Это своего рода воспоминание о том, каким был мир научной фантастики за последние 30 или 40 лет — или, по крайней мере, та его часть, в которой я жил. В наши дни всех нас подталкивают писать автобиографии — это часть «эпохи респектабельности», — и некоторых из нас очень легко уговорить. Публикуя этот короткий очерк здесь, я надеюсь отсрочить собственную сдачу по крайней мере на... ох, э-э, может быть, на месяц.
Когда астронавты «Аполлона-15» высадились на Луну, они назвали кратеры в честь персонажей и сцен из рассказов Рэя Брэдбери, Артура Кларка, Хайнлайна, Верна, Фрэнка Герберта и Э. Э. Смита. Университетские библиотеки умоляют о привилегии собирать бумаги писателей-фантастов. Нас регулярно приглашают открывать научные конференции или консультировать крупные корпорации по вопросам ведения дел. В наши дни мы очень даже истеблишмент. Настолько, что когда я преподаю свой университетский курс по научной фантастике и делю историю НФ на четыре эры, название, которое я использую для нынешнего этапа, — это Эра Респектабельности.
Так было не всегда. Было время, когда научная фантастика была одной из дюжины категорий в дешёвых журналах, не более респектабельной, чем спорт или хоррор, и далеко не такой финансово успешной, как детективы и вестерны. Журналы обычно назывались вроде «Thrilling Wonder Stories» или «Super Science Stories». Обложки соответствовали названиям. Типичной сценой был покрытый зелёной чешуёй монстр с огненными глазами, врывающийся в окно космического корабля с намерением изнасиловать охваченную ужасом блондинку в стальном бюстгальтере.
Как мы дошли оттуда сюда?
Это была не прямая линия. Это была пара квантовых скачков, которые тогда, когда мы их переживали, казались нам не такими уж большими (осознаёт ли микроб в кровеносном русле астронавта, что слетал на Луну и обратно?), но впоследствии стали рассматриваться как золотые века научной фантастики. Для мира в целом эти золотые века были суровыми, беспокойными временами; один совпал с наращиванием и первыми катастрофическими годами Второй мировой войны, другой — с угрюмым периодом маккартизма в Соединённых Штатах; в обоих было мало радости для большинства людей. Но для научной фантастики это были времена брожения...
Насколько я могу судить, первый золотой век начался примерно в 1937 году. Вероятно, эта датировка субъективна; просто 1937-й был годом, когда я впервые появился профессионально — со стихотворением в «Amazing Stories». Но это достаточно близко, и все даты немного размыты. (Даже эта дата, потому что, как оказалось, я написал стихотворение в 1935-м, его приняли в 1936-м, опубликовали в 1937-м — и заплатили за него в 1938-м, потому что так тогда шли дела.) Тем не менее примерно в это время Джон Кэмпбелл принял «Astounding Stories» у Ф. Орлина Тремейна; редакторский коллектив «Thrilling Group» в составе Лео Маргулиса, Морта Вейзингера и других заменил самого отца-основателя Хьюго Гернсбека в «Wonder Stories»; Рэймонд А. Палмер вот-вот должен был приобрести «Amazing Stories» у белобородого доктора философии Т. О'Конора Слоуна. И тогда или в следующие пару лет должны были дебютировать такие писатели, как Теодор Старджон, Роберт А. Хайнлайн, Айзек Азимов, Рэй Брэдбери и дюжина других, более или менее известных.
Тогда научная фантастика была совсем другим зверем — не только по названиям и обложкам журналов. Мастерство было ниже. Тематически она была ограничена. Целые области для обсуждения, обычные в сегодняшней научной фантастике, тогда просто не существовали: например, раса. Если в рассказе 1937 года появлялся чернокожий, он, скорее всего, был либо злодеем, либо шаркающей фигурой из низкой комедии вроде Степина Фетчита — или, если ни тем ни другим, то наверняка прилетел с Марса. Секс был грязным словом. Он существовал на обложках, но внутри журналов был важен в основном своими последствиями: обычно неким состоянием ума, которое заставляло главного героя изобрести космические полёты, чтобы завоевать главную героиню. Что он делал с ней после того, как завоевал, не описывалось.
