Пол Фредерик
Развлекайся, наслаждайся

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Links
Создай обложку книги бесплатно
Кожевенное мастерство: сумки, ремни своими руками
 Ваша оценка:

Фредерик Пол

Развлекайся, наслаждайся

Frederik POHL, Enjoy, Enjoy



      Терри Карр — один из истинных джентльменов научно-фантастической области. Редакторам трудно быть любимыми; то, что они делают, режет слишком близко к писательским костям, чтобы это было удобно. Не верю, что в мире есть редактор, которому какой-нибудь писатель где-нибудь не желал бы смерти. На этих основаниях я уверен, что должны найтись люди, ненавидящие Терри Карра, но я не встречал ни одного. Может, причина в том, что он никогда не возглавлял крупный журнал и не был начальником большого книжного издательства; он отслужил своё редакторское время как консультант, антологист, помощник других редакторов, владелец собственной особой линии внутри более крупной группы, — а это не те открытые горные вершины, по которым бьют опустошительные молнии. Однако это хорошие места для того, чей главный интерес — находить и показывать яркие новые таланты. Вот что Терри делает чрезвычайно хорошо. Преданные читатели до сих пор с любовью вспоминают «Ace Special» — серию пятнадцатилетней давности, когда Терри рискнул с такими неизвестными, как Урсула К. Ле Гуин, Джоанна Расс, Р. А. Лафферти и множество других, чьи последующие карьеры показывают, какой он на самом деле хороший редактор. Так что когда Терри Карр просит меня о чём-то, я стараюсь выполнить; и когда он сказал мне, что собирает новую антологию оригинальных рассказов под названием «Fellowship of the Stars», я с удовольствием предложил ему этот — и был в восторге, когда он его принял.

      Выпивка, бабы, большие машины, изысканнейшая еда, водяные кровати, наполненные выдержанным шампанским. Вот некоторые из вещей, которые шли в придачу к работе Тада Кауперсмита. Работу он получил, попав на приём в Джэксон-Хайтс. А на приёме он оказался потому, что выбора у него не было.
      Приём был не плох — для лофта в Джэксон-Хайтс. И лофт был не плох. Окна в одном конце выходили на эстакадную линию, но их закрасили акрилом под витражи. Каждые двадцать минут раздавался шум, будто очень большой человек проходил мимо в башмаках из крышек от мусорных баков, но в остальном надземки можно было и не замечать. Впрочем, в том конце лофта громоздились четырёхфутовые стереоколонки, и шум надземки в них тонул. В том конце говорить было решительно невозможно. Кауперсмит хотел именно поговорить — как только появится тот, с кем он хотел поговорить, — так что он отошёл подальше.
      Там шум был более или менее терпим, и там окна ещё оставались прозрачными. Они были даже чистые. Сквозь них он видел внизу что-то вроде общего сада — три-четыре задних двора от старых многоквартирных домов, соединённых вместе: крошечный круглый пластиковый бассейн, сейчас заледеневший, с вмёрзшими в лёд листьями и ветками; голые деревья, которые летом, вероятно, выглядели очень мило. Чтобы добраться до окон в тихом конце лофта, приходилось пробираться через настоящие комнатные джунгли — горшечные растения, вероятно перенесли из сада на холодное время. А за кухонным столом с хромированными ножками и хромированным ободом, хозяин и хозяйка крутили косяки. Они приветствовали Кауперсмита:
      — Хочешь затянуться?
      — Спасибо.
      Но марихуана его не успокоила. Он искал кое-кого. Ради этого он здесь и был.

      Того, кого он искал, звали Мюррей и он был старым-престарым… другом? Ну, что-то вроде. По сути же он был человеком, который задолжал Кауперсмиту пятьдесят долларов — с тех времён, когда пятьдесят не казались большими деньгами. Кауперсмит услышал накануне, что Мюррей в городе, и разыскал его в отеле на Центральном парке-Юг.
      После некоторых раздумий он позвонил Мюррею. Кауперсмиту очень не хотелось это делать. Пятьдесят баксов были ему нужны, но шансы получить их были так малы, что он не хотел рисковать десятицентовиком на телефонный звонок. Десятицентовик, в конце концов, был настоящими деньгами. Нельзя же было сунуть в телефонную будку аннулированную карточку „Америкэн Экспресс“, как он сделал в двух последних ресторанах и в авиакомпании, что привезла его из Чикаго, где растаяли последние его сбережения. Но попытка окупилась! Мюррей был на месте и любезен:
      — Какие пятьдесят долларов?
