Мы с Джеком Уильямсоном за эти годы написали в соавторстве восемь или девять романов. Я работал в соавторстве и с другими писателями, так что знаю, о чём говорю, когда заявляю: работать с Джеком — человеком мудрым и мягким — почти так же безболезненно, как вообще бывает писательство. Особенно писательство в соавторстве. И всё же бывают времена, когда наши интересы немного расходятся. Как во всяком писательстве, случается, что один из нас придумывает сцену или ситуацию, слишком заманчивую, чтобы её выбросить, но не вписывающуюся как следует в общий труд. Когда мы с Джеком писали наш роман «Дальняя звезда», каждый из нас придумал по такому вытесненному кусочку. У Джека это была прелестная последовательность, связанная с огромной горой под названием Нож в Небе. Эпизод, который он имел в виду, не вписался в роман, но он сделал из него рассказ для «Boy's Life». Мой — вот этот:
«We Purchased People». Есть темы, к которым я, похоже, возвращаюсь снова и снова. Я понимаю это, только обдумывая процесс задним числом, когда всё уже в прошлом; обычно я не осознаю этого, пока пишу. Одна из таких тем — перенаселение. Тема, на которой я сыграл по меньшей мере дважды в одном только этом сборнике. Другая — идея «одержимости». Она появляется не только в двух романах с Джеком Уильямсоном, «Дальняя звезда» и его продолжении «Стена вокруг звезды», но и в моём сольном романе «Чума питонов» (недавно переработанном и переизданном как «Демон в черепе») и в нескольких рассказах — включая этот. Почему эта тема так неизменно привлекает меня на протяжении десятилетий? У меня есть подозрение, что у этого есть психологическая основа. Интересно, не является ли она метафорой глубоко укоренённого страха перед манипуляцией извне, перед контролем со стороны внешних сил, которые подавляют нашу врождённую порядочность и здравый смысл… но, полагаю, я оставлю решение этого вопроса своему психоаналитику.
Третьего марта купленный человек по имени Уэйн Голден участвовал в торговых переговорах в Вашингтоне как представитель доминирующей расы звезды Грумбриджа. Взамен он предлагал лицензию на основные патенты устройства для превращения отходов ядерных электростанций в топливные элементы. Товар был хороший, с готовым рынком. Поскольку половина Айдахо уже пузырилась радиоактивными отходами, американцы рвались покупать, то он продал за кредит в сто миллионов долларов. На следующий день он вылетел в Испанию. Ему разрешили спать всю дорогу, растянувшись на двух креслах в первом классе «Конкорда», а пряжка ремня безопасности впивалась ему в бок. Пятого числа он истратил часть торгового кредита. Купил пятнадцать картин Пикассо маслом, видеозапись фламенко и клавесин пятнадцатого века — позолоченный, с резными ножками. Он распорядился, чтобы их предохранили от порчи, упаковали и отправили под таможенным надзором в Орландо, Флорида, после чего предметы должны были стартовать с мыса Кеннеди в космическое путешествие, которое займёт больше двенадцати тысяч лет. Грумбриджцы не спешили и мыслили масштабно. Сама ракета-носитель «Сатурн-5» стоила одиннадцать миллионов долларов. Это не имело значения. На кредитном балансе Грумбриджа оставалось ещё полно денег. Пятого числа Голден вернулся в Соединённые Штаты, успел на пересадку в аэропорту Логан в Бостоне и раньше времени прибыл в свой домашний питомник в Чикаго — и получил восемьдесят пять минут свободы.
Я точно знал, что делать со своими восемьюдесятью пятью минутами. Я всегда знаю. Видите ли, когда работаешь на людей, которым принадлежишь, выбора у тебя нет, но до определённого предела ты можешь думать что угодно. Эта штука у тебя в голове управляет только тобой. Она тебя не меняет — или, во всяком случае, я так думаю. (А узнал бы я, если бы меня изменили?)
Мои хозяева никогда мне не лгут. Никогда. Не думаю, что они вообще знают, что такое ложь. Если бы мне когда-нибудь понадобилось доказательство, что они не люди, этого хватило бы с лихвой — даже если бы я не знал, что они живут в восьмидесяти шести зиллионах миль отсюда, возле какой-то звезды, которую я даже не вижу. Они мало что мне говорят, но не лгут.