Это были области научной фантастики, которые не исследовались, потому что были вне пределов досягаемости. Были и другие области, и более важные, которые писатели не изучали, потому что не знали, что они там есть. В НФ, как и в любом творческом деле, те, кто пишет сегодня, стоят на плечах предшественников. Ни один из видов НФ, которые мы пишем сегодня, не свалился как дар с неба. Каждый был дан нам каким-то отдельным писателем, который проснулся однажды утром и принялся изобретать новый вид фантастического рассказа, и некоторые из них занимались именно этим изобретением в то время. Их прозрения и инновации обеспечили капитал, на который все мы с тех пор живём.
Например, был А. Э. ван Вогт, молодой канадец, который некоторое время читал научную фантастику и в 27 лет решил, что сможет писать не хуже опубликованных авторов. Он был прав. В числе его первых рассказов были «Чёрный разрушитель» и «Этюд в алых тонах», и с ними он сразу добился успеха. Эффекту «Этюд в алых тонах», возможно, помогло не относящееся к делу обстоятельство: в то время рекламный отдел «Astounding» экспериментировал с двухцветной печатью на нескольких страницах, чтобы привлечь рекламодателей, и поэтому некоторые иллюстрации к «Алому» были алыми — мы ещё увидим, как решения руководства оказывали большое влияние на научную фантастику, — но они и так стали бы хитами. Ван Вогт расширил горизонты для всех своими инопланетными протагонистами. Другие писатели изобретали пришельцев — Уэллс сделал их реальными в «Войне миров», Вейнбаум сделал их личностями в «Марсианской Одиссее», — но пришельцы ван Вогта несли весь рассказ; мы видели события их глазами и обнаруживали, что для них земляне — пришельцы.
Был ещё тот бывший художник-бульдозерист, клерк в отеле и начинающий воздушный гимнаст (он бросил это после шести лет тренировок, решив, что если уж к тому времени не преуспел, то, должно быть, занят не своим делом) — Теодор Старджон. Он начал медленно с ехидной шуточной вещицы под названием «Дитя эфира», но вскоре нашёл собственную жилу в рассказах вроде «Киллдозер» и «Бог микрокосмоса» и десятках других. Старджон однажды сказал, что все его рассказы об одном и том же предмете, и этот предмет — любовь. То, что большинство писателей говорят о своей работе, интересно только психологам, но в этом утверждении есть правда; он действительно привнёс в научную фантастику своего рода нежность и сострадание, которые были присущи именно ему, — но которые также стали частью репертуара сотни писателей после него.
Были ещё Л. Спрэг де Камп и Роберт А. Хайнлайн. Я связываю их вместе, потому что в своих ранних работах они, по крайней мере, были довольно похожи и совершенно не похожи на кого-либо ещё. Их герои не были пришельцами или сверхлюдьми. Они даже не были героями. Они были из тех парней, что заливают тебе бензин на любой придорожной заправке. Особенным в де Кампе и Хайнлайне была инженерная точность, с которой они прорабатывали свои выдумки. Их города были укомплектованы туалетами и сборщиками налогов; это были не декорации, а места обитания, и хотя они могли быть наполнены машинами тысячелетней давности, чувствовалось, что они реальны, что их можно построить и заставить работать. Хайнлайн и де Камп научили остальных из нас воображать в деталях, со всеми шероховатостями.
Можно бесконечно каталогизировать писателей того времени. Трудно обойти вниманием таких, как Л. Рон Хаббард, это доминирующее, плутовское создание, которое научилось воплощать свои фантазии в реальность с помощью «Дианетики» и саентологии, или дюжину писателей, которых сейчас почти не помнят, но которые тогда были новыми и инновационными, вроде Росса Роклинна и Малкольма Джеймсона. Но самое интересное в этих писателях — не только то, что они представляют собой сами по себе, но и организующий факт обо всех них. Дом в научной фантастике им дал один-единственный редактор с одним-единственным журналом. Журналом был «Astounding Stories» (ныне переименованный в «Analog» в рамках общего процесса облагораживания того, чем мы занимаемся), а редактором был, вплоть до самой своей недавней смерти, Джон У. Кэмпбелл.
