Я написал этот рассказ дважды: один раз в двадцать с небольшим, когда он прошёл по кругу журналов, ни к чему не прицепившись, и снова 10 или 15 лет спустя, когда мне попались пожелтевшие листы и я решил, что знаю, что сделал не так в первый раз, и могу сделать правильно во второй. Когда я его закончил, я был им вполне доволен. Случилось так, что в тот же день я закончил другой рассказ, которым был не очень-то доволен. Я отправил оба моему любимому редактору с запиской: «Один из них вам, уверен, понравится, но насчёт другого у меня сомнения, и я не расстроюсь, если вы его отвергнете». Обратной почтой пришла рукопись, чек и письмо: «Ну, вы были правы!» Только он купил не тот.
Шёл год проектов, и приближалось время выборов. «Голосуйте за Маджинса!» — кричали плакаты. «Он вернул нам работу!»
Даже Рафферти снова работал — его сняли с технологического пособия, — и сейчас он сидел в кабинете своего начальника, смотрел на него и ненавидел. Толстый старый Джон Гёрти, его начальник. Человек Маджинса ещё со времён старого Пятого участка, человек с самым низким фазовым номером в штате.
— Шваль! — бушевал Гёрти. — Хорошая работа тратится на такого бродягу, как ты. Ты бы хотел вернуться на пособие!
Рафферти только кивнул, лицо его выражало страдание, а на сердце была чёрная злоба.
— Попомни мои слова, ты развалишь весь проект! — зловеще сказал Гёрти. — А когда проекты кончатся, вернётся Машина.
Рафферти снова кивнул. Он не слушал, хотя казалось, что слушает. Он смотрел на свою руку на столе. Рука двигалась, медленно ползла по щербатой пластиковой столешнице, как толстоногий паук. Она ползла к ножу для бумаг.
— Прими к сведению, Рафферти, — сказал Гёрти. — Ты смутьян. Слава богу, у меня в Проекте есть несколько верных работников, которые рассказывают мне о таких мерзавцах, как ты! Не дай мне снова услышать о твоих жалобах. Если тебе не нравится твоя работа, можешь увольняться.
Конечно, он не мог, и Гёрти это знал. Но это был способ закончить разговор, и он повернулся и вышел из комнаты.
Рафферти сидел, глядя на свою руку, но это снова была просто рука. Его рука, слабая и беспомощная, как и он сам; и нож для бумаг был просто ножом для бумаг. Через некоторое время он встал и рассеянно прислонился к компьютеру под колпаком, который мог бы оставить их всех без работы — если бы не Маджинс и его Новый Путь. Нельзя сказать, что он думал, — хотя было о чём подумать в молчаливом компьютере под запечатанным пластиковым кожухом. Но он не мог этого делать.
Не при Новом Пути.
Прошло полчаса, прежде чем Рафферти снова открыл свои книги, прежде чем обмакнул перья в красные чернила и чёрные чернила и записал цифры. Если Рафферти был способен на гордость, он гордился тем, как вёл бухгалтерию Проекта. Машины научили его вести бухгалтерию, и даже Маджинс признавал, что машины полезны для такого дела. Тёмный жар внутри него медленно отступал, и художник, живший в Рафферти, творец, живущий в каждом человеке, любовался холодными, аккуратными цифрами, которые он выводил.
Он жил с этими цифрами весь долгий день. («Голосуйте за Маджинса и Десятичасовой День!» — гласили лозунги.) И они успокаивали его. Но когда наступил конец дня и толстый Джон Гёрти вышел из своего кабинета, снял свою чёрную шляпу и вышел, без улыбки, без единого слова…
Тогда чёрный жар внутри Рафферти снова поднялся, и дым от него обжёг ноздри. Только через десять минут он встал, чтобы уйти самому, только когда все остальные ушли и никого не было, чтобы увидеть, как он дрожит, выходя с выражением полного отчаяния в глазах.
