Первой книгой, которую я опубликовал, был роман, написанный в соавторстве с К. М. Корнблатом, «Торговцы космосом». Он вмещает большую часть моих представлений о рекламной индустрии, но несколько мыслей осталось, и я обнаружил их много позже того, как «Торговцы космосом» были опубликованы. Вот одно из них.
Как я мог оставить Рождество вне саги о том, как впихивать людям в глотки то, что им не нужно? Не знаю. Ясно, что это было упущение огромных масштабов. Было слишком поздно что-либо делать с «Торговцами космосом», но когда должен был выйти мой первый сборник рассказов и редактор предложил мне написать для него один оригинальный, я ухватился за возможность написать и включить туда «С днём рождения, дорогой Иисус».
Это было самое безумное Рождество в моей жизни. Отчасти виноват был Хайнеманн — он придумал новую уловку в упаковке подарков, которая выглядела хорошо, но, как и любая другая идея, выходящая из главного офиса, означала кучу головной боли для всех остальных. Но по-настоящему испортила мне Рождество девушка.
Её прислал отдел кадров — после того, как я сам трижды туда поднимался и стучал кулаком по столу. Был разгар сезона, и когда она сказала мне, что подала заявление за три недели до того, как её вызвали, я извинился и позвонил в отдел кадров по магазинному телефону из своего кабинета.
— Мартин, — сказал я. — Что, чёрт возьми, с вами со всеми не так? Эта девушка — тип «Эмпориума», если я вообще когда-либо такой видел, а вы держали её без дела почти месяц, пока...
Кроуфорд, начальник отдела кадров, перебил меня.
— Ты с ней много разговаривал? — поинтересовался он.
— Ну, нет. Но...
— Позвони мне, когда поговоришь, — посоветовал он и повесил трубку.
Я вернулся в подсобку, где она терпеливо стояла, и оглядел её немного задумчиво. Но она показалась мне вполне нормальной. Она была светловолосая и голубоглазая, не очень высокая; у неё была милая, спокойная улыбка. Она не была ослепительно красивой, но выглядела как девушка, с которой хотелось бы познакомиться. Она не была дерзкой и не была слишком застенчивой; и это — идеальное описание того, что мы называем «тип „Эмпориума“».
Так что, ради всего святого, что было не так с отделом кадров?
Её звали Лилимэри Харгривз. Я определил её на машину для распыления подарочной упаковки, пока сам занялся бумажной работой. В моём отделе сто сорок один человек, и в разгар рождественского сезона я мог бы использовать вдвое больше. Но мы справляемся с работой. Например, «Сол и Капелл», следующий по величине магазин в городе, имеет сто шестьдесят человек в отделе подарков и консультаций, а их продажи на двадцать пять процентов ниже наших. И за четыре года, что я возглавляю отдел, мы ещё ни разу не подвели с доставкой заказа к обещанному сроку.
Всё то утро я то и дело поглядывал на новую девушку. Она быстро училась — умная, слишком умная, чтобы долго торчать у распылителя. Мне нужен был кто-то вроде неё, и тут же на месте я решил, что если она так же хороша, как выглядит, я назначу её в консультационную кабину в течение недели, и к чёрту то, что думает отдел кадров.
Магазин был забит покупателями, хватающими всё в последнюю минуту. Полагаю, я сентиментален, но я люблю смотреть на тысячи людей, снующих туда-сюда, на все витрины, горящие одновременно, на огни на деревьях, на громкоговорители, играющие «Белое Рождество», «Восьмую свечу», «Джингл Беллз» и все другие старые традиционные любимые песни. Рождество для меня больше, чем просто сезон продаж; оно что-то значит.
Девушка подозвала меня ближе к закрытию. Она выглядела расстроенной, и не без причины. Там была тележка, нагруженная упакованными подарками, и раздражённый человек из отдела доставки. Она сказала:
— Простите, мистер Мартин, кажется, я сделала что-то не так.
Человек из доставки фыркнул.
— Взгляните сами, мистер Мартин, — сказал он, протягивая мне один из пакетов.