Тот конкретный золотой век обычно называют Золотым веком «Astounding» Кэмпбелла, и он был именно таким. Были и другие хорошие писатели. Были и другие журналы, со своими достоинствами. Но именно Кэмпбелл взял всё и переплавил в нечто иное и лучшее. Как тот, кто долго трудился на том же поприще, я не могу скрыть своего восхищения его подвигом. За период не более нескольких лет он в одиночку списал целое поколение писателей-фантастов и вывел новое по своим новым стандартам.
Это утверждение настолько верно, что даже его исключения лишь подтверждают правило. Были писатели — Клиффорд Д. Саймак, Джек Уильямсон, Мюррей Лейнстер, — которые были украшением Золотого века Кэмпбелла и до этого — украшением других журналов, когда Кэмпбелл ещё был студентом в МТИ. То, что он с ними сделал, было почти что ещё более поразительным. Он сделал их новыми писателями. Из поставщиков космической оперы и шаблонных приключений Кэмпбелл переделал их в писателей, которые конкурировали на равных с лучшими из его нового поколения.
Как он это сделал? Не уверен, что знаю. Возможно, Кэмпбелл и сам никогда не знал; возможно, никто не может сказать, сколько было обусловлено его собственным умом и мудростью, а сколько — силой идеи, чьё время пришло. Конечно, 30-е и 40-е были годами технологического брожения. Деление атома урана было открыто в 1938 году, и Кэмпбелл осознал его важность и заставил своих писателей использовать его в рассказах в течение нескольких месяцев. Это было время чудес. Казалось, каждый день появлялся более быстрый самолёт, или более крупный океанский лайнер, или более высокое здание. Это было время заглядывать вперёд, и одной из великих инноваций Кэмпбелла был систематический процесс описания возможных будущих, который аналитические центры назвали морфологическим картированием.
Конечно, через некоторое время другие люди начали видеть, что он сделал. Некоторые из его писателей были отвоёваны у него заманчивыми предложениями других редакторов. Пришли новые писатели, и в научной фантастике произошли новые вещи, в которые Джон Кэмпбелл и «Astounding» внесли лишь незначительную часть. Но те несколько лет роста и перемен навсегда останутся вехой, и все они принадлежат Джону Кэмпбеллу.
Это был золотой век и для меня, хотя у меня на самом деле не было никакой роли в те кэмпбелловские годы «Astounding». Мне удалось появиться раз или два в псевдонимных или совместных рассказах, не имеющих большого значения, и я даже умудрился стать одним из конкурентов, переманивающих его авторов, когда в возрасте 19 лет стал редактором двух собственных НФ-журналов, «Astonishing Stories» и «Super Science Stories».
Но я пришёл в научную фантастику другим путём. Я стал писателем и редактором довольно рано, но задолго до этого я был фанатом.
Это была другая революция, произошедшая в научной фантастике примерно в начале нашего золотого века: развитие фэндома как вспомогательной силы и питомника для писателей-фантастов.
Начала фэндома теряются в древности; возможно, это было ещё в 1930 году, когда появились первые труфаны: то тут, то там по всему миру, в основном в больших городах США, зависимый встречал зависимого и основывал клуб. Они были небольшими и недолговечными, но примерно в 1932 году «Wonder Stories» попытался увеличить свой тираж, основав большой клуб заочного членства под названием «Лига научной фантастики» — SFL. Для «Wonder Stories» это не дало ничего, но это создало фэндом. Пока «Wonder» катился в пропасть, SFL подписывал членов, выдавал лицензии местным клубам, сводил фанатов друг с другом. Глава номер один был в Бруклине, и к середине 1933 года там проводились ежемесячные собрания, на которых 15 или 20 из нас, подростков (плюс случайный старик 20 или 25 лет), торжественно обсуждали, кто лучший писатель в научной фантастике — А. Хайатт Веррилл или Джон Тейн, — и хвастались своими коллекциями. Живые отделения возникли в Чикаго, Лос-Анджелесе и Филадельфии (последние два существуют до сих пор, хотя за эти годы сменили названия и списки членов). Несколько откололись от SFL, и родились новые клубы.