Рафферти прошёл мимо рядов столов, поднялся по пандусу и добрался до дальнего угла балкона, прежде чем поставить поднос. Он сидел там совсем один, как можно дальше от других людей, которые ели свой ужин под Вечерний Выпуск. Он сел и съел то, что было перед ним, не заботясь о том, что это и каково это на вкус, потому что для Рафферти всё было одинаковым на вкус. Всё горькое от горечи, которая есть вкус ненависти.
— Я его ненавижу, — деревянно сказал Рафферти. — Мне бы очень хотелось его убить. Думаю, было бы славно его убить. Толстый Гёрти, когда-нибудь я тебя убью.
Рафферти говорил сам с собой, почти не издавая звука, никогда не шевеля губами. Это не было размышлением вслух, потому что это не было размышлением — только разговором, и не вслух. Где бы он ни был, Рафферти говорил сам с собой. Никто его не слышал, никто и не должен был слышать.
— Ненавижу твои поганые кишки, — говорил Рафферти, а человек рядом с ним улыбался и кивал головой, так и не узнав, что Рафферти что-то сказал.
Он разговаривал с людьми, которых не было рядом. Когда Рафферти только попал на Проекты, он думал, что когда-нибудь скажет эти вещи людям. Теперь он знал, что никогда не скажет их никому, кроме себя.
— Ты корова, — говорил Рафферти. Он обращался к Гёрти, который был совсем не рядом с кафетерием Нового Пути, где ели сотрудники Проекта. — Ты говоришь, что я смутьян, а я хочу только, чтобы меня оставили в покое. Ты думаешь, я делаю ошибки в цифрах в книгах. Я не делаю. Я никогда не делаю ошибок, когда записываю цифры и складываю их. Но ты думаешь, что делаю.
Если бы Гёрти был здесь, он бы это отрицал — потому что как мог Рафферти делать ошибки после того, как машины научили его? Но Гёрти не было здесь, и остальные люди вокруг Рафферти в кафетерии продолжали есть, разговаривать и читать, кроме нескольких таких же молчаливых и одиноких, как сам Рафферти. Никто из них его не слышал.
Рафферти взял большую тарелку и отодвинул её от себя, взял тарелку поменьше и поставил перед собой, коснулся вилкой размокшего, но богатого витаминами и искусно синтезированного пирога.
— Твоя секретарша, — сказал Рафферти своим беззвучным голосом, — а вот она делает ошибки. Пожалуй, мне стоит убить и эту корову.
Рафферти доел пирог и спустился по лестнице.
— Ты во всём меня винишь, — сказал Рафферти, беззвучно проталкиваясь сквозь толпу у автомата с кофейным напитком. Он опустил жетон Проекта в щель и держал рычаг, пока его стакан не наполнился тремя струями жидкости: одной чёрной, одной белой, одной бесцветной. — Ты со мной не по-хорошему, корова, — сказал он и отвернулся.
Кто-то толкнул его, и обжигающая боль пробежала по запястью Рафферти, когда горячий напиток выплеснулся через край.
Рафферти медленно повернулся к нему.
— Ты грязная свинья, — сказал он беззвучно, улыбаясь. — Твоя мать торговала собой на улице.
Мужчина пробормотал через плечо:
— Извините.
Рафферти сел за другой стол, где сидела компания из трёх молодых девушек с Проекта, которые ни разу на него не взглянули, но громко болтали между собой.
— Я тебя убью, Гёрти, — сказал Рафферти, помешивая кофейный напиток и отпивая.
— Я тебя убью, Гёрти, — сказал он и пошёл домой, к своей койке в общежитии.
Джон Гёрти раздражённо сказал:
— Я хочу, чтобы сегодня утром вы все постарались вести себя как человеческие существа. У нас важный гость с Четвёртой Фазы.
Сотрудники Проекта почтительно кивнули и снова уткнулись в работу, и когда важный гость прибыл и встал рядом с Гёрти, оглядывая занятую комнату, даже Рафферти не поднял глаз.
Но гость посмотрел на Рафферти и что-то тихо сказал Гёрти.
