Хочу, чтобы вы обратили внимание на одну вещь в этом рассказе: хотя речь в нём идёт о своего рода «трипе», он был написан задолго до того, как хиппи и битники сделали уход от реальности общенациональной темой для разговоров.
Я всего лишь отправил секретаршу за стаканом кофе, а она принесла мне лимонную колу.
И я даже не могу её толком винить. Кого мне винить, кроме себя самого? Хейзел была хорошей секретаршей пятнадцать лет: отлично печатала, виртуозно отшивала людей, которых я не хотел видеть, и была королевой в искусстве выуживать офисные сплетни из дамской комнаты. Конечно, в последнее время она частенько слегка путается в мыслях. Но всё-таки!
В своё оправдание скажу: я не совсем понимал, во что ввязываюсь. Без сомнения, вы помните... Ну, давайте я начну это предложение заново, потому что, естественно, есть определённые сомнения. Пожалуй, скажем так: возможно, вы помните двух врачей и их сенсационный доклад о сигаретах и раке лёгких. Это здорово ударило по «ВанденБлюмер и Силк», потому что мы двадцать лет кормились за счёт «Мейсон-Диксон». Прикиньте, во что превращались наши пятнадцать процентов с чистого оборота в десять с лишним миллионов долларов в год, и сами всё поймёте. Поначалу всё было даже к лучшему, потому что клиент, естественно, первым делом завопил, схватился за чековую книжку и вывалил ещё пару миллионов долларов на специальные промоакции, чтобы противостоять дурной прессе. Но долго это продолжаться не могло. И мы это знали. «В.Б. и С.» в отрасли славится как рекламное агентство, которое смотрит далеко вперёд; мы сразу поняли: если клиент в опасности, никакой временный всплеск рекламы его не вытащит, и подняться повыше, чтобы увидеть перспективу.
Утром Шеф созвал специальное совещание отдела планирования и всё нам выложил.
— Ребята, — сказал он, — вот и зазвонил старый пожарный колокол, и наша задача — потушить пожар. Я слушаю, давайте говорите.
Бэгготт прочистил горло и уныло сказал:
— Может, дело только в бумаге, Шеф. Может, если они научатся делать их без бумаги...
Он был ответственным за счёт «Мейсон-Диксон», так что винить его за взгляд со стороны клиента было нельзя.
Шеф лукаво прищурился:
— Если их делать без бумаги, это уже будут не сигареты, верно? Давайте не будем отвлекаться на частности, ребята. Я всё ещё слушаю.
Никто из нас не хотел отвлекаться на частности, поэтому мы все с минуту снисходительно посмотрели на Бэгготта. Наконец подняла руку Эллен Силк.
— Я не хочу, чтобы вы подумали, мистер ВанденБлюмер, — сказала она, — что раз папа оставил мне немного акций, я буду лезть во всё со своим мнением. Но... вы не имели в виду найти какой-нибудь, э-э, угол, с которого можно было бы отвлечь внимание публики от этого доклада?
Приходилось восхищаться Шефом.
— Это ваша рекомендация, дорогая? — осведомился он с нежностью, возвращая ей мяч.
Она слабо сказала:
— Не знаю. Я запуталась.
— Естественно, дорогая, — просиял он. — Мы все запутались. Посмотрим, может, Чарли нас немного выправит. А, Чарли?
Он смотрел на меня. Я сразу сказал:
— Я рад, что вы спросили моё мнение, Шеф. Я тут немного подумал, и вот что у меня получилось.
Я загибал пальцы.
— Первое: табак вызывает кашель. Второе: от спиртного бывает похмелье. Третье: косяки и прочее — ну, скажем просто, это противозаконно.
Я хлопнул тремя пальцами по ладони другой руки.
— Так что у нас остаётся, Шеф? Вот мой вопрос. Можем ли мы придумать что-то новое, что-то другое, что-то такое, что: во-первых, не вредит здоровью, во-вторых, не даёт похмелья, в-третьих, не вызывает привыкания и потому не противозаконно?
Мистер ВанденБлюмер одобрительно сказал:
— Хорошо придумано, Чарли. Когда слышишь этот пожарный колокол, ты действительно прыгаешь, парень.