Примерно в 1937 году (запомните эту знаковую дату!) группа из нас основала свой собственный клуб под названием «Футурианское общество Нью-Йорка». Основателями и главными большими шишками были Дон Воллхейм, Роберт У. Лоундс (редактор различных журналов научной фантастики и фэнтези на протяжении многих лет) и я. Рядовыми членами были такие люди, как мой покойный соавтор К. М. Корнблат, Ричард Уилсон и Айзек Азимов; а чуть позже к нам присоединились Дэймон Найт, Джудит Меррил, Ханнес Бок и другие. Мы все были довольно молоды. Дон Воллхейм был, вероятно, нашим старейшиной, потому что он был достаточно взрослым, чтобы голосовать в 1936 году, и он был старшим в ещё более важном отношении: он на самом деле продал рассказ или два в «Wonder Stories».
Это доказало, что такое возможно, и поэтому остальные из нас начали завоёвывать свою долю золота и славы.
Мы много работали. Вероятно, мы много работали, потому что писать научно-фантастические рассказы на самом деле не казалось работой. (По правде говоря, это и сейчас вряд ли кажется работой. В свои самые унылые моменты я нахожу, что могу сказать о нашем мире по крайней мере то, что он умудрился платить мне на протяжении всей жизни за то, что я с удовольствием делал бы и бесплатно.) Не вся наша работа была нацелена на платящие рынки, потому что у всех нас были свои маленькие фанатские журналы — размноженные на мимеографе или гектографе, издаваемые тиражами в дюжину или сотню экземпляров, — для которых мы писали неизменно дрянные любительские рассказы и иногда довольно хорошие язвительные нападки на всех остальных. Но наши цели были выше, и со временем большинство из нас начали продавать в журналы, лежавшие на газетных прилавках. Нелегко. Нечасто. Но всё же, каким-то образом, мы начали пробиваться. Азимов уговорил нового редактора «Amazing» купить рассказ под названием «Затерянные у Весты», который он почему-то обычно не включает в свои книжные сборники в наши дни. Воллхейм и Джон Б. Мишель вместе умудрились протолкнуть рассказ в «Astounding». Боб Лоундс продал стихотворение в «Unknown». В перестановках и комбинациях, которые не счесть, мы сотрудничали: Воллхейм с Мишелем, Корнблат со мной, Лоундс с кем-то, Дирк Уайли с Диком Уилсоном... иногда трое из нас объединяли силы над одним рассказом, иногда даже больше. Рекордом всех времён, возможно, были шесть футурианцев, сотрудничавших над одним рассказом в 2500 слов, который был продан куда-то за долю цента за слово, принеся каждому из них доллар с мелочью за их усилия. Через некоторое время, в 1939 году, я каким-то образом вбил себе в голову, что могу редактировать журнал научной фантастики.
У меня не было особых причин так думать, но это не выглядело особенно трудным. Поэтому я пошёл к редактору по имени Роберт О. Эрисман, с которым познакомился в процессе того, как он отверг дюжину или две моих рассказов, и объяснил ему, что, поскольку зарабатывать на жизнь писательством, похоже, слишком трудно, я был бы рад стать его помощником, пожалуйста. Он был изумительно добр. Он не вышвырнул меня из своего кабинета. Он не дал мне работу, но предложил пойти к другому редактору, который отвечал за большую сеть дешёвых журналов, не включавшую НФ-журнал, и посмотреть, смогу ли я уговорить его дать мне шанс. И вот я пошёл к Роджерсу Терриллу в «Popular Publications», и Роджер удивил всех нас, дав мне стол, бюджет, график печати и приказ создать пару НФ-журналов.
Бюджет был крошечным, это точно. Моя зарплата была ещё меньше. Но я был там, покупал рассказы, нанимал художников и отлично проводил время. Это было так весело, что остальная часть Футурианского общества тоже захотела поиграть в эту игру, и поэтому Боб Лоундс убедил издателя по имени Луис Силберклейт поставить его во главе журнала под названием «Future», а Дон Воллхейм убедил команду отца и сына по фамилии Альберт, что им нужен НФ-журнал под названием «Cosmic Stories» с ним в качестве редактора (они согласились, но только до определённого момента: камнем преткновения было то, что они отказались платить за рассказы, так что у Дона была проблема уговорить своих писателей пожертвовать свои рассказы). И вдруг мы, футурианцы, перестали быть аутсайдерами, заглядывающими внутрь, — мы оказались в числе своих. Нам позволили воплощать наши фантазии в реальном мире. Заключённые взяли на себя управление учреждением.
