Когда доктор Райн Куперсток попал под мою опеку, я преисполнился гордости. Доктор Куперсток был для меня героем. Я не имею в виду Джорджа Вашингтона — сплошную добродетель, но без искры. Я имею в виду убийцу драконов. Он продвинул человеческое знание глубоко в крошечные пространства атомного ядра. Он был по-настоящему великим человеком. И я был его врачом, и он умирал.
Доктор Куперсток умирал в лучших апартаментах Павильона Моргана и в окружении лучших врачей. (Я не скромен.) Мы не могли продлить ему жизнь больше чем на несколько месяцев и не могли вылечить его совсем. Но мы могли сделать так, чтобы он не страдал. Если сиделки круглосуточно и цветной телевизор можно назвать удобствами.
Я не прошу вас понимать технические медицинские термины. Он был стариком, его кровеносные сосуды разрушались, образовывались тромбы, мешающие кровообращению. Однажды тромб образовался бы в сердце, мозгу или лёгких, и он умер бы. Если в лёгких — мучительно и медленно. В сердце — мучительно и быстро. В мозгу — мучительнее всего, но так быстро, что это было бы милостью.
Тем временем мы кормили его гепарином, а иногда кумаролом, и пытались с помощью массажа, согреваний и диеты отдалить конец. Хотя на самом деле он был почти мёртв, так мало свободы передвижения мы ему позволяли.
— Мартин, нога болит. Ты бы лучше оставил мне таблетку, — говорил он мне раз или два в неделю, и я колебался. — Не знаю, дойду ли я сегодня до ванной, Мартин, — говорил он с весёлой покорностью. Потом он просил судно, пока я находился в палате, или небрежно упоминал, что какая-то невидимая складка на простыне причиняет ему боль, и стойко ждал, пока перестилали постель, и наконец говорил с самоуничижением: — Думаю, мне понадобится эта таблетка, Мартин. Так что я позволял себя уговорить и давал ему красно-белую капсулу, а утром она исчезала. Я никогда не говорил ему, что в них был только аспирин, а он никогда не признавался мне, что вовсе не принимал таблетки, а тщательно копил их на тот день, когда боль станет действительно серьёзной, и тогда он примет их все сразу.
Доктор Куперсток знал смертельную дозу так же хорошо, как я. Как знал названия всех своих вен и артерий и химию своей болезни. Такой человек, как Райн Куперсток, даже в семьдесят лет за неделю выучит достаточно медицины, чтобы всё это знать.
За месяц в Павильоне он накопил одиннадцать маленьких капсул; я знаю, потому что пересчитал их после его ухода. Этого хватило бы для самоубийства, если бы они не были аспирином. Полагаю, он бы на этом остановился, может быть, начав принимать по несколько штук время от времени — и чтобы я не заподозрил, и чтобы облегчить настоящую боль, которую он, должно быть, чувствовал. Но он ушёл. Нан Хэллоран пришла и забрала его.
Она вторглась в Павильон, как королева. Дорогая, знаменитая больница, мы привыкли к знаменитостям; но это была Нан Хэллоран — голубоглазая, черноволосая, с лицом прелестного ребёнка и голосом, подобным покачиванию бёдер. Она была удивительнейшей женщиной. Я назвал её королевой, но она не была ею; она была богиней, девственной и плодородной. Я говорю субъективно, конечно, ибо с медицинской точки зрения она наверняка не была ни той, ни другой. Она влетела в комнату, морща нос.
— Купи, — сказала она, — что это за ужасный запах? Окажешь мне услугу, дорогой? Мне это очень нужно.
Вы не подумали бы, что такой человек, как доктор Куперсток, будет иметь много общего с телезвездой; но он знал её; много лет назад, когда он ещё иногда преподавал, она каким-то образом забрела на его лекцию.
— Здравствуй, Нан, — сказал он, выглядя изумлённым и довольным. — Я сделаю для тебя всё, что смогу, конечно. Этот запах, — извинился он, касаясь ноги с яркими пятнами цвета и разрушенными тканями, — это я.
