Фредерик Пол

      Я не очень люблю писать «рассказы к особому случаю» для конкретных целей. Когда тебя нагружают чужой темой или чужими обстоятельствами, это очень плохо сочетается с той недисциплинированной и стохастической манерой, в которой, как мне кажется, я лучше всего пишу; так что это тяжёлая работа. Будь у редакторов как у вида групповая осознанность, они бы меня тоже не просили, потому что слишком часто я добросовестно делал то, о чём просил какой-нибудь редактор, и обнаруживал примерно к тому моменту, когда рассказ был закончен, что кто-то наверху отменил специальный выпуск, или журнал, или сам проект; «Поцелуй смерти Фред», — назвала меня одна редакторша, и в этом отношении она, по крайней мере, была права. Этот рассказ — один из таких. Он представляет собой одно из моих очень немногих соприкосновений с Организацией Объединённых Наций, конкретно с ЮНИСЕФ. Мне позвонил человек, который сказал, что ЮНИСЕФ решил издать книгу о том, что дети следующего поколения сделают из своего мира — во всех частях мира, которые охватывает Организация Объединённых Наций, — и не возьмусь ли я написать рассказ за Соединённые Штаты? Я не мог сказать «нет». При всех своих мерзких и бросающихся в глаза недостатках Организация Объединённых Наций сильно улучшила мир, в котором мы живём; а из всего, что она делает, ЮНИСЕФ — самое явное, безоговорочно хорошее. Так что я написал этот рассказ... и едва я его закончил, как пришла весть: консультации на высоком уровне проголосовали за то, чтобы торпедировать весь план, и книга никогда не выйдет.

      Иногда, просыпаясь утром, Рем плакал. Недолго. Всего минуту, из-за сна, который ему не нравился. Когда его мать, Пэг, слышала это, она входила в его маленькую весёлую комнату и стояла в дверях, улыбаясь ему, пока не убеждалась, что он совсем проснулся. Она о нём беспокоилась. Ему было десять лет, и она считала, что для такого он уже слишком взрослый. Она давала ему завтрак и отправляла в школу на велосипеде. К тому времени он снова был весел.

      Днём он помогал взрослым. Когда Пэг убирала в доме, Рем мыл полы, чистил и помогал готовить еду. Когда его отец, Бёрт, работал дома над своими расчётами (Бёрт был вроде бухгалтера, отвечал за энергетические бюджеты Южного Нью-Йоркского региона), Рем проверял его цифры на карманном калькуляторе. По вторникам и пятницам он выходил в море на катамаранах со своим дядей Марком — помогать собирать мидий на плантациях пролива Лонг-Айленд. Мидии росли на длинных, узловатых манильских канатах, которые свисали с поплавков. Каждый день надо было поднимать сотни этих верёвок, снимать с них выросших мидий, засевать их снова крошечными личинками и опускать обратно в воду. Работа была тяжёлая. Рем был слишком мал, чтобы вытягивать канаты, но он мог обирать и засевать, и подбирать мидий, упавших на дно лодки, чтобы мужчины не давили их ногами, — в общем, быть полезным. Это утомляло. Но было приятно устать после трёх часов в катамаране, и вода всегда была тёплой, даже когда воздух, спускавшийся из Коннектикута, был ветреным и холодным. Во всякую погоду, кроме самой скверной, Марк подмигивал и кивал в сторону борта, и Рем скидывал верхнюю одежду, нырял за борт и плыл вниз среди висящих канатов — посмотреть, как растут мидии. Иногда он брал дыхательный аппарат, и дядя или кто-то из других мужчин шёл с ним, и вместе они спускались на самое дно — поискать залетных устриц, крабов или даже омаров, сбежавших из садков у Блок-Айленда.

      Потом он возвращался домой и встречал отца, который ехал на велосипеде от вокзала Сандс-Пойнт. Если погода была хорошая, они копались в саду или кидали друг другу мяч. Потом был ужин — там, где они ужинали в тот вечер; большинство вечеров недели они ходили из дома в дом, так что каждая семья готовила и убирала только два-три раза в неделю. Кто-то из взрослых обычно помогал детям с домашним заданием после ужина. Рем любил, когда очередь доходила до отца, особенно если задание было по экологии. Он вечно выскакивал со своими вопросами.

      — Не монополизируй внимание, сын, — говорил отец. — Дай и другим шанс.

      — И вопросы всегда одни и те же, тупые, — жаловалась его двоюродная сестра Грейс. Ей было восемь, и она всё ещё была изрядной занозой. — «Почему мы не болеем, если едим сточные воды?» Ну что за тупой вопрос!