Бэгготт поднял руку.
— Правильно ли я понял, Шеф? Чарли предлагает, чтобы мы посоветовали «Мейсон-Диксон» уйти из табачного бизнеса и начать делать что-то другое?
Старик с минуту смотрел на него с бесстрастным видом.
— А почему обязательно «Мейсон-Диксон»? — тихо спросил он и оставил это так, пока мы все думали о весьма веских причинах, почему это не обязательно должен быть «Мейсон-Диксон». В конце концов, верность клиенту — это одно, но у тебя есть обязательства и перед своими людьми.
Старик выдержал паузу, чтобы до всех дошло, потом снова повернулся ко мне.
— Ну что, Чарли? — спросил он. — Ты точно сформулировал, чего нам не хватает. Есть конкретные предложения?
Все смотрели на меня — есть ли у меня что-то конкретное.
К сожалению, было.
Я только что попросил Хейзел принести мне папку на Лесли Клэри Клауда, а она вошла с копией моей служебной записки о приёме его на работу два года назад.
— В папке только это и было, — сказала она мечтательно, ритмично двигая челюстями.
Спорить с ней было бесполезно, так что я протянул ей лимонную колу и велел выбросить её и принести мне кофе, К-О-Ф-Е, кофе. Когда она ушла, я попробовал сам порыться в архивах, но это была пустая трата времени.
Так что мне придётся рассказать вам о Лесли Клэри Клауде по памяти. Он вошёл в офис без записи, и почему Хейзел вообще его ко мне пустила — я никогда не узнаю. Но она пустила. Он сразу сказал:
— Меня уволили, мистер Макгори. Вышвырнули. После одиннадцати лет работы старшим химиком в Бюро стандартов Вайоминга.
— Очень жаль, доктор Клауд, — сказал я, перебирая бумаги на столе. — Боюсь, однако, что наша организация не...
— Нет, нет, — поспешно сказал он. — Я ничего не смыслю в рекламе. Органическая химия — моя область. У меня есть, ну, предложение насчёт одного процесса, который мог бы вас заинтересовать. Вы ведь ведёте дела «Мейсон-Диксон», верно? Так вот, в работе над диссертацией я...
И он погрузился в туман длинноцепочечных молекул и короткоцепочечных молекул, и пентозных сахаров, и обычных садовых трав. Мне потребовалось немного времени, но я терпеливо слушал и начал понимать, к чему он клонит. Он говорил, что есть вещество в обычном растении, которое — путём «каулифлауэривания» и «дитриколирования остаточного глома» или чего-то в этом роде — можно превратить в другое вещество, которое, по-видимому, имеет много общего с тем, что иногда называют «хмель», «снежок» или «пыль радости». Иными словами, дурь.
Я уставился на него в ужасе.
— Доктор Клауд, — потребовал я, — вы понимаете, что предлагаете? Если мы добавим эту штуку в сигареты нашего клиента, мы грубо нарушим закон. Это самая небывалая вещь, о которой я когда-либо слышал! Кроме того, мы уже рассматривали этот вопрос, и смета расходов...
— Нет, нет! — снова сказал он. — Вы не понимаете, мистер Макгори. Это не какой-нибудь из существующих сейчас наркотиков, это что-то новое и другое.
— Другое?
— Не вызывает привыкания, например.
— Не вызывает привыкания?
— Совершенно. Химически он полностью не связан ни с одним наркотиком в фармакопее. Юридически... ну, я не юрист, но клянусь, мистер Макгори, это не подпадает ни под какие правила. И не должно подпадать. Это не вредит потребителю, не формирует привычку, это дёшево в производстве, это...
— Погодите, — сказал я, вставая. — Не уходите. Я хочу перехватить шефа до того, как он уйдёт на обед.
Так что я перехватил шефа, и он задумчиво на меня посмотрел. Нет, он не хотел, чтобы я обсуждал это с «Мейсон-Диксон» прямо сейчас, и да, в этом, похоже, что-то есть, и конечно, примите этого человека на работу и посмотрите, не выдаст ли он что-нибудь.
Так мы и сделали. И он выдал.