— Бедный Купи. — Она оглянулась на меня и улыбнулась. Хотя я толст и непривлекателен и в глубине души знаю, что, какие бы долгосрочные чудеса я ни совершал блеском своего ума и ловкостью речи, ни одна женщина никогда не возжелает меня с первого взгляда, я затрепетал. Я отвёл глаза. Она ласково сказала: — Это насчёт термоядерной энергии, Купи. Ты ведь знаешь Уэйна Доннера, конечно? Мы с ним хорошие друзья. У него есть интересы в коммунальных компаниях, и он хочет перевести их на термоядерную энергию, и я сказала ему, что ты единственный человек, который может ему помочь.
Доктор Куперсток начал смеяться и смеялся, пока не начал задыхаться и давиться. Я тоже засмеялся, хотя думаю, что во всём мире доктор Куперсток и я, должно быть, двое из очень немногих людей, которые стали бы смеяться при имени Уэйна Доннера.
— Нан, — сказал он, когда смог, — ты изумительна. Боюсь, это совершенно невозможно.
Она села на край его кровати, шелестя нижними юбками. У неё были прелестные ноги.
— Ой, тебе больно? Но я ведь даже не коснулась твоей ноги, дорогой. Будь добр, вставай и пойдём, потому что водитель ждёт.
— Нан! — воскликнул он. — Правила безопасности. Смерть. Отсутствие надлежащей инженерии! Ты когда-нибудь думала о чём-нибудь из этого? И это только начало.
— Если ты собираешься возражать, мы проторчим здесь весь день, милый. Что касается безопасности, — сказала она, — ведь это для мирного использования атомной энергии, верно? Обещаю тебе, у Уэйна достаточно друзей в Сенате, так что проблем не будет. И с инженерией всё в порядке, потому что у Уэйна, конечно, уже есть все эти люди. Это тебе не какой-нибудь маленький Манхэттенский проект, милый. Уэйн сорит деньгами.
Доктор Куперсток покачал головой, и, хотя он улыбался, ему было интересно.
— А как же смерть, Нан? — мягко сказал он.
— О, я знаю, Купи. Это ужасно. Но ты же не можешь победить эту штуку. Так почему бы тебе не сделать это для меня? Уэйну ты нужен всего на несколько недель, и он уже говорил с какими-то врачами. Они сказали, что всё будет в порядке.
— Мисс Хэллоран, — сказал я. Признаюсь, я был в ярости. — Доктор Куперсток — мой пациент. Пока это так, я буду решать, что в порядке, а что нет.
Она снова посмотрела на меня, ласково и внимательно.
У меня нет и не было тогда ни малейших сомнений; я был абсолютно прав в своей позиции. И всё же я чувствовал себя так, будто совершил какую-то неуклюжую глупость. Она была чиста и прелестна, шея такая тонкая, что платье казалось ей велико, как у очаровательного ребёнка. Она не была ребёнком; я знал, что у неё было сто любовников, потому что это все знают, даже толстые и немного уродливые врачи, которые берут своё умом. И всё же она обладала невинностью, которой я не мог противостоять. Мне хотелось взять её ласково за руку и укрыть, и гулять с ней у ручья, а потом той ночью сжать её и ласкать снова и снова с такой яростью и хриплой страстью, что она пробудится и потом ответит — всё смелее, всё безудержнее. Я знал, что всё это глупость, знал. Но когда она назвала имена пяти или шести врачей из числа нанятых Доннером, которые будут заботиться о докторе Куперстоке, и по-детски предположила, что с ними во главе всё действительно будет в порядке, я согласился. Я даже извинился. По правде говоря, это были превосходные люди, те врачи. Но если бы она назвала шесть костоправов и расстриженного акушера-подпольщика, я бы всё равно пожал плечами, поёжился и пролепетал: «О, ну, полагаю, мисс Хэллоран, да, всё будет в порядке».
Так что мы позвали сиделок, очень осторожно одели старика и выкатили его в холл. В лифте я сказал ещё что-то глупое. Я сказал — потому что предположил, что так и есть, — что она, вероятно, ждёт такси, а такси не подходит для перевозки такого больного человека, как доктор Куперсток. Но она была увереннее в себе, чем я думал. Ждавший её водитель сидел за рулём частной машины скорой помощи.
