещё на наших экранах несколько минут назад появился самолёт с советского флота, и они говорят, у них что-то сломалось, и они не знают, мы — их лодка или нет.
      Я не ожидал, что Бетси так быстро сложит два и два. Но за дверью охранник не обращал на нас никакого внимания. Он слушал судовой интерком, и на его покрытом шрамами, злом лице была зависть — он слышал, как окликают русского с того самолёта. А тот отрабатывал своё жалованье, потому что знал не хуже меня, что зенитные ракеты судна наводятся на него в эту самую секунду. Я открыл рот, чтобы ответить Джимми Рексу, но Мэй схватила меня за руку.
      — Разве мы не можем взять его, Джейсон? — взмолилась она.
      — Не можем, — воскликнул я. — И у нас нет времени спорить! Потому что если Бетси была достаточно подозрительна, чтобы послать его сюда, у нас остались минуты, может, секунды, а отвлечение самолётом не займет ее надолго.
      Мэй всё поняла. Она знала, что я говорю правду. Но она была также матерью, чей единственный ребёнок был для неё потерян. Она посмотрела на него ещё мгновение, прежде чем всхлипнуть и повернуться к иллюминатору.
      Она замешкалась на одно мгновение, но и этого было достаточно.
      — Нет! — взвизгнул маленький Джимми Рекс и сделал единственное, что мог, чтобы её остановить. Он выскочил в коридор и дёрнул ручку, которая должна была полностью запечатать каюты Мэй.
      Но не всю её он оставил внутри.
      Дверь захлопнулась, и ужасные прочные ставни с лязгом обрушились на мою Мэй.
      Я остался там, наедине с тем, что осталось от Мэй. А через несколько минут стальная внешняя дверь неохотно скользнула в сторону, и ворвалась Бетси, а за ней топтался Джимми Рекс. Бетси была разом в ярости, в торжестве и в негодовании… а потом увидела обезглавленное тело Мэй у меня на руках — и почувствовала одно лишь облегчение.
      За Джимми Рекса скажу одно. Он плакал над обезглавленным трупом своей матери. Он кричал и горевал, и я верю, что он действительно горевал — минут десять или около того.
      Даже Бетси была потрясена, хотя и не так долго, потому что он всё ещё вопил, когда она повернулась ко мне с выражением благоговения и восторга.
      — Старый дурак, — сказала она с восхищением, — я знала, что ты сделаешь что-нибудь лихое и глупое, чтобы решить все мои проблемы. Я должна тебя поблагодарить.
      — Если ты это сделаешь, — сказал я так ровно, как мог, — в этой комнате будет две мёртвые женщины.
      И было бы — не держи меня её гориллы.
      Комната обезумела: медики накрывали бедное тело Мэй, охранник уводил Джимми Рекса, кровь была повсюду — повсюду! Но Бетси смотрела только на меня, и на этот раз я совсем не мог прочесть выражение на её лице. Если бы я не знал её так хорошо, я бы подумал, что в нём жалость.
      Наконец она вздохнула и покачала головой.
      — Старик, — сказала она грубо, — оставь себе свои одинокие иллюзии. Убирайся с моей лодки.
      Она кивнула охранникам, и через двадцать минут огромная овсянка исчезала у меня за спиной, а разведывательное судно, которое должно было увезти Мэй на свободу, увезло только меня — не уверен куда.

      И так королева встретила свой конец.
      Топор подняла рука её самого близкого друга.
      Сын, не сын, обрушил лезвие,
      Чтобы прикончить королеву островов.
      Прекрасная, милая королева, скорбная королева,
      О, пожалейте королеву островов!

      Больше года после этого мне каждую ночь снилось, как огромная стальная ставня отрубает моей дорогой Мэй голову. Я просыпался дрожа. Это было ужасно, но то, что ждало меня наяву, было ещё хуже. Какие «иллюзии» заставили мерзкую Бетси меня пожалеть?
      Я так и не нашёл ответа на этот вопрос. Может, и не хотел.


      Перевод по сборнику PohlStars, 1984


 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"