То, что они никогда не лгут, заставляет задуматься, какие они. Я не о внешности. Я как-то посмотрел это в библиотеке, когда у меня выдалось пару часов свободного времени. Не помню где, может, в Париже, в Национальной библиотеке, — во всяком случае, я не мог прочесть, что написано в книгах. Но я видел фотографии и голограммы. Внешность моих хозяев я помню, будь спокоен. Господи. Альтеирианцы выглядят отчасти как пауки, а сириане — немного как крабы. Но эти ребята со звезды Грумбридж, парень, это что-то другое. Я долго чувствовал себя плохо из-за того, что меня продали чему-то, что выглядело как скопление личинок на открытой ране — сильнее, чем что-либо другое. С другой стороны, они за все эти мили отсюда, и всё, что у меня с ними общего, — это принимать их команды по сверхбыстрому радио и делать то, что велят. Никаких прикосновений и прочего. Так какая разница, как они выглядят?
Но что за странное создание никогда не лжёт, не меняет решения и держит слово? Они не машины, я знаю, но, может, они думают, что это я — нечто вроде машины. Ты бы не стал утруждать себя ложью машине, верно? Не стал бы давать ей обещаний. И услуг бы ей не оказывал — а они мне никаких услуг не оказывают. Они не говорят, что я получаю восемьдесят пять минут отдыха потому, что сделал что-то, что им понравилось, или потому, что хотят меня задобрить ради чего-то. Всё вместе взятое — глупость. Чего им хотеть? Я ведь всё равно не выбираю. Никогда. Так что они не лгут, не угрожают, не подкупают, не награждают.
Но по какой-то причине они иногда дают мне минуты, часы или дни отдыха, и на этот раз у меня было восемьдесят пять минут. Я, как всегда, сразу начал их использовать. Первым делом я проверил на стойке питомника, где Кэролин. Клерк-локатор — он не купленный, он работает за зарплату и обращается с нами как с дерьмом — уже меня знает.
— О, чёрт, Уэйн, парень, — сказал он с той поддельной симпатией и лживой дружелюбностью, от которой мне хочется его убить, — ты только что разминулся с дамочкой. Видел её, дай вспомнить, в среду, что ли? Но она уехала.
— Куда? — спросил я.
Он повозил карточки по панели локатора — знает, что у меня всегда мало времени, и потому тратит его мне назло — и сказал:
— Не-а, её нет на моей панели. Слушай, интересно. Она была с той компанией, что уехала в Пекин? Или это была другая толстушка с большими сиськами?
Я не стал его убивать. Если её не было на панели, значит, она была вне зоны восьмидесятипятиминутной транспортной доступности, и мои восемьдесят пять минут — семьдесят девять минут — не приблизили бы меня к ней.
Я пошёл в мужскую комнату, быстро передёрнул и вышел на мерзкий, кусачий мартовский чикагский ветер, чтобы истратить свои семьдесят девять минут. Семьдесят одна минута. Рядом с питомником есть славный мексиканский ресторанчик, в паре кварталов, за Огайо. Там меня знают. Им всё равно, кто я. Может, им плевать на латунную пластину у меня в голове: они считают, что люди с других звёзд делают для мира много хорошего. Или просто любят мои чаевые. (Что ещё мне делать с деньгами, которые я получаю?) Я сунул голову внутрь, свистнул Терри, бармену, и сказал:
— Как обычно. Вернусь через десять минут.
Потом я дошёл до Мичигана, купил чистую рубашку и переоделся в неё, бросив вонючую старую. Шестьдесят шесть минут. В аптеке на углу я прихватил пару порнографических книжонок и сунул их в карманы, купил сигарет, наклонился и поцеловал руку кассирше — она была стройная, светлокожая и хорошо пахла, — оставив её ошарашенной, и вернулся в ресторан как раз тогда, когда Алисия, официантка, ставила на мой стол гаспачо и две бутылки пива. Пятьдесят девять минут. Я уселся наслаждаться своим временем. Я курил, ел, пил пиво, курил между кусками, пил между затяжками. Ты правда ждёшь чего-то такого, когда работаешь и не сам себе хозяин. Я не говорю, что нам не дают есть, когда мы работаем. Конечно, дают, но мы не выбираем, что едим и где. Заливай топливо в машину, поддерживай её в работе. Так что я доел гуакамоле и отправил Алисию за добавкой, когда она принесла шоколадный торт и американский кофе, и ел торт и гуакамоле попеременно, вилку за вилкой. Восемнадцать минут.
Если бы у меня было чуть больше времени, я бы передёрнул ещё раз, но его не было, так что я оплатил счёт, дал всем чаевые и вышел из ресторана. Я дошёл до квартала, где был питомник, с запасом минуты в две. У обочины стройная женщина в меховой куртке и брючном костюме выгуливала шотландского терьера, удаляясь от меня. Я подошёл сзади и сказал:
— Дам пятьдесят долларов за поцелуй.