— О, ну, конечно, — сказал Гёрти. — У нас тут всякие бывают. У этого плохая репутация. Он был каким-то художником, или живописцем, или в этом роде, при Старом Пути. С такими маргиналами много хлопот, и, как видите, из них часто получаются угрюмые.
Посетитель сказал что-то ещё, и Гёрти засмеялся.
— Ему может не понравиться, — сказал он с тяжёлым, злым юмором. — Видит Бог, что бы с нами всеми стало, если бы мы вели этот Проект так, как ему нравится. Но заходите в мой кабинет. Вам будет интересно узнать про наш график сверхурочных...
Они ушли, и Гёрти был прав: Рафферти не обиделся на то, как они о нём говорили, — не больше, чем святой Лаврентий, жарившийся на своей решётке, обиделся бы на насмешливое слово от своих палачей. У Рафферти уже не осталось запаса, чтобы обижаться на мелкие уколы.
Электронный вызов прошептал на столе старой мисс Сэндберг, и она, хромая, вошла в кабинет Гёрти, вцепившись в свой блокнот стенографистки так, будто он мог укусить. Она тоже была из желчных, хоть и занимала второе место после начальника в конторе Проекта. Когда-то она была женой и матерью, и говорили, что на самом деле она не хочет работать. Но она работала, конечно.
Рафферти сидел сгорбившись над своими книгами, глядя на дверь Джона Гёрти, не поворачивая головы. Он видел, как старая Эллен Сэндберг вошла, и видел, как она вышла десять минут спустя — паутинные морщинки вокруг глаз стали резче, а белые губы крепко сжаты.
— Ты рабыня, — сказал Рафферти беззвучно. — Ты позволяешь ему помыкать собой, потому что тебе нравится быть рабыней. А мне нет.
Но он уже работал с холодными цифрами и забылся. Нули, пятёрки и десятичные знаки двигались в строгом порядке, и в них не было ненависти — ничего, кроме холодной прямоты, которая никогда не менялась.
Только в три часа дня, когда ему пришлось отнести субботнюю платёжную ведомость в кабинет толстого Джона Гёрти на проверку и подтверждение, забытьё прошло, и он снова вспыхнул.
— Я не буду целовать тебе ноги, — сказал Рафферти и открыл дверь без стука. — Я не хуже тебя, корова, — сказал Рафферти и беззвучно свалил картонную коробку с конвертами на стол Гёрти.
Но Гёрти едва взглянул на него — только хрюкнул своим толстым, злым коровьим хрюком и раздражённо перебрал конверты большим пальцем. А когда Рафферти вернулся за свой стол, цифры пошли не так. Они были горячими, красными и тлеющими чёрными закорючками, они кружились и раздувались перед его жгучими глазами. Он сидел и смотрел, как они кружатся и раздуваются, такие же толстые, как толстый Джон Гёрти. Он просто сидел там, Рафферти, держа ручку над гроссбухом, шевеля пальцами, как будто писал, но так и не касаясь ручкой бумаги до пяти часов — времени раннего субботнего ухода.
Тогда толстый Джон Гёрти вышел из своего кабинета и снова свалил платёжные конверты на стол Рафферти, взял свою шляпу и ушёл. Клерки и девушки убрали свои бумаги, достали пальто из-за укрытых чехлами бухгалтерских машин и выстроились в очередь перед столом Рафферти за зарплатой.
«Проект платит тебе за работу, а не за получение денег». Так говорил Гёрти. «На времени Проекта ты работаешь. Тебе платят в твоё время. По субботам ты всё равно уходишь рано».
Это было несправедливо. Но всё, что Рафферти мог сделать, когда Гёрти вышел из кабинета, — это секунду смотреть ему вслед, и горячая, чёрная ненависть светилась в его глазах; и попытаться побыстрее раздать зарплату.
— Ты трус, Гёрти, — сказал он беззвучно и протянул толстый жёлтый конверт с проектными ваучерами и жетонами Эллен Сэндберг.
— Ты знаешь, что я ненавижу твои потроха, поэтому ты убегаешь, — сказал он. — Но это тебе не поможет, корова. Ты можешь убегать. Но я могу тебя поймать.