Бухгалтерия подняла вой, когда начали приходить счета, но я передал их Шефу, и он их успокоил. Это стоило больших денег, и это заняло почти шесть месяцев. Но однажды утром Лесли Клэри Клауд позвонил и сказал:
— Приезжайте, мистер Макгори. У нас получилось.
Место, которое мы ему оборудовали, было в Нижнем Ист-Сайде, и от него несло гнилыми овощами. Я мысленно сделал заметку перепроверить все наши рекламные тексты про «добавленный хлорофилл» в сигаретах и поднялся на два лестничных пролёта в кабинет Клауда. Он сидел за лабораторным столом и сиял, глядя на ряд пробирок перед собой.
— Это оно? — спросил я, глянув на пробирки.
— Это оно.
Он мечтательно улыбнулся мне и зевнул.
— Простите, — дружелюбно моргнул он. — Я пробовал наш маленький продукт.
Я внимательно его оглядел. Он что-то пробовал, это было ясно. Но не было ни запаха виски, ни расширенных зрачков, ни дрожи, ничего. Он был расслаблен и весел, и это было всё, что можно было сказать.
— Попробуйте капельку, — пригласил он, жестом указывая на пробирки.
Что ж, бывают моменты, когда приходится платить взносы в клубе. «В.Б. и С.» были очень добры ко мне, и если мне приходилось проглотить что-то незнакомое, чтобы оправдать доверие Шефа, что ж, надо было просто взять и сделать. И всё же я на мгновение замешкался.
— Ой, — сказал Лесли Клэри Клауд, — не бойтесь. Смотрите, я только что принял дозу, но приму ещё одну.
Он неуклюже вытащил одну из пробирок из штатива и, напевая себе под нос, плеснул немного бесцветной жидкости в стакан с какой-то другой бесцветной жидкостью — водой, полагаю. Он выпил залпом и причмокнул губами.
— На вкус ужасно, — жизнерадостно заметил он, — но мы это исправим. Ух!
Я снова его оглядел, и он посмотрел на меня, хихикая.
— Слишком крепко, — сказал он счастливо. — Слишком крепко получилось. Мы и это исправим.
Он бесцельно гремел стаканами и пробирками, пока я делал глубокий вдох и набирался храбрости.
— Ладно, — сказал я и забрал у него из рук чистый стакан. Я проглотил почти залпом. На вкус было ужасно, как он и говорил, на вкус как тот запах с нижних этажей, но это было всё, что я сразу заметил. Минуту ничего не происходило — только Клауд задумчиво посмотрел на меня и нахмурился.
— Слушайте, — сказал он, — кажется, мне надо было это разбавить.
Кажется, надо было. Бам.
Но пару часов спустя я снова был в порядке.
Клауд всячески извинялся.
— И всё же, — сказал он примирительно, стоя надо мной, пока я лежал на лабораторном столе, — это доказывает одну вещь. Вы получили дозу, эквивалентную десяти тысячам нормальных приёмов, и должны признать, что она вам не повредила.
— Должен? — спросил я и посмотрел на врача. Тот болтал стетоскопом, держа его за ушные дужки, и пожал плечами.
— Ничего органически неправильного у вас нет, мистер Макгори — во всяком случае, я ничего не нахожу. Эйфория — да. Временно повышенный пульс — да. Делирий на какое-то время — да, хотя и довольно мягкий. Но, думаю, у вас даже голова сейчас не болит.
— Не болит, — признал я. Я спустил ноги и сел, с опаской. Но молотки в голове не застучали. Пришлось признаться: я чувствовал себя прекрасно.
Так что мы вместе довели это до того, что Клауд решил считать «нормальной» дозой — ровно столько, чтобы почувствовать себя хорошо, — и он пропитал какой-то порошок, скатал его в шарики, зажал их в прессе и выдал то, что больше всего походило на аспирин.
— Они, вероятно, и как аспирин работали бы, — сказал он. — Головная боль на нервной почве растворилась бы за пять минут от одной такой пилюли.
— Мы это учтём, — сказал я.
То одно, то другое — и я не смог попасть к старику в тот день до его ухода, а следующий день был выходным, а выходные Шефа не тревожат, и только в понедельник вечером я смог застать его наедине достаточно надолго, чтобы изложить всё целиком. Он был в восторге.