Она обернулась. Ей было все шестьдесят, но ничего, честно говоря, так что я поцеловал её и отдал пятьдесят долларов. Ноль минут, и я как раз успел войти в питомник, когда почувствовал покалывание в лбу, и мои хозяева снова взяли верх.
В следующие семь мартовских дней Уэйн Голден побывал в Карачи, Сринагаре и Бьютте, штат Монтана, по делам грумбриджцев. Он выполнил тридцать два порученных задания. Совершенно неожиданно ему дали тысячу минут свободы.
Помню, я тогда был в Покателло, штат Айдахо, или в каком-то таком месте. Мне пришлось отправить телекс клерку-локатору в Чикаго — этому педику — чтобы спросить о Кэролин. Он тянул с ответом, как я и предполагал. Я немного побродил, дожидаясь ответа. Все вокруг были весёлые, улыбались. Шли сквозь мелкий, мокрый снег и мне улыбались тоже — будто им плевать, что я купленный. А ведь прекрасно видели золотой овал у меня на лбу, которым хозяева говорят мне, что делать. Потом пришло сообщение из Чикаго: «Извини, Уэйн, детка, но Кэролин нет на моей панели. Найдёшь её — дай ей разок от меня».
Ну что ж. Ладно. У меня полно карманных денег, так что я снял номер в отеле. Посыльный принёс мне бутылку шотландского и льда, довольно быстро, потому что знал, почему я спешу, и что за скорость дам на чай. Когда я спросил про шлюх, он предложил любую, какую захочу. Я сказал: белую, стройную, с красивой задницей. Это первое, что я заметил в Кэролин. Для меня это особенное. Та девочка в Нью-Брансуике, как её звали — Рэйчел — ей было всего девять, но такая жопа, что не верится.
Я помылся и надел чистое. Хозяева тебе на такое времени не отводят. Часто я воняю. Часто я едва не мочусь в штаны, потому что они не дают мне сходить, когда поджимает. Раз или два я просто не смог сдержаться, терпел сколько мог, и, боже, чувствуешь себя мерзко, когда это случается. Хуже всего было, когда меня послали на какой-то симпозиум в России, место с названием вроде Академгородок. Вроде бы про то, как происходят ядерные взрывы. Я в таком вообще ничего не понимаю, и к тому же я немного запутался, потому что думал, что это одно из тех дел, которые звездные люди для нас сделали — придумали способ, чтобы разным странам больше не нужно было иметь ядерное оружие, бомбы, войны и всё такое. Но они имели в виду не это. Они имели в виду взрывы в ядре галактики. Астрономические штуки. Как раз когда какой-то тип по имени Айзенк рассказывал, как ФГ-протуберанец и ЭМК-протуберанец, что бы это ни было, на самом деле часть расширяющейся пульсирующей сферы, что бы это ни значило, я наложил в штаны. Я знал, что так будет. Я пытался сказать грумбриджцам об этом. Они не стали слушать. Потом секретарь сессии спустился по проходу и заорал мне в ухо, будто мои хозяева глухие или тупые, что им придётся меня отсюда вывести, пожалуйста, по причинам, касающимся комфорта и гигиены остальных участников. Я думал, они разозлятся, потому что это значило, что они пропустят часть конференции, которая им интересна. Но они ничего мне не сделали. А впрочем — что они могли мне сделать? Хуже, чем обычно? Иначе, чем всегда? Они делают со мной что хотят. И будут делать дальше.
Свежий после душа, в свободной рубашке и брюках чинос, я включил телевизор и налил разбавленного виски. Не хотелось быть всё ещё пьяным, когда моя тысяча минут кончится. По всем каналам шла специальная программа — что-то в честь договора между ООН и какими-то звёздным народами: сирианами и капелланцами, кажется. Все были очень счастливы, потому что теперь Земля купила какие-то сельскохозяйственные и химические сведения, и скоро еды будет больше, чем мы сможем съесть. Как мы обязаны звездным людям, говорил генеральный секретарь ООН на английском с бразильским акцентом. Мы можем рассчитывать на их мудрое руководство, которое поможет Земле пережить её бесчисленные кризисы и проблемы, и все мы должны быть очень счастливы.
Но я не был счастлив, даже со стаканом «Джона Бегга» и шлюхой на подходе, потому что мне на самом деле хотелось Кэролин.