Пятнадцать минут форы было у Джона Гёрти. Не больше. Но Рафферти понадобился час с лишним, чтобы их наверстать. Час, потраченный на то, чтобы заглядывать во все дорогие частные рестораны, где мог быть Гёрти, прижимаясь лбом к стеклу, как беспризорник в рождественский день, только с чернотой, которая не светилась ни в чьих беспризорных глазах.
Улицы были забиты, и толпы толкали Рафферти — кто-то небрежно и невежливо, кто-то старчески и извиняюще, и раз или два — человек такой же мрачный и застывший, как сам Рафферти.
Был вечер выходного дня, и на каждом углу стоял агитатор Маджинса на своей платформе, увешанной флагами, пугая прохожих пророчествами о возвращении Безработицы и Машины. Рафферти понял, что голоден, но у него не было времени поесть — не сейчас, когда он искал толстого Джона Гёрти и когда в кармане тайком поглаживался нож для бумаг.
И вот в конце поисков — увидеть Джона Гёрти как раз в тот момент, когда он выходит из самого большого частного ресторана и садится в такси. В такси, которое стоило настоящих денег. А Рафферти — с двумя долларовыми купюрами настоящих денег в кармане, приберегаемыми месяцами, и полным карманом проектных ваучеров и жетонов.
Он это сделал. Он взял ещё одно такси, чтобы следовать за Гёрти, но сидел с сердцем в пятках позади водителя, глядя на щёлкающие чёрные цифры на счётчике и делая нечто близкое к молитве. Но, конечно, это не было настоящей молитвой — при Новом Пути.
Рафферти беззвучно рычал проклятия на водителя такси, который так открыто подозрительно посмотрел на его проектный костюм и глаза хищника и так презрительно отнёсся к его неуклюжим указаниям, пока он пытался не потерять из виду толстяка в такси впереди.
— Мне следовало бы и тебя убить, — сказал Рафферти водителю, но беззвучно. — Мне следовало бы перерезать тебе горло так же, как я собираюсь перерезать горло этой толстой корове тем, что у меня здесь спрятано.
Водитель сидел на своём маленьком сиденье-ведёрке, где выдрали автоматическую систему управления, чтобы освободить место для человека-водителя при Новом Пути, и понятия не имел, что убийство нависло прямо у него за спиной. Но ехали недолго — к счастью для двух долларов Рафферти. Счётчик показал сорок центов.
— Мне следовало бы тебя убить, — снова сказал Рафферти, не глядя на водителя, который шарил в поисках сдачи, а уставившись на огромное белое здание Старого Пути, куда вошёл Гёрти. — Ты заслуживаешь смерти. Я дам тебе чаевые, а ты пойдёшь и расскажешь полиции Маджинса, что я следую за Гёрти, чтобы перерезать ему горло. Возьми мои деньги и донеси на меня в полицию, вот что ты сделаешь.
Он взял полдоллара с ладони водителя и оставил десять центов.
— Мне следовало бы и тебя убить.
Но водитель не мог рассказать то, чего не знал, так что Рафферти купил газету в киоске и упрямо стоял, глядя на заголовки, пока не услышал, как такси отъехало. Заголовки новостей гласили: «Ликвидация 80 000 злостных безработных», «Законодатели приветствуют Путь Маджинса» и «Проектные кухни получат новую чудо-дрожжевую муку», но прошло много времени с тех пор, как Рафферти читал хотя бы заголовок в газете, и сейчас он их не читал. Он просто смотрел на них невидящим взглядом, пока такси не уехало, а потом поднял глаза на большое белое здание. Это была турецкая баня.
— Толстая старая корова, — беззвучно засмеялся Рафферти. — Такая толстая, что ходишь в такие места, чтобы умереть.
Рафферти разорвал газету пополам и швырнул на улицу, а потом вошёл — одна рука на том, что было в кармане, хотя человек в вестибюле странно на него посмотрел.