Я взглянул. Это было неправильно, точно. Новой уловкой Хайнеманна в том году была специальная прикреплённая подарочная карточка — простенькая рождественская сценка и напечатанное послание:
Самые наилучшие пожелания в праздники
От . . . . . . . . . . . .
Кому . . . . . . . . . .
$8.50
Цена, конечно, зависела от товара. Идея Хайнеманна состояла в том, чтобы покупатель заполнил карточку и заранее отправил её тому, кому она предназначалась. Так получатель знал бы, сколько примерно ему следует потратить на подарок первому. Это было умно, признаю, и, пожалуй, самое умное было в том, что цену округляли до ближайших пятидесяти центов, а не указывали точно. Хайнеманн говорил, что быть слишком точным — дурной тон, и, судя по тому, как покупатели схватились за эту идею, он был прав.
Но беда была в том, что машины для упаковки подарков работали только с простой карточкой, поэтому оператору приходилось вписывать цену вручную.
Я сказал:
— Всё в порядке, Джо, я этим займусь.
Когда Джо удовлетворённо вернулся в отдел доставки, я сказал девушке:
— Это моя вина. Мне следовало объяснить, но, видимо, я немного слишком спешил.
Она выглядела подавленной.
— Мне жаль, — сказала она.
— Не о чем жалеть.
Я показал ей маршрутный листок, прикреплённый к каждому пакету, который отдел доставки хранил для своих записей, как только посылка отправлялась.
— Нам нужно всего лишь просмотреть их: цена есть на каждом. Мы просто заполним карточки и отправим. Думаю... — я взглянул на часы, — думаю, сегодня вы немного задержитесь, но я прослежу, чтобы вам оплатили сверхурочные и ужин. В конце концов, это была не ваша ошибка.
Она сказала нерешительно:
— Мистер Мартин, а нельзя ли... ну, можно мне уйти сегодня? Дело не в том, что я не хочу работать, но я веду хозяйство для отца, и если я не приду вовремя, он просто забудет поужинать. Пожалуйста?
Полагаю, я немного нахмурился, потому что её выражение стало немного обеспокоенным. Но в конце концов, это был её первый день. Я сказал:
— Мисс Харгривз, не думайте об этом. Я всё улажу.
В итоге я всё сделал сам. Было поздно, когда я закончил, я быстро поел и пошёл домой спать. Но я не возражал, потому что о! сладость улыбки, которую она мне подарила на прощание.
Я с нетерпением ждал следующего утра, потому что предвкушал встречу с Лилимэри Харгривз. Но удача мне изменила — её не было.
Мой второй человек, Джонни Фёрнесс, доложил, что она не звонила. Я позвонил в отдел кадров, чтобы узнать её номер телефона, но у них его не было; я достал адрес, но в телефонной компании не значилось телефона на её имя. Так что я маялся до кофе-брейка, а потом надел шляпу и вышел из магазина. Не то чтобы мне просто хотелось её увидеть, сказал я себе; она была слишком хорошим работником, чтобы так вот взять и всё испортить, и это была простая справедливость — пойти к ней домой и всё уладить.
Её дом был в неприметном районе — не слишком хорошем, не слишком плохом. Стайка ребятишек играла под пожарным гидрантом на углу — но, с другой стороны, дома были аккуратные и почти новые. Средний класс, как ни крути.
Я нашёл адрес и постучал в дверь квартиры на втором этаже.
Её открыл высокий, обветренный мужчина лет пятидесяти — отец Лилимэри, решил я.
— Доброе утро, — сказал я. — Мисс Харгривз дома?
Он улыбнулся; зубы его ярко блестели на очень загорелом лице.
— Которая?
— Светловолосая девушка, среднего роста, голубые глаза. Их что, несколько?
— Четверо. Но вам нужна Лилимэри; не хотите ли войти?
Я последовал за ним, и шестилетняя копия Лилимэри взяла мою шляпу и серьёзно повесила её на вешалку из бамбуковых колышков. Обветренный мужчина сказал:
— Я Мортон Харгривз, отец Лили. Она на кухне.