      Отец засмеялся.

      — Ну, не такой уж он и тупой. Дело в том, что мы не едим сточные воды. Мы просто используем их, чтобы выращивать растения. Все сточные воды Нью-Йорка идут в отстойники, а потом в резервуары с водорослями. Кто знает, что такое водоросли?

      Рем, конечно, знал ответ, но был достаточно вежлив, чтобы дать ответить кому-нибудь из младших. Даже Грейс.

      — Из них делают хлеб, — сказала она.

      — Это одна из вещей, для которых используют водоросли, да. Но большую часть водорослей по трубам спускают в пролив Лонг-Айленд. Мидии ими питаются. И рыба тоже, но мидии — главный урожай. Мы выращиваем три четверти белка для всех Соединённых Штатов здесь, только на этих водорослях. И, конечно, на отработанном тепле от энергогенераторов вокруг Хелл-Гейт. Оно согревает пролив, так что мидии растут круглый год.

      — И картошка тоже, — важно вставила Грейс.

      Отец Рема сказал:

      — Да, растёт. Но тут немного другое объяснение. Люди берут ил из резервуаров с водорослями и разбрасывают его по полям вдоль острова. Ты знала, что раньше они были покрыты домами? Ну так вот, мы убрали дома и снова начали выращивать там лучшую картошку в мире. Но часть тёплой воды идёт по трубам под землю, чтобы согревать почву. За счёт этого у нас два урожая в год.

      Тут Рем задал ещё один вопрос — всегда один и тот же или похожий:

      — Но, — не отставал он, — разве это не плохие вещи — сточные воды, ил и всё такое?

      — Люди раньше так думали. Потом мы узнали, что некоторые плохие вещи на самом деле хорошие — просто не на своём месте.

      — А как мы это узнали?

      Отец посмотрел на часы.

      — Это случилось почти сто лет назад. Люди, которые тогда жили, приняли несколько очень хороших решений.

      Грейс возмущённо сказала:

      — Они делали плохие вещи.

      — В каком-то смысле, но потом они сделали вещи получше. Мы все знаем про плохие вещи. Они ездили на машинах, которые жгли бензин! Они сбрасывали сточные воды в океан и губили его пятьдесят лет по всему побережью. Они использовали радиоактивные материалы, которые отравляли места навсегда, только потому, что хотели всё больше и больше электрических штуковин. Но потом они поняли, что были слишком жадными. Они научились — чему они научились?

      Все дети хором:

      — Используй повторно! Верни на место!

      — Верно. Они научились не тратить вещи зря, и это решение изменило всё на свете. Они решили не быть жадными. А теперь, — сказал он, снова глянув на часы, — всем, кому меньше тридцати двух, пора спать. Он обвёл комнату удивлённым взглядом. — Да ведь это все вы! Спокойной ночи.

      И Рем пошёл к себе в комнату и в постель.

      Он не возражал против того, чтобы ложиться спать. В конце концов, он был приятно утомлён. Он возражал против снов. Он помнил их ясно; и они всегда были одинаковые, и всегда такие настоящие — не как будто он засыпал, а как будто просыпался...

      Он проснулся счастливым. В голове ещё таяли обрывки хорошего сна. Потом дребезжание и скрежет кондиционера в его комнате прогнали последний сон. К тому времени, как он встал и включил свой маленький светильник — он всегда нуждался в нём, даже летом, потому что небо почти всегда было тусклым и тёмным, — он ещё мог вспомнить сон, но уже не мог его почувствовать.

      Его мать, Пэг, беспокоилась о том, что он всегда, кажется, видит один и тот же заветный сон, но когда Рем это понял, он просто перестал ей о нём рассказывать. Он всё же спросил, нельзя ли, пожалуйста, выключать кондиционер — хотя бы зимой, чтобы просыпаться медленнее и подольше наслаждаться сном.

      — Хотела бы я, чтобы можно было, милый, — сказала она, — но ты же знаешь, доктор Даллинджер сказал, что тебе нужно что-то, что фильтрует воздух, из-за астмы. Прости за шум. Может, мы купим тебе новый — хотя не знаю, как, с выплатами за машины и с тем, как растёт цена на отопление. И ты не поверишь, сколько я вчера потратила в супермаркете — всего за три маленьких пакета продуктов.

      Потом она засмеялась, обняла его и сказала:

      — Шумный кондиционер — это ещё не так плохо! А если бы тебе пришлось жить в Нью-Йорке?