— Боже мой, — просиял он. — Так много из такой малости. Да на вид в них нет ничего особенного.
— Попробуйте одну, Шеф, — предложил я.
— Пожалуй, попробую. Вы проверили юридическую сторону?
— Негласно. Всё абсолютно чисто.
Он кивнул и ткнул в маленькие пилюли пальцем. Я почесал затылок, стараясь делать это незаметно и не нарушая приличий, но Шеф мало что упускает. Он посмотрел на меня вопросительно.
— Крапивница, — объяснил я, смутившись. — Я, э-э, получил передозировку в первый раз, как я и говорил. Я не очень-то в этом разбираюсь, но в клинике мне сказали, что у меня аллергия.
— Аллергия? — Мистер ВанденБлюмер задумчиво посмотрел на меня. — Мы ведь не хотим распространять аллергии с этой штукой, верно?
— О, никакой опасности, Шеф. Это отчасти вина Клауда: он дал мне неразбавленную дозу, и я её выпил. В клинике были совершенно уверены: даже в двадцать или тридцать раз больше нормальной дозы не причинит вреда.
— Гм. — Он покатал одну из пилюль между пальцами и задумчиво понюхал. — И долго у вас будет эта крапивница?
— Она пройдёт. Мне просто надо держаться подальше от этой штуки. Сейчас её бы не было, но... ну, мне так понравилось, что вчера я попробовал ещё одну дозу. — Я кашлянул и добавил: — Но в итоге это обернулось довольно хорошо. Вы же видите преимущества, Шеф. Мне придётся от неё отказаться, и я могу поклясться, что нет ни тяги, ни ломки, ни симптомов отмены, ничего. Я, ну, я хотел бы получать от этого удовольствие, как все. Но я здесь, чтобы засвидетельствовать: Клауд сказал чистую правду. Она не вызывает привыкания.
— Гм, — снова сказал он; и на этом обсуждение закончилось.
О, Шеф — человек хитрый. Он отдал мне приказ: держать язык за зубами. У меня есть идея, что он ждал, что будет с моей крапивницей, и не возникнет ли привыкание, и что покажут серии испытаний на животных и на добровольцах Клауда из числа боуэрийских бродяг. Но ещё больше, я думаю, он ждал, когда наступит точно выверенный, кульминационный момент.
Как на совещании отдела планирования, на следующий день после доклада врачей и паники в «Мейсон-Диксон».
И вот так родилась «Чуи-Гам».
Хейзел только что вошла с картонным контейнером из аптеки, и я сразу понял по виду — пар из-под крышки не идёт, капли влаги прилипли к стенкам, — что это не тот кофе, который я заказывал.
— Эй! — крикнул я ей вслед, когда она мечтательно вальсировала к двери. — Вернись!
— Ага, масса, — весело сказала она и вернулась вприпрыжку. — Что такое?
Я взял себя в руки.
— Открой это, — приказал я. — Посмотри, что там внутри.
Она улыбнулась мне и сняла крышку с контейнера. Половина содержимого выплеснулась на мой стол.
— О боже, — сказала Хейзел, — простите, я сейчас принесу тряпку.
— Не надо тряпки, — сказал я, промакивая беспорядок носовым платком. — Что там?
Она на мгновение задумчиво уставилась в контейнер, а потом сказала:
— Ох, честное слово, босс! Я понимаю, о чём вы. Эти идиоты в аптеке вечно под кайфом — с утра до ночи. Я всегда говорю: если не справляешься, не трогай эту дрянь на работе. Простите, босс. Никакого лимона! Как они могут называть это лимонной колой, если забыли...
— Хейзел, — сказал я, — я хотел кофе. Кофе.
Она посмотрела на меня.
— Хотите сказать, я всё перепутала? О, простите, мистер Макгори. Я сейчас же спущусь и принесу. — Она виновато улыбнулась и, напевая, направилась к двери. Взявшись за ручку, она остановилась и обернулась. — Всё равно, босс, — сказала она, — странное сочетание. Кофе и кола. Но я посмотрю, что можно сделать.