Кэролин тоже была купленным человеком. Я видел её, если посчитать, раз двадцать. Обычно не тогда, когда кто-то из нас был на свободе. Почти ни разу, когда мы оба были свободны. Это было вроде как влюбиться по открыткам, только иногда мы оказывались физически рядом, даже касались друг друга. И раз или два мы ненадолго были не только вместе, но и вне контроля. Однажды у нас было минут восемь в Бухаресте, после возвращения с большой ГЭС у Железных Ворот. Это был рекорд, на тот момент. А так — только пересекались на службе: видели друг друга и ничего не могли поделать. Или один из нас был свободен и находил другого. Когда так случалось, тот, кто был свободен, мог говорить и даже касаться другого — так, чтобы не мешать тому, что другой делал. Тот, кто работал, не мог ничего делать активно, но мог слышать или чувствовать. Мы оба были предельно осторожны, чтобы не помешать настоящей работе. Не знаю, что было бы, если бы мы помешали. Может, ничего? Но мы не хотели рисковать, хотя иногда это было искушение, которому я почти не мог противостоять. Один раз, когда я был свободен и нашёл Кэролин — она работала, но ничего активного не делала, просто стояла у выхода 51 авиакомпании TWA в аэропорту Сент-Луиса. Она ждала, когда кто-то приедет. Мне очень хотелось её поцеловать. Я с ней заговорил. Погладил её, ну, знаешь, держа плащ на руке, чтобы проходящие мимо люди ничего не заметили или хотя бы не заметили ничего особенного. Я говорил ей вещи, которые хотел, чтобы она услышала. Но больше всего я хотел её поцеловать, и боялся. Поцеловать её в губы означало бы заслонить ей глаза собой. Я не думал, что хочу так рисковать. Это могло означать, что она не увидит того, кого должна была там встретить. А это оказался полицейский из Ганы, приехавший обсудить продажу нескольких политических заключённых грумбриджцам. Я был там, когда он спустился по трапу, но не мог остаться и посмотреть, не будет ли она случайно свободна после завершения переговоров с ним, потому что моё время как раз закончилось.
Но тогда мне выпало три часа рядом с ней. Печально, странно — и я не отдал бы их ни за что. Я знал, что она может слышать и чувствовать всё, даже если не может ответить. Даже когда хозяева тобой управляют, маленькая личная часть тебя остаётся живой. Я говорил с этой её частью. Я говорил ей, как сильно хочу, чтобы мы могли целоваться, лечь в постель, быть друг с другом. Ох, чёрт. Я даже сказал, что люблю её и хочу на ней жениться, хотя мы оба прекрасно знаем, что такого шанса никогда не будет. Нас не отправляют на пенсию и не увольняют; мы — собственность.
Как бы то ни было, я оставался с ней так долго, как мог. Потом за это поплатился. Яйца болели, будто по ним топтались, изнанка трусов мокрая и холодная. И я никак, никоим образом не мог с этим ничего сделать, даже подрочить, до следующего свободного времени. А оно выпало через три недели. В Швейцарии, чёрт возьми. Не в сезон. В отеле никого, кроме официантов, посыльных и пары старух, которые смотрели на золотой овал у меня на лбу так, будто от него плохо пахнет.
Страшно и сладко — любить без надежды. Я делал вид, что надежда есть всегда. Каждый кусочек свободы, что я получал, я пытался её найти. За нами довольно внимательно следят, за всеми двумя-тремя сотнями тысяч купленных людей, работающих на какую-нибудь чокнутую кучку ползучих гадов или газообразных призраков, которые купили нас, чтобы мы были их удалённым доступом на планете, которую они сами никогда не смогут посетить. Кэролин и я принадлежали одной и той же кучке, и в этом были свои плюсы и свои минусы. Плюс был в том, что был шанс, что однажды мы окажемся свободны одновременно на довольно долгий срок. Так и случилось. Не знаю почему. На планете Грумбриджа меняются смены, или у них праздник, или что-то такое. Но время от времени выдавался целый день, может, неделя, когда никто из грумбриджцев вообще ничего не делал, и все мы сразу были свободны.
Минус был в том, что им почти никогда не требовалось больше одного из нас в одном месте. Так что Кэролин и я не так уж часто сталкивались. А когда я был свободен довольно долго, уходила большая часть этого времени, чтобы её найти, и к тому моменту, как я находил, она была уже на другом конце мира. Никак не успеть туда и обратно к дежурству. Мне так сильно хотелось её трахнуть, но мы до этого так и не добрались и, может, никогда не доберёмся. Я даже ни разу не успел спросить, за что её вообще приговорили. Я на самом деле её не знал. Знал лишь, что люблю.
Когда посыльный явился с моей девочкой, я был приятно навеселе, задрав ноги на телевизор, где играли «Рейнджеры». Она не очень-то была похожа на шлюху. На ней были брюки с заниженной талией, грудь больше, чем мне нравится, но с тем красивым изгибом талии и спины к бёдрам, который я люблю. Её звали Никки. Посыльный взял мои деньги, отложил пять себе, остальное передал ей и исчез, ухмыляясь. Что тут смешного? Он знал, кто я, — пластина у меня в голове ему это сказала, — но ему всё равно было смешно.