      — Э... не помнишь? Ты познакомился с той канадской девушкой…
      — А, чёрт, точно. Это было только пятьдесят? Должно быть, уже проценты набежали, Тад. Слушай, что я тебе скажу…
      И в итоге вышло так, что они должны были встретиться на этом приёме, и Кауперсмит получил бы не пятьдесят, а сто долларов.
      Тут тоже требовалось принять решение, потому что надо было учесть вложение в жетон на метро. Но судя по разговору, у Мюррея водились деньги — стоило рискнуть. Вот только Мюррей не приходил. Кауперсмит ещё раз затянулся косяком, который дала ему девушка в батиковых клёшах и топе-халтере, и оглядел комнату. Сквозь рёв Элиса Купера до него дошло, что она к нему обращается.
      — Что?
      — Я спросила, тебя зовут Тед?
      — Тад.
      — Тёрд?
      — Тад Кауперсмит! — крикнул он сквозь глэм-рок. — Это фамильное имя, Тадсбери.
      Она подобралась к самому его уху — ростом она была не больше пяти футов — и крикнула:
      — Если ты друг Мюррея, он тебя ищет.
      Он позволил ей провести себя мимо опоры лестничной клетки и впервые заметил, что подмышки у неё небритые, волосы на голове торчат маленькими завязанными ведьмиными кудряшками, но сама она довольно хорошенькая.
      И вот там был Мюррей, гостеприимно шевеля своими дикими рыжими бровями.
      — Эй, Тад. Отлично выглядишь, старик! Сто лет не виделись.
      — Ты тоже хорошо выглядишь, — сказал Кауперсмит, хотя это было не совсем правдой. Мюррей выглядел так себе, зато очень богато; медальон, висевший поверх рубашки из натурального шёлка, был явно золотым, и на нём были очень дорогие на вид, хоть и уродливые, толстые наручные часы. Казалось, он выглядел лет на пятнадцать старше, чем восемнадцать месяцев назад.
      Они сели в два стоявших друг напротив друга кресла — одно сломанный шезлонг, другое такое перебитое, что набивка лезла наружу. Девушка села на пол между ними, скрестив ноги, и Мюррей рассеянно играл с её завязанными кудряшками.
      Купер сменился на панк-рок из Куинса, и кто-то убавил громкость, или же в укрытии лестничной клетки было просто немного тише. Кауперсмит разобрал несколько слов из того, что говорил Мюррей.
      — Работа? — повторил Кауперсмит. — Какая работа?
      — Самая лучшая работа в целом мире, — сказал Мюррей и засмеялся, тыча девушку в плечо. Когда он успокоился, то сказал: — Ради чего ты работаешь, Тад?
      Кауперсмит сердито сказал:
      — Господи, ты же знаешь. Я работал в рекламном агентстве, пока они не убрали сигаретную рекламу с телевидения, потом был в нефтяной компании, пока…
      — Нет, нет. Ради какой цели.
      Кауперсмит пожал плечами:
      — Денег?
      — Конечно, но что ты делаешь с деньгами?
      — Плачу по счетам? — предположил он.
      — Нет, нет, чёрт возьми! После того, как сделаешь всю эту дрянь. Что ты делаешь с лишними деньгами? Как когда ты ещё получал двадцать пять тысяч в агентстве и все расходы брала на себя компания?
      — А, точно.
      Это было так давно, что Кауперсмит почти забыл.
      — Удовольствие. Хорошая еда. Спектакли. Девушки. Машины…
      — Вот именно! — воскликнул Мюррей. — И ради этого работает всё остальное человечество. Все, кроме меня! Вот в чём моя работа. Мне не надо работать ради этих вещей, потому что я работаю на них. Не думаю, что ты в это поверишь, Тад, но это правда, — добавил он как бы вскользь.
      Кауперсмит посмотрел вниз на девушку и с трудом сглотнул. В голове мелькнуло мрачное видение: пять смятых двадцаток в его кармане оказываются шуточными деньгами, которые, если перевернуть, скажут «Первое апреля» или, если подержать десять минут, чернила испарятся, оставив голую бумагу и разорение.
      — Я понятия не имею, о чём ты говоришь, — сказал он Мюррею, но всё ещё глядя на девушку.
      — Ты думаешь, я обкуренный, — сказал Мюррей — и не ошибся.
      — Ну…
      — Не виню тебя. Смотри… Ну, давай так. Ширли, — сказал он, усмехнувшись, — как нам это объяснить? Попробуем так, — продолжил он, не дожидаясь её помощи. — Предположим, у тебя есть все деньги в мире. Предположим, у тебя больше денег, чем тебе даже нужно, так?