Обложка журнала TIME,
приписываемая Арцыбашеву,
с мозаикой из знаков доллара.
Пять недель я больше ничего не слышал о докторе Куперстоке. Потом мне позвонили и попросили приехать за ним, потому что он был готов вернуться в Павильон, чтобы умереть. Звонил мне сам Уэйн Доннер.
Я согласился приехать в один из нью-йоркских офисов Доннера, чтобы встретиться с ним, потому что мне было любопытно. Я, конечно, знал о нём всё — вернее, столько, сколько он хотел, чтобы знали. Я достаточно повидал в Павильоне людей, чьи имена знакомы всему миру, чтобы знать, что могут сделать их специалисты по связям с общественностью. Записанные факты о Уэйне Доннере гласили, что он очень богат. Он прошёл путь от удачной нефтяной находки и двадцати семи с половиной процентной налоговой льготы на истощение недр к алюминию. А оттуда — к электроэнергии. Он был почти самым богатым человеком в мире, и я знаю его секрет.
Он мог позволить себе всё, решительно всё, потому что приучил себя покупать только выгодные вещи. Например, я знал, что он любовник Нан Хэллоран, и, хотя я не знаю её цены, я знаю, что она была такой, какую он готов был заплатить. Иначе он одарил бы её той тонкой, яркой улыбкой, что означала конец переговоров, в тот день контракт не был бы подписан, и он перешёл бы к другой невероятной красавице, более скромной в своих запросах. Доннер позволял себе хотеть только то, что мог получить. Думаю, он был единственным по-настоящему ужасным человеком, какого я когда-либо видел. И он чуть не стал президентом Соединённых Штатов! Только губернатор Хьюлетт из Огайо говорил о нём так честно и правдиво в ходе предвыборной кампании, что даже все газеты Доннера не смогли обеспечить ему голоса. Но ужасно было не то, что Доннер потом уничтожил Хьюлетта. Ужасно было то, что он уничтожил его не из мести. Доннер ненавидел слишком глубоко, чтобы удовлетворяться местью, полагаю; он слишком презирал своих врагов, чтобы утруждать себя их сокрушением. Он не доставил бы им такого удовольствия. Хьюлетт был стёрт лишь попутно. Всё потому, что газеты Доннера раздули кампанию против Хьюлетта настолько, что она начала хорошо продаваться. А значит, было выгодно и дальше уничтожать этого человека. Когда я увидел Доннера, у него в приёмной висел портрет Хьюлетта в золочёной рамке. Я гадал, сколько его посетителей понимают это послание. Впрочем, я гадал, скольким оно вообще нужно.
Когда меня впустили, доктор Куперсток лежал на кушетке с расслабляющим массажем.
— Привет, Мартин, — сказал он сквозь тихое жужжание мотора. — Это Уэйн Доннер. Доктор Финнеман. Доктор Грейс.
Я сначала пожал руки врачам — довольно раздражённо, но я чувствовал, что обязан показать, на чьей я стороне, — а потом Доннеру. Он был очень учтив. Он обнаружил, какие выгодные сделки можно заключать и этой монетой. Он сказал:
— Доктор Финнеман очень вас уважает, доктор. Уверен, вы хорошо устроены в Павильоне. Но если вы когда-нибудь задумаетесь об уходе, я хотел бы с вами поговорить.
Я поблагодарил его и отказался. Но мне польстило. Я подумал о том, как его термоядерная чушь могла убить доктора Куперстока до того, как он будет готов умереть, и подумал о нём с Нан Хэллоран, о поте на этом идеальном лице. И деньги меня не впечатляют.
И всё же мне польстило, что он потрудился найти время — а Бог знает, сколько стоил час его времени, — чтобы лично предложить мне работу. Мне польстило, даже если я знал, что эта учтивость ради него, а не ради меня. Он хотел выбрать лучшее, что мог себе позволить, — в данном случае врача, но и во всём остальном тоже лучшее. Если бы он нанимал садовника, он хотел бы, чтобы тот был очень хорошим садовником. Понимая, как профессионал ценит знаки уважения, он запланировал время, чтобы пригласить меня лично, вместо того чтобы поручить это экономке или генеральному менеджеру. Это была всего лишь ещё одна статья расходов, которую он выбрал себе позволить, и всё же я был рад оттуда выбраться. Я почти боялся, что передумаю и скажу «да», и я очень ненавидел этого человека.