Пришлось заплатить доллар, настоящими деньгами, чтобы войти, и у него осталось 45 центов и проектные ваучеры — бесполезные проектные ваучеры, которые не принимали в таком месте свободного рынка. Но ему и 45 центов были не нужны — не для того, что он задумал.
Но была проблема. Ему пришлось оставить всю одежду в шкафчике, всю. Он стоял там голый — худой, согбенный человек с хищными глазами, жалея, что у него нет кармана. Но в его коже не было кармана, и длинный острый нож для бумаг пришлось оставить в шкафчике.
Когда-то, казалось Рафферти, очень-очень давно, кто-то, кто тогда был тем, что сейчас было Рафферти, бывал в таком месте. Это было при том, что называли «Старым Путём», хотя Рафферти казалось, что тогда его так не называли. Было что-то, что не складывалось аккуратно в его уме, но он шёл по горячему, парному коридору из кафеля и больше об этом не беспокоился. Под ногами было сыро, а рядом шумели душевые. Он шагнул в одну из душевых и дал воде обрушиться на себя.
И он поднял лицо навстречу струям и съёжился, скрывшись из виду, когда толстый старый Джон Гёрти, пыхтя, прошёл мимо.
Гёрти был голый, как новорождённый, мягкий, как сброшенная крабом скорлупа, дряблый, как розовый гаремный евнух.
— Я плюю, — беззвучно сказал Рафферти ревущей воде. — Жирная, мягкая тварь. Ты грязная, корова.
— Жирная и грязная...
— Я убью тебя, Гёрти.
Рафферти стоял в парилке, вглядываясь через коридор в массажные столы, где толстый Гёрти выставлял свою дряблую розовую плоть на растерзание. Рафферти не мог видеть сквозь запотевшее стекло, поэтому ему приходилось то и дело приоткрывать дверь, и каждый раз, когда он её открывал, пар валил наружу, а сквозняки врезались, как ножи, в мужчин, сидевших голыми на деревянных скамьях в пару. Он заметил, что металлическая дверь обжигает руку, но это была прохлада по сравнению с чёрным жаром, который жёг ему горло изнутри.
Гёрти всё ещё ковылял и пыхтел вокруг массажного стола, разговаривая с массажистом. Рафферти дал двери парилки закрыться и прищурился, оглядывая свой маленький кубик ада. Вдоль стен расположились смутные, рыхлые фигуры. Некоторые были толстыми, многие старыми, но ни один не был таким дряблым, как Джон Гёрти.
На стене парилки горели три лампы, на уровне головы, бледные, как свечи. Четвёртая лампа перегорела, и Рафферти сел в маленькую темноту под ней, ожидая, когда придёт время.
— У меня есть нож, чтобы тебя убить, — беззвучно мурлыкал он. — Жирная корова. У меня есть нож, чтобы тебя резать и колоть. Я убью тебя, Гёрти.
Рафферти сидел там с терпеливой жестокостью, как лавина, ждущая своего сигнала за кулисами грандиозной драмы. Он не спешил; возможно, он действительно мог двигаться очень быстро — быстрее молнии или звёздных лучей, пронзающих пустоту, — но он не стал бы торопиться.
Для таких, как Рафферти, не было времени, и не было стремления к тому, чтобы ожидание закончилось, и не было сожаления о потерянном времени. Хотя, возможно, когда-то это было — до Маджинса, и Нового Пути, и машин, которые научили Рафферти и таких, как Рафферти, выполнять работу машин.
Пришло время снова выглянуть за дверь, и он встал, щуря свои раскалённые добела глаза от пара, и подошёл. В массажной комнате Гёрти уже лежал на столе, прикрыв своё уродство белым полотенцем. Высокий смуглый мужчина в плавках надел Гёрти на глаза очки и нажал на выключатель, который зажёг над головой мерцающий фиолетовый свет.
— Закрой дверь, чёрт побери! — Одна из смутных белых фигур позади Рафферти села и выругалась на него.
— Твоя мать любила свиней, — сказал Рафферти без голоса, но закрыл дверь и вышел.