      — Слежу. В смысле, теоретически.
      — И потом предположим, у тебя как бы несчастный случай. Бах-трах; ты в автокатастрофе или на тебя падает пианино. Парализован. Больше никакого веселья. Уловил?
      — Кошмар, — сказал Кауперсмит, кивая.
      — Хорошо, но даже если ты сам больше ничего не можешь, есть способ получать некоторое удовольствие косвенно. Как будто ты сам не едешь на Ибицу, но смотришь слайды. Ты не можешь получать тот же кайф, что нормальный человек, но что-то можешь — немного, но лучше, чем ничего, — от того, что делают другие. Окажись ты в таком положении, Тад, что бы ты сделал?
      — Убил бы себя.
      — Да нет же, ради Христа. Ты бы нанял других людей веселиться за тебя. И потом с помощью этого процесса — он похлопал по уродливой штуке, похожей на наручные часы, но Кауперсмит теперь понял, что это не часы, — ты можешь воспроизвести их веселье, и, может, это немного, но это все радости, какие тебе ещё остались. Так, Ширли?
      Она покачала головой и мило сказала:
      — Дерьмо.
      — Ну, во всяком случае, это что-то в таком роде. Я так думаю. Это вроде как секрет, наверное, потому что там замешан кто-то вроде Говарда Хьюза или, может, кто-то из Рокфеллеров. Они не говорят. Но работа настоящая, Тад. Всё, что мне надо делать, — это веселиться сколько могу. Они берут на себя счёт, всё идёт на кредитную карту, они получают счёт и платят. Пока я ношу эту штуку, это всё, что мне надо делать. И каждую пятницу, вдобавок ко всему, пятьсот наличными.
      Наступила пауза, пока Бетт Мидлер лилась и обтекала их из колонок, и Кауперсмит переводил взгляд с девушки на своего друга, гадая, где же шутка. Наконец он сказал:
      — Но никто не получает такую работу.
      — Неправда, друг, — сказала Ширли. — Ты получил. Только что. Если захочешь. Я отведу тебя туда завтра утром.

      За дверью с трафаретной надписью «И.Т.Д. Импорт-Экспорт, Лтд» не было ничего, кроме нескольких конторских помещений, почти пустых и обставленных странно. Или, можно сказать, почти не обставленных. За регистрационной стойкой никого не было: мимо неё Ширли прошла не задерживаясь. И ни бумаги на столе единственного человека, который тут был.
      — У меня для вас живой товар, мистер Моррис, — пропела Ширли. — Друг Мюррея.
      Мистер Моррис выглядел как торговец типографской продукцией, лет пятидесяти, пухлый, разглядывавший Кауперсмита поверх полукруглых очков.
      — Годится, — неохотно согласился он. — Ладно, вы приняты.
      И он отсчитал пятьсот долларов купюрами разного достоинства и подвинул их через стол Кауперсмиту.
      Кауперсмит взял деньги, чувствуя себя мгновенно обкуренным.
      — И это всё?
      — Нет! Не для меня. У меня теперь вся эта бумажная работа — ваша кредитная карта, ведение записей…
      — Я имею в виду, разве не надо заполнить заявление?
      — Разумеется, нет.
      Он открыл ящик стола и вытащил штуку в форме наручных часов. Кауперсмит с его угла не видел всего содержимого ящика, но почти наверняка в нём больше ничего не было. Он протянул часы Кауперсмиту и сказал:
      — Как только наденете, эта штука сама не снимется, но мы разблокируем её в любой момент, когда захотите бросить. Вот и всё. Идите веселитесь. Но учтите, — добавил он, — я не имею в виду траханье, потому что записей этого у нас уже полно.
      — А что тогда? — спросил Кауперсмит, сбитый с толку.
      — Чёрт, старик! На ваш выбор. Водные лыжи, подводное плавание, сорвать банк в Монте-Карло. О чём вы мечтаете, когда всё плохо? Вы ведь мечтаете, да?
      — Ну, конечно, но… — Кауперсмит замялся, раздумывая. — Я всегда хотел поесть в «Ла Тур д'Аржан». И ещё, э-э, в Японии есть эта сумасшедшая ядовитая рыба…
      — Звучит неплохо, — сказал мужчина без энтузиазма. — Завтра вашу карту доставят вам в отель.
      — Да, но погодите минуту. В чём подвох?