Камелот никогда не длится вечно; пришла война и всех нас разнесла. Некоторые из нас ушли в армию. Другие остались, но журналы умерли в военное время из-за нехватки бумаги. И эта интерлюдия ушла в историю.
Но несколько лет спустя, чуть старше и, будем надеяться, чуть мудрее, мы все вернулись за добавкой.
Война закончилась в 1945 году. Три-четыре года спустя издательская индустрия вернулась в своё нормальное состояние розового оптимизма, омрачённого банкротствами, и научная фантастика снова начала двигаться. Почтенные книжные издательства (Random House было самым крупным) выпускали НФ-сборники из журналов; четыре или пять фанатов по всей стране сняли свои сбережения с банковских счетов и открыли полупрофессиональные книжные издательства, специализирующиеся на НФ и фэнтези, и пошли разговоры о новых журналах.
В годы около 1950-го произошла ещё одна из тех редакторских революций, как у Джона Кэмпбелла; разница была в том, что этот новый золотой век появился сразу на двух фронтах.
Ранее мы упоминали, что решения деловых кругов оказали большое влияние на историю научной фантастики. Два из самых причудливых произошли здесь. Издатели «Ellery Queen's Mystery Magazine» решили, что для корпоративной мощи им следует добавить пару названий. А итальянский издатель пикантных комиксов зарабатывал так много денег, что решил прорваться на американский издательский рынок.
Что сделали люди из «Ellery Queen», так это поговорили со своим автором Энтони Бучером, тогда известным в основном как автор детективов, с несколькими НФ-рассказами и фэнтези на счету. Тони предложил то, что они назвали «The Magazine of Fantasy» (позже название расширилось до «and Science Fiction», или сокращённо F&SF). Они сочли это стоящим попробовать. Предварительно. Они выпустили его как разовый номер и были достаточно довольны продажами, чтобы попробовать ещё раз как ежеквартальник, как двухмесячник и в конечном итоге как ежемесячник.
Что сделал итальянский издатель, так это открыл офис в Нью-Йорке и затем отправился искать журналы для издания. Я не буду перечислять журналы, потому что это слишком больно; но каким-то образом кто-то внёс «научную фантастику» в список, и их редактора Веру Черутти назначили, чтобы это осуществить. Вера не очень разбиралась в НФ, но отдавала себе в этом отчёт и, что важнее, каким-то образом знала, к кому обратиться. Его звали Гораций Голд.
Золотой век Голда звучит как либо неудачная попытка шутки, либо балет Шостаковича, но он был очень реальным. Около 1950 года Гораций Голд был преждевременно лысеющим мужчиной лет тридцати пяти, несколько пострадавшим от инвалидности после Второй мировой войны, но вполне способным справляться с миром. Там, где справляться было трудно, меняться приходилось миру, а не Горацию. Он написал божью тучу материала всех видов, и среди комических сценариев, радиопьес и настоящих детективов было несколько НФ-рассказов — неплохих, но не великих — и пара выдающихся фэнтези: «Неприятности с водой» и, прежде всего, прекрасный, щекочущий нервы роман под названием «Никто, кроме Люцифера» (который по причинам, которые не могут быть сколько-нибудь вескими, так и не вышел в книжном формате, к всеобщему убытку).
Всё это было похвально, но было ли что-то в этом послужном списке, что давало Горацию Голду право переделать НФ в новую и лучшую форму? Если и было, то диагностический симптом трудно определить; и всё же именно это он и сделал. Он не имел научной подготовки. Его собственное письмо было лучше всего там, где меньше всего касалось научной фантастики. Но у него было две черты, которые хорошо ему служили. Во-первых, у него был ум, который удерживал всё; во-вторых, у него была настойчивость, которая двигала горы. Избранным оружием Горация Голда был телефон. Мало найдётся писателей, активных в НФ в десятилетие 50-х, которые не помнят, как телефон звонил в любой час, во все часы, и голос Горация подхватывал разговор месячной давности о написании рассказа или его пересмотре, не сбиваясь с такта.