Вот это было трудно сделать. Он двинулся задом и боком, как краб, пряча лицо даже от закрытых, прикрытых очками глаз Гёрти. Он забрался на плиту рядом с Гёрти и лёг, отвернув голову.
— Надень на меня очки, ты, грязная свинья, — беззвучно приказал он массажисту. — Спрячь моё лицо, пока Гёрти не посмотрел сюда.
Солнечная лампа и массаж .............................................. 1.50
У Рафферти была монета в 25 центов и два десятицентовика. И проектные ваучеры, конечно, но они не годились для этого места. Подошёл массажист, накрыл Рафферти, задумчиво на него посмотрел и сказал:
— Добрый вечер, сэр. Шведский массаж сегодня?
Рафферти кивнул, невыразительно глядя в грубое, загорелое лицо массажиста. Он не мог говорить вслух так близко к толстым, но внимательным ушам Гёрти, но ему достаточно было кивнуть.
— Всё что угодно, грязная свинья, — сказал он беззвучно. — Один доллар — это ничего. Может, я расплачусь с тобой тем же ножом, которым расплачусь с Гёрти.
Массажист собрал свои мази и полотенца, и Рафферти ждал, когда придёт время. Он подумал о том долларе настоящих денег, который кто-то в этом заведении ожидает от него получить, — но, конечно, он скорее расплатился бы по всем счетам навсегда, чем снова подошёл бы к кассе. Он подумал о ноже для бумаг, потерянном в шкафчике внизу. Но этот, другой нож, был лучше: восьмидюймовый, тщательно заточенный, с тонким лезвием, которое перережет горло или войдёт между двумя рёбрами.
— Из Гёрти он сделает мясо, — сказал он ничего не подозревающему массажисту. — Может, и из тебя он сделает мясо. Я знаю, что и из меня он сделает мясо, но только после того, как я покончу с толстым Гёрти.
Хорошо, что нож оказался здесь и решал все его проблемы разом. Он ждал, когда придёт время.
Лампа Гёрти погасла, массажист перевернул его, и Гёрти тут же начал разговаривать с человеком. Рафферти слышал, как мускулистые руки с чашечками бьют по обвисшей розовой плоти, и хриплый, прерывистый голос Гёрти.
— Я убью тебя, Гёрти, — сказал он, и это было как гимн. — Я убью тебя, Гёрти, — сказал он беззвучно.
Гёрти гордо говорил:
— Чёрт, я — уф — работал с Маджинсом вот так — уф — с самых старых дней Пятого — уф — участка. Он и я...
Рафферти не слушал, не совсем. Он позволял словам течь над собой так же незаметно, как и заботам массажиста, ожидая, когда придёт время. Ему казалось, что будет какой-то знак, и тогда он сделает из Гёрти мясо.
Не совсем слушая, он уловил внезапную перемену в голосе Гёрти и на секунду напрягся, подумав, что это, возможно, и есть знак.
— Полегче, сэр, — сказал его массажист, решив, что попал на больное место.
Но Рафферти не расслабился, пока не понял, что перемена в голосе Гёрти вызвана приветствием друга. Рафферти вгляделся и увидел другого мужчину — такого же розового, как Гёрти, но далеко не такого толстого, такого же старого, но не такого дряблого, — который шёл, голый, как младенец, и разговаривал с Гёрти.
— Свяжись с собаками, глупец, — ядовито сказал Рафферти, не издавая звука, — и подхватишь блох. Предупреждаю тебя, любитель Гёрти. Я убью и тебя ножом, который вырвет твоё сердце, прежде чем ты его увидишь. Коровы.
Тут массажист Рафферти перевернул его, и на одно головокружительное мгновение Рафферти показалось, что человек непременно увидит нож. Но тот ничего не сказал, только:
— Полегче, сэр. Дайте знать, если я слишком резок.
Рафферти лежал лицом вниз на плите, глядя, как его пальцы ползут по полотну рядом с лицом.
— Руки могут убить тебя, Гёрти, — сказал он беззвучно. — Но нож лучше. Беги со своим другом-любителем Гёрти. Куда бы ты ни пошёл, я буду там.