      — Никакого подвоха, Тад, — раздражённо сказала Ширли. — Господи, что нужно, чтобы тебя убедить?
      — Ничего подобного со мной раньше не случалось. Должно быть что-то не так.
      — Никакого подвоха нет, — сказал мистер Моррис, — и мне надо заняться вашей картой.
      Кауперсмит обнаружил, что стоит.
      — Нет, погодите, — сказал он. — Как… как долго длится эта работа?
      Пожатие плеч.
      — Пока вам не надоест, полагаю.
      — А потом что?
      — Потом вы сдаёте свои записи. И берёте зарплату за последнюю неделю и идёте искать другую работу.
      — Записи?
      Кауперсмит посмотрел на запястье, куда машинально застегнул металлическую штуку.
      — Это что, магнитофон?
      — Я в эту часть не вникаю, — сказал мистер Моррис. — Я знаю только свою работу, и я её только что сделал. До свидания.

      И на этом всё. По настоянию Ширли Кауперсмит поселился в маленьком, но очень хорошем отеле на Верхнем Ист-Сайде, сходил в массажный салон, покатался на коньках в Рокфеллер-центре и встретился с Ширли за поздним напитком в греческом баре в Челси.
      — Хорошее начало, — сказала она. — Дальше ты сам. Есть планы?
      — Ну, — сказал он экспериментально, — думаю, я ещё успею на Марди Гра в Рио. И я слышал про сафари в Кению…
      — Путешествия, да. Почему бы и нет? — Она допила свой напиток. — Ну, будем на связи…
      — Нет, полегче, — сказал он. — Я кое-чего не понимаю.
      — Тебе незачем понимать. Просто наслаждайся.
      — Я пытался позвонить Мюррею, но он куда-то пропал…
      — И ты тоже пропадёшь, да? Слушай, — сказала она, — ты собираешься задать несколько, возможно, очень важных для тебя вопросов, но я знаю только свою работу.
      — Какую?
      — А вот это не твоё дело. Иди наслаждайся. Когда мистер Моррис захочет с тобой связаться, он свяжется. Нет. Не спрашивай, как он тебя найдёт. Он найдёт. Так что, доброй ночи.
      И вот, восемь потрясающих месяцев Тад Кауперсмит наслаждался. Он делал всё, что когда-либо хотел. Он попал на карнавал в Рио и попробовал суп из пальмовых сердечек в ресторане с видом на пляж Копакабана. Он катался на „Ракете" вокруг Ленинграда и осматривал Эрмитаж, объевшись свежей икрой. Цыганские скрипки в Сохо, отбивная из морского ушка на Рыбацкой пристани, выходные с обнажённым уединением в Биг-Суре, азартные игры по-крупному в Макао. Стюардессы первого класса на полудюжине авиакомпаний начали узнавать его и приветствовать на полудюжине языков. Ширли появилась однажды, в его номере в «Георге V», но только чтобы сказать, что он отлично справляется. В другой раз ему показалось, что он видел Мюррея, толкающего скутер в копенгагенском аэропорту, но он шёл в одну сторону, а Мюррей в другую, и у Кауперсмита не было способа сойти с движущегося транспортёра, чтобы его догнать. Он занялся мотогонками, пытался наслаждаться клавесином и, вопреки тому, что сказал Моррис, неоднократно и с энтузиазмом предавался сексу. Как раз ко времени второго случая гонореи он начал чувствовать, что хватит — пожалуй, хватит. И тут однажды утром зазвонил телефон.
      — Кауперсмит? — сказал жестяной голосок мистера Морриса, очень далеко. — Похоже, сейчас ты не очень-то веселишься. Ты готов бросить?
      Хотя удовольствие в последнее время было уже не совсем удовольствием, перспектива его потерять была очень уж болезненной.
      — Нет! — взвизгнул Кауперсмит. — Ты о чём? Чёрт, старик, ты бы видел девушку, с которой я только что… — Он оглянулся; он был один в большой постели. — В смысле, у меня свидание…
      — Нет, — прошептал маленький голос, — это недостаточно хорошо. Твой ЭИ падает уже три недели. Пока не ниже порога. Мы ещё можем вытянуть из тебя немного, но качество определённо упало, Кауперсмит, и с этим надо что-то делать.
      Обескураженный, Кауперсмит сел и свесил ноги с кровати.
      — Откуда ты знаешь о… что это, мой ЭИ?
      — Индекс эмоциональности? Ну, а ты как думал, старик? Мы постоянно отслеживаем продукт, и он просто не то, что нам нужно.