Когда мы вернули доктора Куперстока, уложили его в постель и осмотрели, я изучил записи, которые прислал доктор Финнеман. Он предоставил полные анализы и вежливо осторожный прогноз, и, конечно, был прав; Куперсток угасал, но не быстро; при удаче ему хватило бы ещё на месяц-другой. Я сказал ему это довольно резко.
— Не злись на меня, Мартин, — сказал он. — Ты бы сделал то же самое для Нан, если бы она попросила.
— Возможно, но я не умираю.
— Не будь вульгарным, Мартин.
— Я и не физик-ядерщик.
— Это просто возможность подзаработать для него, Мартин. Господи. Какая разница ещё один-два миллиарда для Доннера? К тому же, — сказал он твёрдо, — ты знаешь, я всегда был против этого фетиша секретности. Подумай об Оппенгеймере, которому не позволяют читать его собственные статьи! Подумай, сколько сил тратится впустую: одна и та же работа делается в дюжине разных мест, потому что в Иркутске не разрешают знать, что происходит в Денвере, а в Омахе кто-то забыл сказать тем, кому следовало.
— Подумай о Уэйне Доннере со всей властью в мире, — сказал я.
Он сказал:
— Полагаю, Нан задела тебя сильнее, чем я думал, раз ты так злишься.
Хотя я следил за газетами, я не видел ничего о переводе электростанций Доннера на термоядерную энергию. Фактически, я вообще почти не видел имени Доннера, что заставило меня задуматься. Обычно его замечали в клубе «Сторк», или на круизе у Бимини, или ещё каким-нибудь образом фотографировали и писали о нём пару раз в неделю. Его специалистам по рекламе, должно быть, приходилось трудиться особенно усердно.
Нан Хэллоран приезжала повидать доктора Куперстока, но я не присоединялся к ним. Я проводил с ним время после вечерних обходов, когда никого не было. Иногда мы играли в карты, но чаще я слушал его рассказы. Физика атомного ядра была поэзией, когда он говорил о ней. Он рассказал мне о первичном атоме Гамова, из которого взорвались все звёзды и облака пыли. Он объяснил мне идеи Фреда Хойла и Гейзенберга. Но теперь он быстро уставал.
За ящиком его ночного столика, в использованной сигаретной пачке, приколотой к дереву, снова рос его запас красно-белых капсул. Это всё ещё был аспирин. Но, думаю, я не отказал бы ему в настоящем, если бы он знал об обмане и попросил. В марте мы ампутировали два пальца на ноге, и только чудом спасли ногу.
Кисти Гилберта Стюарта.
Поздний период.
Размер 9 на 5 футов; героический.
В начале мая в газетах снова начали появляться статьи о Доннере, но я не мог их понять. Статьи приходили из Вашингтона. Доннера упоминали в конференциях на высшем уровне, строго засекреченных. Утечек не было, никто не знал, о чём шли разговоры. Но пресс-секретарь президента был раздражителен с репортёрами, задававшими вопросы, а члены кабинета либо явно тревожились, либо явно получили приказ держать рот на замке. И тревожились. Я показал одну-две статьи доктору Куперстоку, но он слишком устал, чтобы строить догадки.
Он ещё держался, но недолго. Каждую ночью я ждал звонка от его сиделок, и тогда мы уже не смогли бы его спасти.
Потом меня вызвали в кабинет. Я читал лекцию четверокурсникам, когда объявили моё имя; и когда я добрался до кабинета, там был губернатор Хьюлетт.
— Мне нужно увидеть доктора Куперстока, — сказал он. — Боюсь, это может его взволновать. Ординатор решил, что вы должны присутствовать.
Я сказал:
— Полагаю, вы знаете, что любой шок может его убить. Надеюсь, это важно.
— Это важно. Да.