Они разговаривали, Гёрти и любитель Гёрти, и Рафферти потянулся, чтобы попробовать разговор на вкус. Друг жаловался, пока другой массажист разминал ему плечи. Друг говорил:
— Шестьдесят часов? Да, это долгая рабочая неделя. И это не даёт им влезть в неприятности, я не отрицаю. Но есть фактор усталости, Джон. После шестидесяти часов работник обязательно начнёт делать ошибки.
Гёрти сказал:
— Не начнёт, если его дисциплинировать. Дайте им лечение Нового Пути, вот и всё. — Он засмеялся поросячьим визгом. — Хотел бы я посмотреть, как они тогда сделают ошибку.
Его друг сказал:
— Я не одобряю эти процедуры.
Гёрти сказал, помолчав, голосом, который всё ещё был коровьим, но голосом потрясённой и строгой коровы:
— Ты против Маджинса?
Тут Рафферти перестал ощущать текстуру разговора, потому что какое ему было дело? Любитель Гёрти был настороженным и слишком настойчивым, а сам Гёрти — враждебным и лишь медленно позволял себя успокоить. Они говорили о полной занятости и ужасах Старого Пути и Машинах, и любитель Гёрти капризно настаивал, что лечение машинным обучением имеет — неопределённые — недостатки.
Рафферти не слушал. Процедуры Нового Пути — это машины, которые гудят и вспыхивают у тебя в ушах и стучат, стучат, стучат по тебе, пока ты не перестанешь делать ошибки — в том, чему они тебя учат. Потому что ты сам наполовину машина к тому времени, как они закончат плавить и ковать твой разум. А полная занятость — это сверхурочные на Проекте и конец... студии, или как там это называлось во времена Машины и — и Айта, или как там было это слово.
Но какое дело было Рафферти, чтобы слушать? Лучше лежать там с тайной мыслью о восьми дюймах заточенной стали и ждать.
Джон Гёрти говорил своим хриплым коровьим рокотом:
— Говорю тебе, Маджинс спас нас от того, чтобы всё полетело в тартарары! Ты не помнишь Старый Путь. Любовь. Церкви. И чокнутые, произносящие речи — о чём угодно. Голосование — за кого угодно, за кого хотели. Маджинс всё это прикрыл. «Держите их занятыми, — сказал он, — и они не влезут в неприятности». Убрать Машину, вернуть людей на работу. Если они не хотят работать так, как должны, — заставьте их! Помню, ещё на Пятом...
Рафферти не слушал, не совсем, но слова были топливом, чтобы он держался. Но массажист уже закончил с ним и перевернул его обратно лицом вверх, и снова был тот момент, когда вселенная остановилась, ожидая, увидит ли человек нож.
Массажист весело сказал:
— Вот и всё, сэр. Это вас поправит. А теперь как насчёт лёгкого загара, чтобы тонизировать кожу?
Его рука уже была на выключателе, и лампа над головой полыхнула неистово. Рафферти уставился на неё сквозь очки с яростью, ненавидя тёмное, бесформенное ядро света.
Речь Гёрти оборвалась:
— ...но это всегда так у Маджинса... Эй. Простите, но... Эй.
Рафферти застыл. Краем глаза он увидел, как Джон Гёрти тяжело приподнимается на одной дряблой руке, глядя на него с сомнением в сморщенных маленьких глазках. Близорукий Гёрти — но он узнал Рафферти!
Это был момент ножа. Рафферти медленно, как в замедленной съемке, опустил ноги на пол.
— Грязная корова, — сказал он беззвучно. Он чувствовал нож, острый и безжалостный в руке. Восемь тонких дюймов для убийства. — Грязная, грязная, грязная, — скандировал он, — но это было уже не беззвучно. — Грязная, грязная, я убью тебя, Гёрти. — Это было громко, его собственным голосом.
О, они пытались его остановить. Он мог бы посмеяться над этим, если бы помнил, как это делается. Попытаться остановить Рафферти с восьмидюймовым смертельным ножом! Они все визжали, выли и разбегались одновременно, и хватали его, но он стряхивал их, как пачкающую сажу из воздуха. И они вставали у него на пути, но это им дорого стоило. Он рубил, колол, резал и убивал.