      — Да, — признал Кауперсмит. — Слушай, я только что проснулся и немного мутный, но… — Он встал с кровати, держа телефон, и сел в кресло у окна. Снаружи была площадь Гросвенор, с демонстрацией перед американским посольством, так что он понял, что находится в «Европе» в Лондоне.
      — Но что, Кауперсмит?
      — Но я что-нибудь придумаю. Погоди.
      К этому времени персонал отеля уже научился его ценить и понимать его вкусы, так что официант с этажа, предупреждённый входящим звонком, вносил его чёрный кофе по-американски с двумя большими стаканами свежего апельсинового сока. Кауперсмит отпил немного из одного и немного из другого и сказал:
      — Слушай, можешь дать мне идею, что ему нравится?
      — Кому?
      — Тому, кто за всё это платит.
      — Я не могу обсуждать наших клиентов, — сказал мистер Моррис. — Мне не велели.
      — Ну, можешь дать хоть какую-то идею?
      — Нет. Я не знаю, чем ты занимался; монитор этого не показывает. Он показывает, где ты и как ты себя чувствуешь. Вот и всё. Мы узнаем точно, чем ты занимался, только при разборе, когда они изучат записи. Я — никогда не узнаю. Не моё ведомство.
      — Ну, хоть какое-то представление, что им нравится?
      — В основном то, чего у них ещё не было.
      — Ха! — Кауперсмит лихорадочно думал. — Слушай, а как это? Кто-нибудь просто сидел и медитировал для вас?
      Пауза.
      — Ты имеешь в виду религиозную медитацию? Вроде какого-нибудь гуру?
      — Ну да. Или просто сидеть и думать, как, знаешь, Торо у Уолденского пруда.
      — Даю сорок восемь часов, — сказал мистер Моррис.
      — Или… ну, как насчёт подводного плавания? Опять. Врач сказал мне воздержаться немного, пока ухо не заживёт после Бермуд, но я слышал об этой классной штуке на Большом Барьерном рифе, и…
      — Кауперсмит, — сказал тоненький голосок, — ты знаешь, во сколько ты нам обходишься? Не считая пятисот в неделю наличными. Твои расходы в среднем превышали четыре тысячи восемьсот в неделю. От тебя нужно больше, чем подводная охота через пару недель. Ты должен показывать сегодня . И завтра. И каждый день. Всего хорошего.

      И Кауперсмит продолжал в том же духе. Медитация как-то не пошла после первого часа, так что он нанял нового консультанта по путешествиям, и какое-то время всё выглядело радужно. Или достаточно радужно. Может быть. Он прошёл с рюкзаком по горам Тринити и слетал в Неаполь, чтобы искупаться в Голубом гроте. Он ел кускус, пил аквавит и курил акапулько-голд — всё в их родной среде. Потом он проехал на муле через Монтану, слетал обратно в Неаполь, чтобы четыре часа полазать по развалинам Помпей, и заскочил в Париж — по ночным клубам, а на Вайкики — покататься на сёрфе…
      …Но пара падений на Даймонд-Хед заставили ухо болеть сильнее, а все ночные клубы были на одно лицо, разве что там, где шутили по-французски, он не понимал шуток. Он знал, что телефон зазвонит снова. Ему не нужна была маленькая машинка на запястье, чтобы понять, что он на дне. Он чувствовал себя на дне.
      И он принял решение и просто сидел в своём гостиничном номере, угрюмо ожидая. Он уже положил одиннадцать тысяч долларов на номерной счёт в Берне и выплатил все старые долги, и если всё кончено — значит, кончено.
      Но он не хотел, чтобы это кончилось.
      Чем больше он об этом думал, тем меньше хотел, чтобы это кончилось.
      В конце концов, это была самая лучшая работа в целом мире, и всё, что говорил о ней Мюррей, было правдой. Больше никаких метрдотелей, которые лебезят перед тобой? Больше никаких хорошеньких женщин, которых можно водить по клубам, на бега, в постель? Он заказал пару бутылок бренди и довёл себя до пьяных соплей, а на следующее утро это неизбежно обернулось пересохшим ртом, жжением в желудке и похмельем. Он сидел, упиваясь своим страданием в апартаментах за тысячу франков в день, дрожащий и обессиленный, едва шевелясь, чтобы заказать еду, и ещё выпивки, и ещё еды. Чем дольше он сидел, тем хуже себя чувствовал. И на следующий день. И на следующий. И…
      И к пятому дню, после почти недели сплошного угрюмого страдания, он понял, что телефон не звонил. Почему нет? Он ведь точно не наслаждался.