Губернатор, хромая, пошёл впереди меня к лифту, его лысая голова блестела, он улыбался сиделкам своими плохими зубами и чудесными глазами. Доктор Куперсток был для меня героем. Губернатор Хьюлетт был из другой категории — возможно, святой или мученик. Он был тем, кем был бы святой Георгий, если бы в битве погиб вместе с драконом; Хьюлетт отдал все силы в борьбе с Доннером в ходе кампании и теперь влачил существование, отбывая наказание за свою смелость, — проныры постоянно подтачивали его, он был постоянным свидетелем перед комиссиями и комитетами, в воздухе густо висела клевета, он был предметом шуток и политических карикатур. Несколько сенаторов и других членов его собственной партии ещё слушали его, но они не могли спасти его от комитетов.
Губернатор не тратил слов попусту.
— Доктор Куперсток, что вы натворили? Что затевает Уэйн Доннер?
Куперсток дремал. Он церемонно сел.
— Не вижу, сэр, какое это...
— Пожалуйста, ответьте мне. Боюсь, это довольно серьёзно. Министр обороны, который был со мной в Палате пятнадцать лет назад, сказал мне кое-что, чего я не подозревал. Вы знаете, что его могут попросить уйти в отставку и что Уэйн Доннер может получить его должность?
Доктор Куперсток сердито сказал:
— Это чепуха. Доннер теперь всего лишь бизнесмен. И вообще, какая, к чёрту, разница...
— Разница есть, доктор Куперсток, потому что остальной кабинет будет изменён в то же время. Каждый важный пост достанется человеку Доннера. Вы помните, что он хотел стать президентом. Возможно, на этот раз он не хочет утруждать себя голосованием. Какое оружие вы ему дали, чтобы он стал таким сильным, доктор Куперсток?
— Оружие? Оружие?
Куперсток остановился и начал задыхаться, откидываясь на подушку, но оттолкнул меня, когда я подошёл.
— Я не давал ему никакого оружия, — сказал он задумчиво, помолчав и глядя в лицо губернатору, заставляя свои лёгкие работать легче. — По крайней мере, я так не думаю. Это было всего лишь коммерческое дело. Видите ли, губернатор, я никогда не верил в чрезмерную засекреченность. Знание должно быть свободным. Основная теория...
— Доннер не намерен делать её свободной, доктор Куперсток, он планирует оставить её себе. Пожалуйста, расскажите мне, что вы знаете.
— Ну, это термоядерная энергия, — сказал Куперсток.
— Водородная бомба?
— О, ради Бога, губернатор! Да, это синтез водорода, но ни в каком смысле не бомба. Самоподдерживающаяся реакция происходит в магнитной бутылке. Она не взорвётся, даже если бутылка откажет; чтобы заставить её сдетонировать, её ещё нужно уговорить. Наружу идёт только тепло, с помощью которого Доннер собирается приводить в действие паровые генераторы — совершенно нормально. Уверяю вас, никакой опасности аварии нет.
— Я думал не об аварии, — сказал губернатор помолчав.
— Ну... В таком случае... То есть, это правда, — с некоторым трудом сказал Куперсток, — что да, при такой конструкции реактора можно было бы снять предохранители. Это только опытная модель. Это можно было бы сделать.
— Дистанционным управлением, как я понимаю, — устало сказал Хьюлетт. — И в этом случае каждая электростанция Доннера стала бы водородной бомбой. Вы знаете, что у него двадцать четыре такие станции в стадии строительства по всей стране?
Куперсток возмущённо сказал:
— Он не мог бы завершить двадцать четыре установки за это время. Я с трудом верю, что у него есть хотя бы одна! На нью-йоркской станции на реке мы проектировали только саму термоядерную камеру. Аппаратура для выработки энергии займёт месяцы.
— Но, видите ли, я не думаю, что он утруждал себя аппаратурой для выработки энергии, — сказал губернатор.
Доктор Куперсток снова начал задыхаться. Губернатор с минуту сидел, глядя на него, его лицо обвисло от мучительной усталости, потом он встряхнулся и наконец сказал:
— Что ж, вам не следовало этого делать, доктор Куперсток, но благослови вас Бог, вы великий человек. Мы все перед вами в долгу. Только теперь нам придётся с этим что-то делать.