И она ушла — принести мне бог знает какое невероятное варево. Но что ты будешь делать?
Нет, это не ответ. Я знаю, что сделал бы ты. Но у меня от этого крапивница.
Первую неделю мы ликовали, вторую неделю мы торжествовали, на третью неделю мы были миллионерами.
На шестой неделе я крался по тротуарам через весь город, чтобы повидать Лесли Клэри Клауда. И всё равно чуть не попал под грузовик — водитель, витающий в облаках, врезался в стеклянную витрину салуна в паре ярдов позади меня.
Когда я увидел Клауда, сидящего за верстаком, закинув ноги на стол и заложив руки за голову, с полузакрытыми глазами, я чуть не расцеловал его. Потому что его челюсти не двигались. Один в Нью-Йорке, кроме меня, он не жевал «Чуи-Гам».
— Слава богу! — искренне сказал я.
Он моргнул и улыбнулся мне.
— Мистер Макгори, — сказал он приятным, тягучим голосом. — Как мило с вашей стороны.
Его манера встревожила меня, и я присмотрелся внимательнее.
— Вы не... вы не под кайфом, нет?
Он мягко сказал:
— Я похож на человека под кайфом? Я никогда не жую эту штуку.
— Хорошо!
Я развернул газету, которую тащил с самой Мэдисон-авеню, и показал ему внутренние страницы — те, что не были просто размазанным пятном чернил.
— Смотрите, Клауд. Самолёты врезаются в «Радио-Сити». Автобусы слетают с моста Джорджа Вашингтона. Корабли садятся на мель у Бэттери. Это мы сделали, Клауд, вы и я!
— О, я бы не стал из-за этого расстраиваться, старина, — сказал он благодушно. — Это ведь только здесь, в городе, верно?
— А разве это недостаточно плохо? И это не местное — это не может быть местным. Просто за пределами города больше нет никакой связи — за пределами любого города, я полагаю. Поставки «Чуи-Гама» — вот всё, что теперь куда-либо доставляется. Потому что больше никому ничего не нужно, и это мы сделали, вы и я!
Он сочувственно сказал:
— Это очень плохо, Макгори.
— Будь ты проклят! — заорал я на него. — Ты сказал, что это не наркотик! Ты сказал, что это не вызывает привыкания! Ты сказал...
— Ну, ну, — сказал он с мягкой твёрдостью. — А почему бы вам самому не пожевать палочку?
— Потому что я не могу! У меня от этого крапивница!
— Ах да, верно.
Он посмотрел на себя с укором.
— Что ж, — сказал он наконец мечтательно, — думаю, вот так примерно и обстоят дела, Макгори.
Он снова уставился в потолок.
— Что обстоят?
— Что «что»?
— Что «обстоят»... Ох, чёрт с ним. Клауд, это вы нас в это втянули, вы и должны нас вытащить. Должен быть какой-то способ вылечить эту привычку.
— Но нет никакой привычки, которую надо лечить, Макгори, — заметил он.
— Но она есть!
— Не злитесь, — сказал он шутливо и достал из верстака закупоренную пробирку. Он выпил её всю, до капли, и бросил пробирку в мусорную корзину. — Видите? — строго потребовал он. — Я не жую «Чуи-Гам».
Так что я обратился к Высшей Инстанции.
В восемнадцатом веке я пошёл бы в церковь, в девятнадцатом — к государству. В наши дни я пошёл в офис с видом на Центральный парк, где на бронзовой табличке значилось: Теодор Юст, психоаналитик.
Это было нелегко. Я чуть не ушёл от него, когда увидел, что его челюсти двигаются так же ритмично, как у его секретарши. Но снадобье Клауда не было, как он постоянно повторял, наркотиком, и хотя оно расслабляет и делает счастливым и, если принять достаточно, опьяняет, оно не делает тебя неспособным говорить. Так что я взял себя в руки — а это была единственная злость, что осталась в мире, — и рассказал ему, чего хочу.
Он засмеялся — самым дружелюбным образом.
— Положить конец «Чуи-Гаму»? Мистер Макгори!
— Но самолёты разбиваются...
— Больше никаких самоубийств, мистер Макгори!
— Поезда терпят крушения...