      Он не понимал почему, но когда до его сознания дошло, что это так, ему стало всё равно почему. Надежда вернулась. Волшебная денежная машина не выключилась! Так что он привёл себя в порядок. Оделся. Отмахнулся от официанта с этажа, от мажордома и от консьержа и вышел прогуляться — совершенно тусклой, неинтересной, неволнующей прогулкой по Елисейским полям до аркады Лидо. Он съел киш и выпил пива и заскочил на фильм. Это был старый фильм с Барброй Стрейзанд с французскими субтитрами; он его уже видел, и ему было всё равно. Фильм ему смертельно наскучил. Ему очень понравилось скучать.
      Но когда он вернулся в отель, на линии был Нью-Йорк.
      — За домашние удовольствия, — сказал маленький, далёкий голос мистера Морриса, — такие деньги не платят. Хочешь гамбургер из «Макдоналдса» — увольняйся и возвращайся.
      — У меня было чувство, что ты позвонишь, — признал Кауперсмит. — Что я могу сказать? С меня хватит радости. Это больше не весело.
      — Так увольняйся. Это было твоё второе предупреждение, а всего их три.
      — Ладно, — сказал Кауперсмит, переварив эту информацию. — Но скажи мне одну вещь. На прошлой неделе мне было действительно плохо; почему ты меня тогда не уволил?
      — На прошлой неделе? На прошлой неделе ты был великолепен. Я думал, ты знаешь: удовольствие — не единственное ощущение, которое им нравится.
      — Ты хочешь сказать, вы платите мне за страдание?
      — Один из наших лучших работников, — сказал голосок в ухе, — был с последней стадией рака желудка. Ему платили пять тысяч в неделю плюс полное медицинское обеспечение за каждую неделю, когда он не принимал обезболивающих.
      Это тоже не сразу уложилось в голове, и было тяжело, но Кауперсмит начал видеть надежду.
      — Ну, я не хочу заходить так далеко…
      — То, что ты делал на прошлой неделе, я бы сказал, уже достаточно далеко.
      — Тогда, может, я мог бы…
      — Конечно, — сказал мистер Моррис. — Приятно было поговорить. Третий страйк — выбывание.
      Последовали одни из самых угнетающих недель в жизни Кауперсмита. Не жалкие. По крайней мере, не стабильно жалкие. Он не мог даже день ото дня быть уверен, что достаточно вымотан, чтобы зарегистрировать приличное страдание на своём браслете, и это само по себе удручало. Он перепробовал всё, что мог придумать. Его осенило, и он быстро составил список всего, что откладывал, потому что это было ужасно: сходил к зубному, сделал клизму с барием, сделал татуировку. Это заняло три дня, и, честно оглядываясь на них, он должен был признать, что они не были особо плохими — просто дрянными. Он слетал в Вашингтон и провёл два дня на галерее Сената — просто скучно; через полчаса он перестал слышать, что говорят, и поймал себя на том, что дремлет. Он соединил вместе две стереосистемы и влил тридцать ватт кислотного рока в одно ухо, а Малера — в другое, и заработал только головную боль. Он придумывал предлоги, чтобы входить и выходить из аэропорта Кеннеди, с особым упором на таможенную очередь и стоянки такси, но через какое-то время даже это раздражение поутихло. Еда. Вспомнив, сколько удовольствия он получал от хорошей еды, он стал искать несварение и неудовольствие от плохой. Он съел хаггис в Глазго, слетал в Хитроу и пообедал студнем, поймал рейс до Парижа и позавтракал по-американски в Орли. Ничего не сработало как следует. Оказалось, что сделать себя несчастным труднее, чем найти радость, которая, в конце концов, продержалась почти год. Другое дело, что намеренное делание себя несчастным делало человека, ну, несчастным. Это был не тот образ жизни, который ему нравился. Он обнаружил, что двадцать чашек кофе в день, шестьдесят сигарет и максимум три часа сна дают ему постоянное чувство головной боли, от которого всё становилось раздражителем, но оборотной стороной было то, что всё было лишь раздражением — и не более. Он просто слишком устал, чтобы переживать. В отчаянии он вернулся в Штаты и зарылся в подпольную прессу, отвечая на все объявления, которые мог найти, о «наставлении», «дисциплине» и тому подобном, но это в основном привело к нему кучу агентов ФБР и почтовых инспекторов, а садо-мазо опыты были, по его мнению, в основном довольно дерьмовыми. Так что он не так уж удивился, когда меньше чем через пять недель после второго предупреждения телефон зазвонил снова. Он был на Вайкики, где набирался храбрости, чтобы снова попробовать разбередить ухо в прибое, и, честно говоря, был благодарен, что этого удалось избежать.