В моём кабинете губернатор отвёл меня в сторону.
— Простите, что я побеспокоил вашего пациента. Но, как видите, это было важно.
— Доннер ужасный человек.
— Да, думаю, это его описывает. Что ж. Теперь всё зависит от нас, — сказал губернатор, выглядевший очень серым. — Признаюсь, я не знаю, что мы можем сделать.
— Неужели правительство не может справиться...
— Доктор, — сказал он, — прошу прощения, что обременяю вас своими размышлениями. У меня не так много возможностей обсудить их с кем-либо, но уверяю вас, я продумал всё, что может сделать правительство. У Доннера в кармане восемь сенаторов-нефтяников, знаете ли. Они с удовольствием устроят обструкцию любому законопроекту. Что касается более прямых действий, боюсь, мы не получим того, что нам нужно, без большего риска, чем я могу легкомысленно допустить. Видите ли, Доннер угрожал взорвать каждый город с населением больше восьмисот тысяч. Теперь я вижу, что эта угроза не пуста. Спасибо, доктор, — сказал он, вставая. — Надеюсь, я не расстроил вашего пациента так, как он расстроил меня.
Он, хромая, дошёл до двери, пожал руку и ушёл.
Через полчаса настало время моего обхода. Я провёл это время сидя, ничего не делая, почти даже не думая.
Но я всё же сделал обход, и тут сиделка доктора Куперстока подала мне знак. Он попросил её позвонить Нан Хэллоран, и стоит ли ей это делать? Он хочет передать такое сообщение: «У меня есть для Уэйна кое-что ещё».
Это показалось мне загадочным, но, как вы понимаете, я был в состоянии эмоционального оцепенения; было трудно догадаться, что это значит. Я сказал сиделке, что она может передать сообщение. Но когда Нан Хэллоран приехала час или два спустя, я ждал в холле у двери доктора Куперстока, пока она не вышла.
— О, доктор, — сказала она, выглядя очень прелестно.
Я взял её под руку. Это было первое прикосновение к ней; мы даже руки друг другу не пожимали раньше. Я отвёл её в свой кабинет. Казалось, она охотно пошла со мной, не задавая вопросов.
В кабинете, когда дверь закрылась, я остро осознавал, что нахожусь с ней наедине в комнате. Она, конечно, это знала. Она достала сигарету из сумочки, села и закинула ногу на ногу. Галантно, спотыкаясь, я подошёл к столу и нашёл спичку, чтобы зажечь ей сигарету.
— Ты взволновал Купи, — сказала она с укором. — Ты и этот Хьюлетт. Неужели он не может держаться в стороне от простого коммерческого дела?
Она удивила меня; это было такое глупое замечание, а она не была глупой. Я очень кратко рассказал ей, что сказал Хьюлетт. Никто не говорил мне молчать. Она коснулась моей руки, смеясь.
— Неужели это так уж многое изменит... Мартин? (Можно я?) Доннер не монстр.
— Я этого не знаю.
Она озорно сказала:
— А я знаю. Он мужчина, как другие мужчины, Мартин. И на самом деле он не так уж молод, даже со всеми этими процедурами. Сколько бы ты ему дал, со всеми его процедурами? Ещё лет двадцать, самое большее?
— Диктатура даже на двадцать минут — это зло, мисс Хэллоран, — сказал я, гадая, всегда ли я звучал так совершенно напыщенно.
— О, но плохие слова не делают вещи плохими. Святый Боже! Подумай, как они могли бы меня называть, дорогой! Доннер просто демонстрирует силу, а разве не все так делают? С такой силой, как у него?
— Измена... — начал я, но она едва дала мне выговорить хотя бы одно слово.
— Никаких плохих слов, Мартин. Ты бы поразился, если бы знал, какие чудесные вещи Уэйн хочет сделать. Нужен такой человек, как он, чтобы решить некоторые проблемы. Он покончит с трущобами, малолетними преступниками, гангстерами...
— Некоторые проблемы лучше не решать. Гитлер решил еврейский вопрос в Европе.