      Она же и отвозила его в школу каждый день. Отцу приходилось выезжать на час раньше из-за пробок. В школе было неплохо. Рем любил учиться и любил быть с другими детьми. Он даже любил перемены — по крайней мере зимой, когда штормовые ветры из Канады сдували часть сернистого смога и вонь от медленных, радужных волн пролива Лонг-Айленд была не такой сильной. Он не возражал против холода. Он возражал против того, что приходилось так много времени сидеть в помещении, когда индекс воздуха был «Неудовлетворительный» или «Опасный для здоровья» или даже — а такое случалось два-три раза прошлым летом — «Красная тревога! Не жечь! Не ездить!» В такие дни все застревали там, где их застал сигнал тревоги. Всё останавливалось. Рем и его мать по очереди принимали душ, а потом сидели, играли в карты, разговаривали или просто отдыхали, ждали, когда пройдёт время. Если отцу везло, он делал то же самое у себя в офисе в городе. Если нет — мог застрять в длинной неподвижной пробке на шоссе, ожидая разрешения снова тронуться. Так умер дядя Рема Марк два года назад, когда у него случился один сердечный приступ за рулём, он вышел из машины за помощью и умер там.

      Но потом через какое-то время приходил дождь. Сначала было хуже, чем от сухой жары, потому что капли падали липкими чёрными комьями, которые пачкали все дома, загрязняли окна и убивали траву — там, где трава была. Но потом через какое-то время могла быть настоящая гроза, при удаче даже ураган, и тогда на несколько дней Лонг-Айленд мог странно зазеленеть и на какое-то время стать свежим.

      Больше всего Рему нравились один-два вечера в неделю, когда отец возвращался домой до его сна. Они говорили о взрослых вещах.

      Отец Рема, Бёрт, очень им гордился. Он говорил жене:

      — Рем и правда интересуется вещами — важными вещами. Думаю, когда он вырастет, мир будет рад, что он есть.

      Одной из «важных вещей» было то, почему пролив мёртв и нездоров. Другой — почему все ездят на своих машинах вместо того, чтобы ездить на поездах или автобусах или хотя бы работать рядом с тем местом, где живут. Отец старался отвечать как мог.

      — Ну, сын, — говорил он, — людям нравится иметь свои машины. Вот увидишь, когда вырастешь и получишь права. Когда садишься за руль, ты сам по себе. Можешь отгородиться от всего неприятного...

      — От чего, пап?

      Бёрт вдруг посмотрел виновато.

      — О, не от того, что здесь, Рем! Ты и твоя мать... ну, я бы не поменялся местами ни с кем на свете. Но есть много проблем.

      Бёрт был налоговым бухгалтером на службе у правительства штата Нью-Йорк. Он покачал головой.

      — Нам нужно так много, — сказал он, — и трудно понять, откуда возьмутся деньги. Посмотрим, какой был другой вопрос? Ах да, про отработанное тепло и сточные воды. Ну, это одна из проблем, Рем. Столько загрязнения, и избавиться от него слишком дорого. Полагаю, теоретически можно было бы использовать тепло от фабрик и электростанций и так далее, чтобы отапливать дома или даже обогревать какие-то фермы — на самом деле это были бы теплицы, — чтобы выращивать больше. Но капитальные затраты, Рем, были бы огромны. — Он помедлил, пытаясь найти слова, чтобы объяснить экономику десятилетнему. — У нас просто нет денег. Может, если бы мы начали давным-давно... Но мы не начали. Нельзя водить машины без шоссе, по которым на них ездить, понимаешь? Полагаю, правительство могло бы построить трубопроводы и заводы по рециркуляции, но тогда откуда бы взялись деньги на дороги? Мы делали всё, что могли. Думаю, так. Мы сначала использовали всё низкосернистое топливо, и продолжали сбрасывать сточные воды, пока не стало слишком поздно останавливаться. И становилось всё труднее и труднее производить удобрения, чтобы выращивать еду. Полагаю, — сказал он задумчиво, — что если бы некоторые люди приняли другие решения век или около того назад, мир был бы совсем другим. В некоторых отношениях он был бы довольно хорош. Но они не приняли. И теперь слишком поздно. — Он улыбнулся и сжал плечо Рема. — Кстати о позднем времени — тебе пора спать.

      И Рем принимал свои таблетки, выпивал стакан соевого молока и шёл спать. Он не был этим недоволен. Он помнил сон, знал, что увидит его снова, и это было то, чего можно было ждать. Он был такой приятный и такой настоящий; он не всегда был уверен, что было реальностью, а что — сном.

      Иллюстрации из Cosmos Science Fiction and Fantasy Magazine, May 1977

      Перевод по сборнику PohlStars, 1984