— Джордж Мартин, — сказал я. Он кивнул и оставил меня, как я предположил, ради кухни. Я сел на старомодный диван-тахту в гостиной, а шестилетняя девочка устроилась на краешке прямого стула напротив меня, следя, чтобы я не сунул в карман ни одного из сувениров с каминной полки. Комната была полна диковинок — что-то вроде ткани из выделанной коры висело на одной стене, а над тканью была подвешена метательная стрела. Всё отдалённо напоминало Южные моря, хотя я не эксперт.
Шестилетняя девочка серьёзно сказала:
— Это тот человек, Лилимэри.
И я встал.
— Доброе утро, — сказала Лилимэри Харгривз с пятном муки и выражением озабоченности на лице.
Я сказал, запинаясь:
— Я, э-э, заметил, что вы не пришли, и, ну, поскольку вы новенькая в «Эмпориуме», я подумал...
— Мне очень жаль, мистер Мартин, — сказала она. — Разве отдел кадров не сказал вам насчёт воскресений?
— Что насчёт воскресений?
— Я должна иметь воскресенья свободными, — объяснила она. — Мистер Кроуфорд сказал, что это очень необычно, но я действительно не могу принять работу на других условиях.
— Воскресенья свободными? — повторил я. — Но... но, мисс Харгривз, вы что, не видите, что это делает с моим графиком? Воскресенье — наш самый загруженный день! «Эмпориум» — не магазин для богачей; наши покупатели работают в будни. Если у нас не будет персонала, чтобы обслужить их, когда они могут прийти, мы просто не выполняем свою работу, которую они от нас ожидают!
Она искренне сказала:
— Мне ужасно жаль, мистер Мартин.
Шестилетняя девочка уже тянулась за моей шляпой. Из дверного проёма её отец сердечно сказал:
— Заходите ещё, мистер Мартин. Будем рады вас видеть.
Он проводил меня до двери, пока Лилимэри улыбалась, кивала и уходила обратно на кухню. Я сказал:
— Мистер Харгривз, не попросите ли вы Лилимэри прийти хотя бы на вторую половину дня? Мне неловко говорить как начальник, но у меня действительно не хватает рук по выходным, сейчас, в разгар сезона.
— Сезона?
— Рождественского сезона, — объяснил я. — Почти девяносто процентов нашего годового оборота делается в рождественский сезон, и добрая половина — по выходным. Так не попросите ли вы её?
Он покачал головой.
— Шесть дней трудился Господь, мистер Мартин, — прогудел он, — а седьмой был днём отдыха. Мне жаль.
И вот я стоял снаружи квартиры, а дверь вежливо, но непреклонно закрылась за мной.
Сумасшедшие люди. Я ехал обратно в магазин на метро в раздражённом настроении; я купил газету, но не читал её, потому что каждый раз, когда я на неё смотрел, я видел только дату, которая показывала, как далеко уже продвинулся рождественский сезон, как мало времени у нас осталось, чтобы выполнить план и побить прошлогодний рекорд: восьмое сентября.
У меня будет что сказать мисс Лилимэри Харгривз, когда она соизволит явиться на работу. Я обещал себе. Но, как оказалось, не сказал. Потому что той ночью, проверяя дневные ведомости, когда все остальные уже ушли домой, я влюбился в Лилимэри Харгривз.
Возможно, вам это покажется глупостью. Её даже не было рядом, и я знал её всего несколько часов, и когда мужчине под тридцать и он никогда не был женат, начинаешь думать, что это тяжёлый случай и вряд ли он влюбится с первого взгляда, как подросток после первого развода. И всё же это правда.
Я почти позвонил ей. Я колебался на грани, держа руку на телефоне. Но было уже около полуночи, и если её не было дома, готовящейся ко сну, я не хотел этого знать, так что я пошёл домой в свою постель. Я залез под подушку и выключил свой «сновидец» перед сном; у меня была целая библиотека для него, модель «де люкс» с пятьюстами снами, подаренная фирмой на прошлое Рождество. У меня были на плёнке гарем Гаруна аль-Рашида и три фаворитки Карла Второго, и полёт вокруг Луны, и погружение в Атлантиду, и выигрыш в лотерею, и избрание королём мира; но то, о чём я хотел мечтать, не было записано ни на чьей плёнке, и звали это Лилимэри Харгривз.