Она ласково сказала:
— Я уважаю тебя, Мартин. Уэйн тоже. Ты не представляешь, как высоко он и доктор Куперсток тебя ценят, и я тоже, так что, пожалуйста, не делай ничего импульсивного.
Она вышла, и комната опустела.
Я чувствовал себя набухшим, опустошённым и немного глупым. Я никогда не хотел ничего так сильно, как хотел её.
Прошло несколько минут, прежде чем я начал задумываться, зачем она потрудилась заманить меня в бессмысленный разговор. Я знал, что Нан Хэллоран — это её собственный банковский счёт, который она тратит так же бережливо, как Доннер свои миллиарды. Я гадал, что же у меня было такого, что она готова была купить за такую мелочь как несколько слов, мелькнувшие колени и запах духов.
Прежде чем я успел как следует додумать этот вопрос, пока я всё ещё сожалел, что у меня не было для неё товара подороже, зазвонил телефон. Это была сиделка доктора Куперстока, в истерике.
Разговор Нан Хэллоран не был бессмысленным. Пока мы говорили, двое санитаров уже помогли доктору Куперстоку сесть в инвалидное кресло, и он исчез.
Всем,
кого это касается
Четвёртого мая доктор Куперсток перешёл на другую сторону, а утром пятого мне позвонил губернатор Хьюлетт.
— Он не вернулся? — спросил он, и я сказал, что не вернулся, и Хьюлетт, помолчав лишь секунду, сказал: — Что ж. Мы больше не можем ждать. Армия входит.
Я вышел из кабинета в операционную и весь дрожал, когда мыл руки.
Это была спленэктомия, но женщина была очень тучной, с лёгким миокардитом, требовавшим искусственного кровообращения. Это заняло всё моё внимание, чему я был благодарен. Мы провели в операционной пять часов, но всё прошло успешно, и только когда я курил сигарету в маленькой комнате отдыха при операционной, меня начала бить дрожь.
Двадцать четыре ядерные бомбы в двадцати четырёх городах. И конечно, одна из них — та, что, как мы знали, была готова взорваться, — находилась в городе, где был я. Я вспомнил электростанцию там, на Гудзоне, под мостом, из жёлтого кирпича и зелёного стекла. Она была не дальше мили отсюда.
И всё же я был жив. Город не был разрушен. Не было ужасного взрыва жара и ударной волны.
Я зашёл в палату выздоровления взглянуть на пациентку после спленэктомии. С ней всё было в порядке, но сиделка уставилась на меня, так что я вернулся в свой кабинет, осознавая, что плачу.
И там меня ждала Нан Хэллоран, похожая на растрёпанную куклу.
Она взяла себя в руки, когда я вошёл. Помада была размазана, её трясло.
— Ты победил, Мартин, — сказала она с нервным смешком. — Кто бы мог подумать, что старина Купи окажется таким львом? Он передал тебе кое-что.
Я налил ей выпить.
— Что случилось?
— О, — сказала она. Она выпила виски, достаточно вежливо, но показывая, что оно ей нужно. — Купи пришёл к Уэйну и заключил сделку. Политика, сказал он, не моя область, но ты мне кое-чем обязан, я тебе помог, помогу и ещё, только пообещай, что исследования будут свободными и хорошо финансироваться. Он всё тщательно продумал, этот человек — гений. — Она хихикнула и протянула стакан. — Смешно. Конечно, он гений. Так что Уэйн клюнул и сказал, что по рукам, и что Купи сделает для него дальше? И Купи предложил показать ему, как переоборудовать электростанцию под другой вид бомбы. Нейтроны, сказал он.
Так доктор Куперсток отвёл миллиардера в охраняемую комнату и, объясняя, как можно изменить тип ядерной реакции с простого горячего взрыва на холодный, убийственный поток лучей, который оставит город целым, но мёртвым. Он перекрыл подачу водородного топлива и отключил магнитное поле, лишив реакцию питания.
А потом он сказал Доннеру, что все сделки отменяются.
Восстановить поле и запустить реакцию заново было, конечно, нетрудно. Это заняло всего несколько дней; но у Доннера больше не было дней.