      — Третий раз — и удача, — сказал голосок. — Домой, домой на разбор.
      — Меня увольняют, да?
      — Ну, — рассудительно сказал далёкий мистер Моррис, — ты перестаёшь работать на нас, как только пройдёшь разбор. Но ты получаешь выходное пособие за год, что составляет, посмотрим, двадцать шесть тысяч.
      — Ух ты! — воскликнул Кауперсмит. А потом: — Э-э. Скажи. Это что, знаешь, просто чтобы меня подбодрить?
      — Нет, хотя всплеск был отличный. Нет, деньги настоящие. Ты просто должен сдать запись — и ты сам по себе.
      — Ну, — сказал Кауперсмит, беря телефон и выходя на веранду. — Ну, — сказал он, прощаясь с мечтой, — полагаю, вот и всё. Да? Я поймаю первый самолёт завтра…
      — Нет, — сказал мистер Моррис, — ты этого не сделаешь, ты поймаешь следующий самолёт прямо сейчас. Мы заказали тебе билеты; они будут на стойке, когда ты будешь выписываться. Что должно произойти через пятнадцать минут.
      И через пять минут после того, как он повесил трубку, коридорный из «Вайкики» уже стоял у двери, жаждая заполучить единственную потрёпанную сумку Кауперсмита. Мистер Моррис был очень основателен. У них не только был билет Кауперсмита на стойке, у них был конверт с двумя двадцатками и десятью однодолларовыми купюрами — на чаевые и разные мелочи. И у них также были инструкции насчёт его кредитной карты.
      — Мне очень жаль, — вежливо сказал клерк, — но с того момента, как вы оплатите счёт, ваша карта аннулируется. И мы должны её забрать. Это часть нашего договора с компанией…
      — Ну, хорошо, — сказал Кауперсмит. — Знаешь что. Я забыл заскочить в магазины за парой мелочей, так что дай мне карту на минутку, прежде чем я закончу рассчитываться.
      — Очень сожалею, — сказал клерк. — Вы уже рассчитались.
      И вот, когда всё было кончено, Кауперсмит провёл время в такси до аэропорта, думая о вещах, которые мог бы сделать, но не сделал. Он поднялся на борт самолёта в тумане пропущенных меню и непробованных вин и только резкий толчок стюардессы заставил его понять, что он не в той части самолёта.
      — Извините, — пробормотал он, позволяя увести себя в хвост. Он огляделся с некоторым изумлением. Он почти забыл, что в «Боинге-707» есть части, где люди сидят по трое в ряд.

      В Кеннеди его встретила Ширли.
      Он уставился на неё сквозь слипшиеся глаза. По солнцу был поздний вечер, но по его телесным часам — восемь утра после ночи, где сна было не больше, чем может получить человек, сидя в кресле между толстым водопроводчиком из группового тура и маленьким мальчиком, который попеременно то храпел, то скакал.
      — Повеселился? — спросила она, направляя его к «Бентли» с шофёром.
      — Ты знаешь лучше меня, — сказал он с горечью, пытаясь снять браслет с запястья и швырнуть его ей в ладонь. Жест не удался: браслет по-прежнему не открывался.
      — Тебе станет лучше, когда мы поедем, — сказала она. — У меня термос с кофе. Ехать около часа.
      — Знаю, знаю, — проворчал Кауперсмит, который, в конце концов, ездил по маршруту Кеннеди — Манхэттен бесчисленное количество раз. Но когда шофёр повернул направо там, где всегда был поворот налево, он понял, что не знает. Это не показалось важным, и он задремал, пока машина не остановилась, двери не открылись…
      — Вот твой парень, Морри.
      — Похоже, придётся нести его в дом.
      … и он открыл глаза и увидел мистера Морриса и шофёра, трясущих его.
      — Я сам, — сказал он с достоинством и, пройдя половину усыпанной гравием дорожки, оглянулся и сказал: — А где это мы, собственно?
      Портик с колоннами, увитые плющом стены — он не видел этого раньше.
      —Там, где тебя разберут, — сказала Ширли, останавливаясь у двери. — Пока, Тад.
      Он замялся.
      — Ты не зайдёшь? Я тебя ещё увижу?
      — Увидишь, — сказала она, похлопала его по спине и вернулась к машине.