— Ни одного убийства или ограбления по всему городу за месяц.
Я безнадёжно сказал:
— Но это неправильно!
— А, — сказал он тоном человека, сделавшего открытие, — вот мы и добрались до сути. Почему это неправильно, мистер Макгори?
Это был второй раз, когда я чуть не ушёл. Но я сказал:
— Давайте сразу проясним: я не хочу, чтобы вы копались в моих проблемах. Я здесь не за этим. «Чуи-Гам» — это неправильно, и я не предвзят. Можете сколько угодно сохранять отстранённый взгляд на столкновения и внезапную смерть, но как насчёт медленной смерти? По всему городу, по всей стране люди заваливают свою работу. Никому нет дела. Никто ничего не делает, только делает вид. Они счастливы. Что будет, когда ты проголодаешься, потому что фермерам слишком хорошо, чтобы засевать поля?
Он терпеливо вздохнул. Он вынул жвачку изо рта, аккуратно скатал её в салфетку и бросил в мусорную корзину. Он достал из ящика новую палочку и развернул её, но остановился, увидев, что я на него смотрю. Он усмехнулся.
— Вы предпочли бы, чтобы я этого не делал, мистер Макгори? Что ж, почему бы не сделать вам одолжение? Это ведь не вызывает привыкания.
Он бросил жвачку обратно в ящик и сказал:
— Отвечая на ваши вопросы: они не будут голодать. Фермеры фермерствуют, рабочие работают, полицейские полицействуют, а я анализирую. А вы беспокоитесь. Почему? Работа делается.
— Но моя секретарша...
— Забудьте о своей секретарше, мистер Макгори. Конечно, она немного путается в мыслях, немного рассеянна. Кто нет? Но она приходит на работу, потому что почему бы и нет?
— Конечно, приходит, но...
— Но она счастлива. Дайте ей быть счастливой, мистер Макгори!
Я посмотрел на него с негодованием.
— Вы, врач! Как вы можете такое говорить? Представьте, что вы путаетесь в мыслях и всё такое, когда пациент отчаянно нуждается...
Он остановил меня.
— За последние три недели, — мягко сказал он, — вы первый, кто вошёл в эту дверь.
Я сменил тему:
— Хорошо, вы психоаналитик. А как насчёт терапевта или хирурга?
Он пожал плечами.
— Возможно, — уступил он, — возможно, в одном случае из тысячи — скажем, кто-то пострадал в аварии — он попадёт в больницу слишком поздно, или хирург допустит какую-нибудь маленькую ошибку. Возможно. Даже не один из тысячи — один из миллиона, может быть. Но «Чуи-Гам» — не наркотик. Четверть грана амитала натрия, и ваш хирург снова как новенький.
Рассеянно он потянулся к ящику за палочкой жвачки.
— И вы говорите, — обвиняюще сказал я, — что это не вызывает привыкания!
Он остановился с рукой на полпути ко рту.
— Ну, — сказал он с усмешкой, — это привычка. Не путайте семантику, мистер Макгори. Это не наркотическая зависимость. Если бы мой запас отрезали прямо сейчас, я бы почувствовал себя плохо — так же плохо, как если бы не мог больше играть в бридж, и не хуже.
Он снова убрал жвачку и порылся в нижних ящиках стола, пока не нашёл запылённую пачку сигарет.
— Раньше выкуривал по три пачки в день, — прохрипел он, поперхнувшись первой затяжкой.
Он вытер выступившие слёзы.
— Знаете, мистер Макгори, — резко сказал он, — вы немного ханжа. Вы не хотите, чтобы люди были счастливы.
Он остановил меня, прежде чем я успел устроить полноценный взрыв.
— Погодите! Не думайте, что вы единственный, кто думает о том, что хорошо для мира. Когда я впервые услышал о «Чуи-Гаме», я забеспокоился. — Он с отвращением затушил сигарету, продолжая говорить. — Эйфория — это хорошо и прекрасно, сказал я себе, но как насчёт чрезвычайных ситуаций? И я огляделся, а их не было. Дела делались, может, медленно и беспорядочно, но делались. А потом я подумал: с моральной точки зрения это хорошо и прекрасно, но как насчёт конечной судьбы человека? Должен ли мир быть населён жизнерадостными полуидиотами? И это беспокоило меня, пока я не начал смотреть на своих пациентов.