— Я сказала Уэйну, — серьёзно сказала Нан Хэллоран, осушая стакан, — я сказала ему, что ему следует подождать, пока у него не будут готовы все бомбы, но он... он был... он всё ещё упрямый, хотя, думаю, ненадолго. Мне пора, мой пухлый друг, и благодарю тебя за выпивку. Полагаю, меня собираются арестовать.
Она встала, взяла свои белые перчатки, но у двери помедлила.
— Я тебе говорила? У меня столько всего на уме. Купи умер. Он не позволил врачам Уэйна прикоснуться к себе.
Её, конечно, арестовали. Но постепенно всё улеглось, и её снова отпустили. Она даже снова снимается в кино; можете увидеть её когда угодно. Я так и не пошёл.
Письмо в конверте было от доктора Куперстока, и в нём говорилось:
Я выдернул их предохранители, Мартин, ради тебя и губернатора, и если это меня убьёт, а ты должен знать, что так и будет, пожалуйста, не думай, что я боюсь смерти. Или что я боюсь жить. Это не самоубийство. Хотя признаюсь, что не могу выбрать между страхом жить в этом мире и страхом перед тем, что может ждать за его пределами.
Нога очень плоха. Ты не давал мне носить эластичные носки, а последний час я ползал по внутренностям стальных труб Доннера. Это была работа для человека помоложе, но я не успел найти такого.
Так что, полагаю, это мои последние слова, и я хотел бы сделать их значимыми. Думаю, в этом есть смысл. Наука, как сказал однажды один из моих предшественников — Теллер, кажется? — стала проще и красивее. И, несомненно, стала чудеснее и страннее. Если сама гравитация стареет и истончается, так что даже разрозненные галактики слабеют, цепляясь друг за друга, то, кажется, уже гораздо меньшее значение имеет то, что и мы становимся немощными. И всё же я ненавижу это. Честно говоря, я вообще могу это выносить только благодаря Надежде, в которой я никогда не смел признаться даже тебе, Мартин, до этого момента.
Когда я был молод, я ходил в церковь и страшился смерти из-за боязни адского пламени. Когда я стал старше, я ничего не страшился; а когда стал ещё старше, я снова начал страшиться. Часы, друг мой, в которые я вёл воображаемые беседы с Богом, которого отрицал, — доказывая Ему, Мартин, что Его не существует, — были бесконечны. А потом, миновав Иегову и пророков, я нашёл другого Бога — более сурового, более ужасного и более далёкого. Я не мог молиться Ему, Творцу Большого взрыва, Тому, Кто Пришёл До Моноблока. Но я мог бояться Его.
Теперь я не боюсь Его. Галактика возрастом в двадцать миллиардов лет придала мне смелости. Если моноблока не было, то не могло быть и Бога, который его создал. Я живу надеждой на славное стационарное состояние!
Поэтому было слабостью и злом с моей стороны дать Доннеру оружие, направленное на мир, и, полагаю, будет справедливо, если я умру, забирая его обратно; но я делаю это не для того, чтобы спасти мир, а чтобы спасти свою собственную душу в галактиках, которым ещё предстоит родиться. Ибо если стационарное состояние истинно, то времени нет конца. А бесконечность ничем не ограничена. Всё должно произойти в бесконечности. Всё должно произойти... бесконечное число раз.
Так что, Мартин, в те грядущие времена, когда эти атомы, из которых мы состоим, снова соберутся вместе — под какой звездой по ту сторону Андромеды, я не могу вообразить, — мы встретимся (если есть бесконечность, это несомненно), и я могу надеяться. В тот день пусть нас соберут более чисто, Мартин. И пусть мы снова встретимся, все мы, в обликах приятной силы и здоровья, членами расы, которая, молюсь, будет немного мудрее и добрее.
Таково было письмо от доктора Райна Куперстока. Я сложил его и убрал. Я вызвал секретаршу по внутренней связи, чтобы сказать ей, что его апартаменты теперь свободны для другого пациента; и я вышел в весенний день, к огромным броским заголовкам с именем Доннера на всех газетах и к жизни, которую Куперсток вернул нам всем.
Перевод по сборнику The Best of Frederik Pohl, 1975