— Хочешь, чтобы я сняла одежду? — У неё был хорошенький, задыхающийся голосок, длинные рыжие волосы и милое, широкое, дружелюбное лицо.
— Давай, — сказал я.
Она скинула сандалии. Ноги у неё были чистые, чуть вдавленные там, где были ремешки. Выскользнула из брюк и сложила их на спинку стандартного кресла «Конрад Хилтон», сняла блузку и сложила её, сняла кулон через голову и положила его на блузку — остались красный кружевной лифчик и красные бикини. Потом откинула одеяло, забралась в постель, села, расстегнула лифчик, уютно устроилась, выкинула трусики с краю кровати и натянула на себя одеяло.
— В любое время, милый, — сказала она.
Но я её не трахнул. Я даже не лёг с ней в постель, не под одеяло. Я выпил ещё шотландского, и оно вместе с усталостью вырубило меня, а когда я проснулся, был уже день, и она обчистила мой бумажник. Оставалось семьдесят одна минута. Я оплатил счёт чеком и уговорил их дать мне сдачу на проезд. Потом направился обратно в питомник. Всё, что я получил, — чистую одежду и похмелье. Думаю, я её немного напугал. Все знают, как мы, купленные, оказались в продаже. И, может, не до конца верят, что мы не выкинем чего-нибудь плохого снова. Откуда им знать, насколько надёжно хозяева нас от этого удерживают? Но лучше бы она не крала мои деньги.
Общие стратегии и цели звёздных людей — в особенности тех, что со звезды Грумбриджа, которые и были его хозяевами, — оставались для купленного человека по имени Уэйн Голден неясными. Что они делали, понять было нетрудно. Весь мир знал, что звёздные люди установили быструю радиосвязь с людьми Земли и что для ведения своих дел на Земле они купили тела нескольких осуждённых преступников, вставив в них тахионные сверхбыстрые радио-приёмопередатчики. А вот зачем они делали то, что делали, — это понять было труднее.
Предметы искусства они ценили и покупали. Кое-какие редкие растения и цветы покупали и замораживали при температуре жидкого гелия. Кое-какие полезные вещи покупали. Каждые несколько месяцев с мыса Мерритт-Айленд, чуть севернее Канаверала, с рёвом уходила очередная ракета, и очередной груз отправлялся к звезде Грумбриджа в путешествие на двенадцать тысяч лет. Другие ракеты, к другим звёздам, населённым другими расами галактического братства, летели быстрее — или дольше, — но ни один из сроков не был достаточно коротким для тех звёздных людей, что делали покупки, чтобы прилететь на Землю и посмотреть, что они купили. Расстояния были слишком огромны.
Больше всего денег они тратили на ракеты. И, ясное дело, на людей, которых покупали и в которых пересаживали свои тахионные приёмопередатчики. Каждая ракета стоила не меньше десяти миллионов долларов. Обычная цена за здорового самца-параноика, способного на три и больше десятилетий полезной работы, была в сотнях тысяч долларов, а покупали они их дюжинами.
Все остальное, что они покупали, — записанные симфонии и могильные статуэтки ранних египетских династий, цветущие орхидеи и Ван Гогов — стоило лишь доли процента от того, что они тратили на людей и перевозку. Денег у них, ясное дело, было полно. Каждая звёздная раса продавала лицензии на свои технологии. Все они получали торговые кредиты от каждого правительства на Земле за услуги по улаживанию споров и предотвращению войн. И всё же Уэйну Голдену — насколько он вообще был способен судить о том, как его хозяева ведут дела, — это казалось довольно накладным способом вести бизнес, хотя его, как и любого другого купленного человека, ясное дело, по таким вопросам никогда не спрашивали.
К концу весны он мотался уже много недель без отдыха. Он выполнил шестьдесят восемь заданий, больших и малых. Ничего в эти восемьдесят семь дней не было сколько-нибудь примечательного, кроме того, что однажды в мае, когда он наблюдал беспорядки на площади Согласия из окна американского посольства в интересах своих хозяев, в его комнату вошла девушка по имени Кэролин. Она прошептала ему что-то на ухо, попыталась — безуспешно — подрочить ему, пока атташе по связям не было в комнате, пробыла всего минут сорок и ушла, тихо всхлипывая. Он даже голову не мог повернуть, чтобы посмотреть ей вслед.
А шестого июня купленного человека по имени Уэйн Голден вернули в питомник в Далласе и дали бессрочный отпуск — с правом отзыва в течение пятидесяти минут.
Господи Иисусе, ничего подобного со мной прежде не случалось! Это было как если бы начальник тюрьмы вошёл в камеру смертников с помилованием в последнюю минуту! Я едва мог поверить.