Он был Спартаком и Лиззи Борден, фехтовальщиком и мясником. Он вонзил нож в сердце каждого из них и распорол их сверху донизу, и впервые за время, которое он не мог измерить, Рафферти был Рафферти, мистером Рафферти, человеком, который когда-то был человеческим существом и, упаси Господь, художником, а не просто заменой плоти для бухгалтерской машины. Убивай, режь и рви! Они опрокидывали мебель, визжа и грохоча, как загнанная лошадь, лягающая охваченные пламенем, гудящие стены своего стойла. Но он убил их всех, много раз, этот Рафферти, который был Спартаком и Лиззи Борден...
И в конце концов — ещё и воином-самураем.
Когда он убил их достаточно, чтобы утолить жар, он убил себя. В живот и вверх. Он почувствовал, как лезвие скользнуло и разрезало — слишком острое, чтобы рвать, — оружие воина. Восьмидюймовая сталь превратила в кошачий корм его кишки, сердце и лёгкие. Рафферти почувствовал, что умирает, но это стоило того, это стоило того, это стоило всего на свете...
После того как он покончил с собой, он сидел и смотрел, как его жертвы бегают вокруг. Прошло несколько секунд, прежде чем он заметил, что не умер.
Друг Гёрти спросил:
— Ты всё ещё думаешь, что машинное лечение — это хорошо?
Гёрти сказал:
— Ох. Урод меня избил до синяков. — Он потёр свой побитый розовый живот, глядя на дверь, куда увели рыдающего Рафферти. — Ты счастливчик, — сказал друг Гёрти. — Представь, если бы у него был настоящий нож, а не этот старый окурок, который он подобрал. Представь, что кто-то ещё на твоём Проекте сорвётся, только этот раздобудет где-нибудь пистолет.
Гёрти капризно сказал:
— Где это сейчас кто-нибудь раздобудет пистолет?
Он переводил дыхание и возвращал себе наглость.
— Представь, что раздобыл, — настаивал его друг.
Гёрти сказал с вызовом:
— Следи за собой. Я не потерплю антиновопутинских разговоров. Ну, сорвался Рафферти. Я знал, что он слабак. Нельзя приготовить омлет, не разбив яиц, и какое мне дело, если кто-то вроде Рафферти сломается?
Он тщательно подбирал слова.
— Такие, как Рафферти, — смутьяны, они не хотят работать, они не хотят полной занятости. Им нравилась мягкая, гниющая жизнь при Старом Пути и Машине. Если им не давать лечение, они и сейчас будут мутить. Конечно, некоторые из них ломаются — как иногда кладёшь отливку под пресс, и она трескается, потому что хрупкая. Ничего не стоящая. Маджинс знает, что делать с теми, кто ничего не стоит. Подогнать под норму или сломать.
— Но мне не нравится Маджинс и его лечение, — яростно сказал друг Гёрти... но не вслух. Он сел, удивляясь. Он не имел привычки разговаривать с собой и удивился, бывает ли у других людей такое.
Гёрти, не слыша, размышлял вслух:
— Ты подумал бы, что даже такой мусор, как Рафферти, захочет быть частью чего-то. Почему бы нет? Но нет, ему надо было выносить в себе какую-то безумную обиду — попытаться убить меня. Почему? Какая у него могла быть причина?
Друг Гёрти не мог дать ему ответа, хотя у него могли быть подозрения. Маджинс мог бы ему ответить — и ещё несколько человек вокруг Маджинса или где-то ещё. Несколько человек на высоких постах, которым не нужны были даже курсы под машинами, могли бы объяснить ему, почему Рафферти так поступил. Но только несколько. Остальные, многие-многие миллионы, никогда не смогли бы сказать, в чём причины; потому что некоторые из них никогда их не знали, а некоторые должны были забыть.
![[]](/img/u/uolt_l/pohl036/pohl036-1.png)