Он задумчиво улыбнулся.
— У меня были все, мистер Макгори. Каких только не было — приходили ко мне дважды в неделю. Худшие обломки психики, о каких вы когда-либо слышали, исковерканные и извращённые, разрушающие себя; и они остановились. Они перестали пожирать себя тревогой, страхом и напряжением, и тогда они перестали быть моими пациентами. И более того, они не были идиотами. Дайте им стимул — они отвечают. Заинтересуйте их — они реагируют. Я играл в бридж на днях с женщиной, которая в прошлом месяце была кататонической; нам пришлось положить ей в рот первую палочку жвачки. Она меня разгромила, мистер Макгори. У меня был математик, который... ну, неважно. Всё было плохо. Он счастлив как ребёнок, и в последний раз, когда я его видел, он закончил статью, которую начал десять лет назад и не мог к ней притронуться. Стимулируйте их — они отвечают. Когда всё скучно — «Чуи-Гам». Что может быть лучше?
Я тупо посмотрел на него и сказал:
— Значит, вы не можете мне помочь.
— Я этого не говорил. Вы хотите, чтобы я вам помог?
— Конечно!
— Тогда ответьте на мой вопрос: почему бы вам самому не пожевать палочку?
— Потому что я не могу!
И всё вывалилось: совещание отдела планирования, Лесли Клэри Клауд, стакан, который не разбавили, и крапивница.
— Страшная аллергия, — подчеркнул я. — Даже антигистаминные не помогают. В клинике сказали, что антитела, образовавшиеся после массивной первоначальной...
Он благодушно сказал:
— Сома над психикой, а? Ну, чего вы ожидали? Но поверьте мне, мистер Макгори, аллергии — психогенны. Теперь, если вы просто...
Что ж, если не можешь победить их, присоединяйся к ним — так всегда говорил старик.
Но я не могу к ним присоединиться. Теодор Юст предложил мне приглашение, но, полагаю, я был с ним довольно груб. А когда я наконец вернулся, готовый ползать на коленях и извиняться, над бронзовой табличкой висел нацарапанный кусок картона; на нём было написано: «Ушёл на рыбалку».
Я попытался выложить всё Шефу. Я открыл дверь комнаты планирования, а там он сидел с Бэгготтом и Уэйбером из «Мейсон-Диксон». Они сидели и выстругивали модели кораблей, и так были поглощены этим, что едва меня заметили. Через некоторое время Шеф лениво спросил:
— Уже обанкротились?
Прошло несколько мгновений, и наконец Уэйбер ответил рассеянным тоном:
— Наверное. Придётся подать какие-то бумаги, что ли.
И они продолжили строгать.
Тогда я резко к ним обратился, и в ту минуту, когда они подняли глаза и увидели меня, это было как по команде: руки опускаются в карманы, бумага разворачивается, жвачка отправляется в рот. И, естественно, после этого я не мог добиться от них никакого толку. Так что ты будешь делать?
Нет! Я не могу!
Хейзел теперь почти не заходит ко мне. Я наорал на неё за это — что будет, потребовал я, если мне вдруг понадобится ответить на письмо. Но она только мечтательно улыбнулась мне.
— За месяц не было ни одного письма, — дружелюбно заметила она. — Но не волнуйтесь. Если что-нибудь появится, я буду рядом в мгновение ока. Эта штука не привычка для меня, я могу бросить её в любой момент, вы только скажите слово, и старушка Хейзел будет тут...
И она права, потому что, если разобраться, в этом-то и беда. Это не привычка.
Так как же её сломать?
Вы можете бросить «Чуи-Гам» в любой момент. Вы можете бросить его в эту секунду, или через пять минут, или завтра.
Так почему бы об этом не беспокоиться?
Это совершенно добровольно, полностью под вашим контролем; это не повредит вам, это не заставит вас заболеть.
Хотел бы я, чтобы Теодор Юст вернулся. Или, может, мне просто перерезать себе горло.
![[]](/img/u/uolt_l/pohl037/zshrd037-1.png)