Но я не стал раздумывать и сразу начал действовать. Я выяснил по панели локатора, где Кэролин видели в последний раз, и улетел из Далласа, обкурившись «Панама Ред», пил шампанское так быстро, как только стюардессы успевали его приносить, по пути в Колорадо.
Но Кэролин я там не нашёл.
Я искал её по улицам Денвера — и её там не было. По телефону я узнал, что её отправили в Рантул, штат Иллинойс. Я тут же уехал. Проверил в аэропорту Канзас-Сити, где пересаживался, — а она уже уехала из Иллинойса. Наверное — но они не были уверены, они думали — в Нью-Йоркский округ. Я бросил трубку, вскочил в самолёт, взял напрокат машину в Ньюарке и покатил по платной дороге в Гарден-Стейт, разглядывая каждую машину, которую обгонял, — не красная ли «Вольво», на которой, как они думали, она могла ездить, — останавливаясь в каждой второй забегаловке «Говард Джонсон» спросить, не видели ли они девушку с короткими чёрными волосами, карими глазами, вздёрнутым носом и, ах да, золотым овалом на лбу.
Я вспомнил, что именно в Нью-Джерси я впервые влип. Там была девятнадцатилетняя кассирша кинотеатра в Парамусе, она была у меня первой. Я подцепил её после ночного сеанса. И я показал ей. Но она мне совсем не подходила — слишком взрослая, а я слишком уж искушённый. Мне не очень понравилось, когда она умерла.
После этого я какое-то время боялся, смотрел теленовости каждый вечер, дважды, в шесть и в одиннадцать, и не проходил мимо газетного киоска, не проглядев все заголовки в газетах, пока не прошло пару месяцев. Потом я как следует обдумал, чего на самом деле хочу. Девочка должна быть совсем юной. И девственницей, но это еще поди угадай.
Я просидел в закусочной в Перт-Амбое целых три дня, наблюдая, как дети выходят из приходской школы, прежде чем нашёл вторую. Это заняло время. Первая, которая выглядела подходяще, оказалась из тех, кто ездит на автобусе; вторая ходила пешком, но с ней шла сестра из старшей школы. Третья шла домой одна. Был декабрь, дни уже темнели рано, и в ту пятницу она пошла домой, но домой не дошла. Я никогда не трогал их сексуально, нет. В смысле, в каком-то смысле я всё ещё вроде как девственник. Мне не этого хотелось, я просто хотел видеть, как они умирают. Когда меня на предварительном слушании спросили, понимаю ли я разницу между добром и злом, я не знал, что им ответить. Я знал, что для них это плохо. Но для меня это не было злом, это было то, чего я хотел.
Так вот, еду я по Паркуэй и чувствуя себя подавленным из-за Кэролин, и замечаю, где нахожусь. И я свернул на 35-е шоссе и вернулся назад. Я проехал мимо к школы к лесному складу, где я оставил ту девочку. Остановился, заглушил мотор, осмотрелся. Повезло, сейчас было другое время года, и всё выглядело немного иначе. Они навалили штабель двухдюймовых досок на то место, где я её оставил. Но в мыслях я видел всё так, как было тогда. Тёмно-серое небо. Огни проезжающих машин. Я слышал то маленькое жужжание у неё в горле, когда она пыталась кричать под моими пальцами. Посмотрим. Это было, о, господи, девять лет назад.
И не тронь я её тогда, ей было бы сейчас лет двадцать. Трахалась бы со всеми мальчишками. Наверняка на наркоте. Может, залетела бы или вышла замуж. Если посмотреть с определённой стороны, я избавил её от этой грязной, жалкой жизни — менструаций, рук и рта мальчишек на ней, всего этого...
Голова начала болеть. Это одна из тех вещей, которые делает пластина у тебя в голове: она не даёт тебе слишком глубоко зарываться в то, что ты делал в прежние дни, потому что это слишком больно. Так что я завёл машину и уехал, а вскоре боль прошла.
О Кэролин я, знаешь, так никогда не думаю.
Ту девочку они на меня так и не повесили. Та, за которую меня взяли, была медсестра в Лонг-Бранче, на стоянке. И это была ошибка. Она была такая маленькая, и поверх формы у неё был свитер. Я не понял, что она взрослая, пока не стало слишком поздно. Я очень разозлился из-за этого. В каком-то смысле я не расстроился, когда меня поймали, потому что я стал очень неосторожен. Но я по-настоящему ненавидел то отделение в Марлборо, куда меня упекли. Семь. Господи, семь лет. Вставай утром, пей своё розовое лекарство из бумажного стаканчика. Заправляй постель и делай свою работу — моя была подметать в отделениях для недержащих, и от запахов и зрелищ тебя выворачивало.