Его новый журнал назывался «Galaxy». Он начался со взрыва напыщенных обещаний о новом виде научной фантастики. Забавно то, что он их сдержал. В первые годы он опубликовал множество мудрых, остроумных и замечательных рассказов — Альфреда Бестера, Фрица Лейбера, Уильяма Тенна, Роберта Шекли, Роберта А. Хайнлайна (переманенного из «Astounding»), Клиффорда Д. Саймака (выманенного из полуотставки) и бесчисленного множества других. Очень немногие из этих писателей намеревались писать для «Galaxy». Ещё меньше намеревались написать те рассказы, которые в конечном итоге опубликовали. Подобно северо-западной конной полиции, Гораций Голд выслеживал их, где бы они ни прятались, и заставлял встать и сдаться. Я не хочу умалять его достоинств, когда говорю, что он сам предложил относительно немного рассказов своим писателям. (Есть исключения, включая один из самых успешных моих собственных.) Но талант Горация не был преподавательским. Он был акушерским. Когда он подступал к тебе со своими щипцами, рассказ рождался. Почти каждый из тех ранних рассказов появился в лучших антологиях НФ, некоторые из них — дюжину раз и больше. Недавно издатель предложил довольно крупную сумму за привилегию переиздать все те номера целиком. И всё это — дело рук одного Горация Голда.
А в центре города, в офисе «The Magazine of Fantasy», Тони Бучер и его напарник Дж. Фрэнсис Маккомас делали нечто подобное с совсем другим списком писателей. Их идея состояла в том, что можно объединить два ранее разрозненных потока научной фантастики: литературно-гуманистическую традицию (романы Уэллса, Олафа Стэплдона, С. Фаулера Райта и других) и трюковую, высоколётную, инновационную, авантюрную НФ из дешёвых журналов. Они это осуществили. Они расширили вселенную дискурса для НФ-писателей, включив в неё всё, что есть. Ничто не было вне пределов досягаемости. Ни одна концепция не оставалась неисследованной.
Если это кажется мелочью, подумайте, каким был мир в те дни начала 50-х. Это была эпоха Джо Маккарти в Соединённых Штатах. Инакомыслие каралось. Карьеры разрушались. В те годы, когда сенаторы и президенты прятались в подвалах от бури, когда журналисты и государственные деятели следили за своими языками, научная фантастика была домом свободного слова — почти единственным публичным форумом, какой у них был, для некоторых людей, в некотором смысле. До сих пор встречаются седеющие священники и учёные, которые помнят те выпуски «Galaxy» и F&SF 1950-х с вечной благодарностью за то, что они позволили им думать о немыслимом, когда говорить вслух было дорого.
Но и тот Камелот закончился не с грохотом, а с хныканьем. Все золотые века приходят к концу. Перикл встретил Пелопоннесскую войну; цезари пали под ударами Алариха и варваров. Что победило тот золотой век научной фантастики, так это манипуляция с акциями.
Это была одна из тех закулисных вещей, которые мы видели раньше, но в героическом и катастрофическом масштабе. Издатели журналов не доставляют свои издания на местный газетный киоск сами. Они используют запутанные цепочки распространителей и оптовиков. До середины 1950-х существовало два основных канала национального распространения: коллективные ресурсы дюжины независимых компаний и их оптовиков, с одной стороны, и массивная, древняя «American News Company» с её бесчисленными дочерними предприятиями — с другой.
В середине 1950-х один биржевой инвестор взглянул на баланс «American News» и нашёл его хорошим. За десятилетия компания приобрела огромные доли в ресторанах, складах и недвижимости, и все эти активы были куплены, когда мир был молод, а цены низки. Можно было скупить акции, размышлял он, распродать все активы, закрыть компанию и выйти с кругленькой суммой. Он так и сделал. ANC была ликвидирована и нанесла журнальному бизнесу в целом удар, от которого он так и не оправился — как может убедиться любой, кто пытался купить экземпляр «Look» или «Collier's» в последнее время.
Так что журналы научной фантастики были прикончены, большинство из них. На пике бума в 1950-х было 37 названий; по последнему подсчёту, возможно, полдюжины с трудом выживают. Научной фантастики по-прежнему полно — в книгах. Но журналы — лишь тень...
Всё могло бы быть иначе. Новый издатель, готовый рискнуть. Ещё один Кэмпбелл или Голд наших дней. Несколько ярких новых идей и несколько ярких новых писателей, чтобы их воплотить... Но это уже другая история и другой Золотой век!