      На него обрушился поток ощущений: вестибюль с лестницей, винтом уходящей вверх под огромной картиной в позолоченной раме, укутанной холстом. Библиотека со стеклянными шкафами, почти пустыми, со стульями под чехлами вокруг холодного и выметенного камина. Столовая, а за ней — закрытая дверь.
      — Он что, живёт здесь, кто бы он ни был? — спросил Кауперсмит, озираясь.
      Мистер Моррис вздохнул.
      — Нет никакого «он», — сказал он терпеливо. — Есть «они». Они здесь, некоторые из них… Это та часть, которую я ненавижу, — добавил он угрюмо.
      — Почему?
      — Ну, ты снова начнёшь задавать кучу вопросов. Вы все так делаете. И ты решишь, что сделал своё дело и теперь имеешь право знать. Так? И, может, в каком-то смысле имеешь, хотя это довольно бессмысленно… Как бы то ни было. Что мы сейчас делаем: мы забираем у тебя записи, и когда их набирается достаточно для отправки, мы их отправляем. Я не знаю точно куда. Я не знаю точно, что они с ними делают. Но это большой бизнес.
      — Большой бизнес?
      Заблуждения и ошибочные предположения раскалывались в мозгу Кауперсмита.
      — Ну, вроде телесети. То есть, я думаю, они их как бы транслируют, вроде телеспецвыпуска «Нэшнл Географик»: сенсорные впечатления со всего света, странные удовольствия аборигенов…
      — Я никогда, — сказал Кауперсмит уверенно, и тревоги разгоняли сон из его головы, — не слышал ничего подобного в эфире.
      — Нет. Не на этой планете, нет.
      Кауперсмит сглотнул, задыхаясь от тревоги — прежние уверенности разлетались вдребезги.
      — Ошибка, которую ты совершил, — сказал мистер Моррис сочувственно, — в том, что ты предположил, будто люди, нанявшие тебя, — человеческие существа. Они не человеческие. Нет. Ты бы так не подумал, если бы увидел одного. Они, э-э… Ну, они немного похожи на рыб, а немного на дьявола. Все красные, понимаешь. И не очень большие…
      — Но Мюррей сказал…
      — О, Господи, — сказал мистер Моррис, — откуда Мюррей мог знать? Если тебе от этого легче, когда его разбирали, он был так же удивлён, как ты. Это всех так пробирает.
      — Чертовски мило, — сказал Кауперсмит с горечью. — Теперь я агент иностранной державы. Не удивлюсь, если ФБР меня за это подберёт.
      — Я бы удивился, — сказал мистер Моррис. — Туда, иди.
      — Куда?
      — Туда. Через дверь.
      — Что мы там делаем? — потребовал Кауперсмит, дерзко, потому что единственной альтернативой был ужас.
      — Ты сдаёшь им запись, и на этом всё, — сказал мистер Моррис.
      Кауперсмит снова сглотнул, на этот раз задыхаясь от простой паники. Он пожалел, что машина уехала. И всё же, подумал он, они должны быть где-то на Лонг-Айленде. Может, Сэндс-Пойнт? Может, Патчог. И у него всё ещё было большинство из тех пятидесяти долларов, плюс то, что осталось в пальто, плюс, конечно, тот швейцарский счёт. Такси найдётся…
      — Ладно, — сказал он, дёргая браслет. — Давай покончим с этим, и я уберусь отсюда.
      — О, — сказал мистер Моррис раздражённо, — что ты делаешь? Это не запись. Это только монитор, чтобы мы могли знать, как у тебя дела и где ты. Запись ты сдаёшь там.
      И он открыл дверь за столовой.
      Двое в белом шагнули через порог. Они не улыбались. У них не было выражения — как у вышибал в салуне или ловцов собак.
      Комната за ними выглядела как операционная: яркие лампы над плоским белым столом. На полках по периметру комнаты выстроились в ряд прозрачные банки. Они были двух размеров:
      В больших (их было две) красные отвратительные твари беспокойно шевелились, глядя на Кауперсмита большими бледными глазами.
      В банках поменьше, которых было больше дюжины…
      Неужели плавающие в них объекты действительно были человеческими  головами? А вон та, рядом с более яркой из двух красных тварей, та голова с дикими рыжими бровями, — не очень ли она знакома?
      Было слишком поздно поворачивать; люди в белом схватили его, а мистер Моррис сказал из-за его спины, печально, снимая с себя ответственность:
      — Какую запись они могли бы получить лучше, чем ту, что у тебя в собственном мозгу?


      Перевод по сборнику PohlStars, 1984

 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"