Через какое-то время мне разрешили смотреть телевизор и даже читать газеты, и когда Альтеирианцы вышли на первую связь с Землёй, мне стало интересно, а когда они начали покупать криминально невменяемых, чтобы те были их доверенными лицами, я захотел, чтобы они купили меня. Что угодно, я хотел чего угодно, лишь бы выбраться из того места, даже если бы для этого мне пришлось позволить им вставить коробку мне в голову и больше никогда не жить нормальной жизнью.
Но люди с Альтаира не стали меня покупать. По какой-то причине они брали только черных. Потом по сверхбыстрому радио начали появляться другие, и тоже заключать сделки. И всё равно ни один из них не хотел меня. Те, с Проциона, любили молодых женщин, мужчину бы никогда не купили. Кажется, кто-то говорил, что у них там только один пол. Все эти чудаки так или иначе со странностями. Металлические, или газообразные, или желеобразные, или с твёрдым панцирем. Какие угодно. И у всех дурацкие привычки: например, если ты из компании с Канопуса, то никогда не ешь рыбу.
По-моему, они отвратительны, и я правда не знаю, зачем США вообще с ними связались. Но китайцы связались, и русские связались, и, видимо, мы просто не могли остаться в стороне. Полагаю, особого вреда не было. Войны не было, и они во многом помогли нам всё расчистить. Мне это точно не повредило. Люди с Грумбриджа вышли на рынок довольно поздно, и большинство хороших здоровых преступников уже разобрали; они покупали кого угодно. Они купили меня. Мы тяжёлый народец, мы, грумбриджцы, и мне действительно интересно, за что взяли Кэролин.
Я проехал всю дорогу вниз по побережью. Эсбери-Парк, Брайэлл, Атлантик-Сити, до самого Кейп-Мэя, звоня назад клерку-локатору, и так её и не нашёл.
Одно я знал точно: всё, что я терял, — это её оболочка, потому что она работала. Я мог бы получить поцелуй или пощупать — и не больше. Но я всё равно хотел её найти. Ради одного шанса. Сколько раз тебе дают бессрочный отпуск? Если бы я смог её найти и остаться с ней, рано или поздно она тоже была бы свободна. Даже если бы всего на два часа. Даже на тридцать минут.
И тут средь бела дня, как раз когда я регистрировался в мотеле возле военной базы, где девчонки солдат стояли в очереди к окошку кассы, чтобы их парни успели к побудке, мне пришёл вызов: явиться в питомник в Филадельфии. Срочно.
К тому времени я уже сходил с ума от недосыпа, но гнал эту «Герцевскую» колымагу как «Мазерати», потому что срочно значит срочно. Я бросил машину и расписался в питомнике, чувствуя, как колотится сердце и как саднит во рту от усталости, и с болью оттого, что упустил свой лучший шанс по-настоящему быть с Кэролин.
— Чего они хотят? — спросил я клерка-локатора.
— Заходи внутрь, — сказал он с мерзкой усмешкой. Все клерки-локаторы обращаются с нами одинаково, по всему миру. — Она тебе скажет.
Не зная, кто такая «она», я открыл дверь, вошёл — и там была Кэролин.
— Привет, Уэйн, — сказала она.
— Привет, Кэролин, — сказал я.
Я понятия не имел, что делать. Она не дала мне никакого знака. Просто сидела. И тут мне пришло в голову удивиться тому, что на ней было мало одежды — короткая ночная рубашка и ничего под ней. И сидела она на разобранной постели. Казалось бы, если учесть всё, особенно то, какого рода были мои мысли о Кэролин, я должен был мгновенно принять это как личный подарок от Бога — воплощение американской мечты любого парня. Но не принял. И дело было не в усталости. Дело было в Кэролин. В выражении её лица — ни приглашающего, ни любящего, даже не того сдержанно-оценивающего взгляда, какой бывает у девушки в баре для одиночек. А особенно — не счастливого.
— Дело в том, Уэйн, — сказала она, — что нам теперь положено лечь в постель. Так что снимай одежду, а?
Иногда я могу выйти из себя и посмотреть на себя со стороны, и даже когда это что-то ужасное или грустное, я вижу в этом смешное; так было, когда я сделал ту девочку в Эдисон-Тауншип, потому что мать зашила её школьное платье. Я и правда смеялся, когда сказал:
— Кэролин, в чём дело?
— Ну, — сказала она, — они хотят, чтобы мы потрахались, Уэйн. Ну, знаешь. Люди с Грумбриджа. Им стало интересно, что люди делают друг с другом, и они хотят вроде как посмотреть.
Я начал было спрашивать, почему именно мы, но не пришлось; я и сам видел, что мы с Кэролин только об этом и думали, и нашим хозяевам стало любопытно. Мне это не очень понравилось. Не то чтобы очень; вообще-то в каком-то смысле я это ненавидел, но это было намного лучше, чем ничего, так что я сказал:
— Да что ты, детка, это же здорово! — почти искренне, пытаясь её уговорить, подсаживаясь к ней и обнимая её. И тут она сказала:
— Только нам придётся подождать, Уэйн. Они хотят это сделать. Не мы.
— В смысле, подождать? Чего подождать?
Она пожала плечами под моей рукой.
— Ты хочешь сказать, — спросил я, — что нас к ним подключат? Как будто они будут делать это нашими телами?
Она прижалась ко мне.
— Мне так сказали, Уэйн. Это может произойти в любую минуту.
Я оттолкнул её.
— Детка, — сказал я, почти плача, — всё это время я хотел... Господи, Кэролин! Я имею в виду, дело не просто в том, что я хотел лечь с тобой в постель. Я имею в виду...
— Прости, — заплакала она, крупные слёзы на лице.
— Это подло! — крикнул я. Голова у меня раскалывалась, так я был взбешён. — Это нечестно! Я не собираюсь это терпеть. Они не имеют никакого права!
Но они имели, конечно, они имели полное право; они купили нас и заплатили за нас, и потому мы принадлежали им. Я это знал. Просто не хотел принимать — даже признавая то, что знал. Мысль о том, чтобы трахнуть Кэролин, перевернулась с ног на голову. Это было не то, чего я отчаянно хотел, а то, чего я избегал бы любой ценой. Если это означало позволить им лапать её моими руками, целовать её моим ртом, заливать её моими соками; это было как худший вид изнасилования, хуже всего, что я когда-либо делал, — нас обоих насиловали разом. И тут...
И тут я почувствовал это жжение во лбу, когда они взяли верх. Я даже крикнуть не мог. Мне оставалось только сидеть там, внутри своей головы, уже не владея ни одной мышцей, пока те уроды, которым я принадлежал, делали с Кэролин моим телом всякие вещи, и я даже плакать не мог.
После завершения запланированной серии экспериментальных процедур, которые были должным образом запротоколированы, купленный человек по имени Кэролин Шёрнер более не подлежала восстановлению. Были сделаны соответствующие записи. Отдел пробации и внешней службы исправительного учреждения для женщин в Мидвилле был уведомлён, что она перестала быть живой. Была инициирована заявка на покупку замены, и её счёт был закрыт.
Купленный человек по имени Уэйн Голден был направлен на обычные обязанности, которые он исполнял нормально, пока находился под контролем. Было обнаружено, что при снятии контроля он становится разрушительным — как по отношению к другим, так и к себе. Было выдвинуто предположение, что то сексуальное поведение, которое было установлено как его норма — уничтожение сексуального партнёра, — возможно, не подходило к условиям, сложившимся на момент экспериментальных процедур. В ближайшем будущем будут проведены дальнейшие эксперименты с иными процедурами и другими партнёрами. Тем временем Уэйн Голден продолжает функционировать с нормальной эффективностью при условии, что контроль не снимается, и, по-видимому, будет делать это неограниченно долго.
Перевод по сборнику PohlStars, 1984
Послесловие
Что заставляет меня писать научную фантастику — так это то, что она самая протеевская из всех литератур. Я не знаю ни одного писателя, который использовал бы все её инструменты, не говоря уже о том, чтобы овладеть ими всеми. Для этого потребовалась бы сверхчеловеческая командная работа со всеми знаниями и всеми навыками, которые человечество приобрело со времён австралопитеков, — ведь настоящий рассказ рассматривает не только события и людей, но и процессы, и причинно-следственные связи. Скажем проще: настоящий фантастический рассказ не только говорит тебе, что происходит и с кем это происходит, — он говорит тебе, почему.
Первый контакт, например, — это явно вероятное событие где-то в будущем человечества. Писатели-фантасты давно его рассматривают. Герберт Уэллс сказал нам, что суть первого контакта может быть в нашествии и эксплуатации (в «Войне миров»), исходя из вполне разумного допущения: раз уж так обычно бывало в земных делах, то и в межпланетных, скорее всего, будет так же. Мюррей Лейнстер, Хэл Клемент и ещё сотня других писателей развили это допущение и исследовали конкретные области, которые в нём содержатся, — умело, информативно и, главное, занимательно.
Но мне в конечном счёте казалось, что Первый контакт значит больше, чем массовый эффект. Он значит особый индивидуальный эффект почти для каждого отдельного человека.