Понедельник длился вечность. Но в конце вечности, когда ночь, как соловьиное крыло, смела гору стали магазина, и персонал отдела доставки надевал шляпы и пальто, пудрил носы или причёсывался, я подошёл прямо к Лилимэри Харгривз и пригласил её на ужин.
Она выглядела изумлённой, но лишь на мгновение. Потом улыбнулась... Я уже упоминал сладость её улыбки.
— Это чудесно, что вы меня приглашаете, мистер Мартин, — сказала она серьёзно, — и я это очень ценю. Но я не могу.
— Пожалуйста, — сказал я.
— Мне жаль.
Я мог бы сказать «пожалуйста» ещё раз, и я мог бы упасть на колени у её ног, это было так важно для меня. Но сотрудники всё ещё были в магазине, и как бы это выглядело, если бы начальник отдела упал к ногам своей новенькой сотрудницы? Я сказал деревянно:
— Очень жаль.
И я кивнул и отвернулся, оставив её хмуриться мне вслед. Я небрежно очистил стол, швырнув счета в ящик, и был на полпути к двери, когда услышал, как она зовёт меня:
— Мистер Мартин, мистер Мартин!
Она спешила ко мне, запыхавшаяся.
— Простите, — сказала она, — я не хотела на вас кричать. Но я только что позвонила отцу, и...
— Я думал, у вас нет телефона, — сказал я с укором.
Она моргнула.
— В приходском доме, — объяснила она. — В общем, я только что позвонила ему, и... ну, мы оба будем рады, если вы придёте к нам домой на ужин.
Чудесные слова! Вся картина в отделе доставки переменилась в один миг. Я глупо улыбался ей, а в груди разливалось тёплое чувство; я чувствовал себя достаточно счастливым, чтобы обзавестись домом, достаточно сильным, чтобы убить пещерного медведя, или бросить курить, или любую сумасшедшую, запутанную вещь. Мне хотелось кричать и петь; но я сказал только:
— Звучит здорово.
Мы направились к метро, и хотя я, должно быть, говорил с ней в поезде, я не помню ни слова из того, что мы сказали, только что она была похожа на ангела на верхушке нашей самой высокой рождественской ёлки.
Ужин был хорош, и его было много, приготовлен он был самой Лилимэри, и, думаю, я, должно быть, выглядел совершенным идиотом. Я сидел там, с шестилеткой по одну руку и Лилимэри по другую, напротив десятилетки и двенадцатилетки. Отец их всех сидел во главе стола, но он был единственным другим мужчиной. Я понял, что есть пара братьев, но они не жили с остальными. Полагаю, когда-то была и мать, если только Мортон Харгривз не выштамповал девочек какой-то формочкой для печенья; но кем бы она ни была, она, похоже, скончалась. Я чувствовал себя подавленным. Я не привык быть в окружении юных особ женского пола, особенно таких юных, как большинство из них.
Лилимэри попыталась со мной поговорить, но это не вполне удалось. Младшие девочки то и дело прыскали со смеху, и ей приходилось их останавливать, и делали какие-то, по-видимому, личные замечания на каком-то странном иностранном языке — он звучал как диковинный аборигенный диалект, и позже я узнал, что так оно и было. Но это сбивало с толку, особенно из уст шестилетки с приступами хихиканья. Так что я не давал особо умных ответов на попытки Лилимэри завязать разговор.
Но всё заканчивается, даже ужин с хихикающими девочками. И тогда мистер Харгривз и я сели в маленькой гостиной, ждать, пока девочки... закончат мыть посуду? Я сказал, шокированный:
— Мистер Харгривз, вы хотите сказать, что они сами моют посуду?
— Конечно, они её моют, — мягко прогудел он. — А как ещё они её отмоют, мистер Мартин?
— Ну, посудомоечные машины, мистер Харгривз.
Я посмотрел на него по-другому. Бизнес есть бизнес. Я сказал:
— В конце концов, сейчас рождественский сезон. В «Эмпориуме» мы придаём очень большое значение посудомоечным машинам как рождественскому подарку, знаете ли. Мы...
Он добродушно перебил:
— У меня уже есть мои подарки, мистер Мартин. Четыре, и очень хорошие посудомойки.
— Но мистер Харгривз...
— Не мистер Харгривз.
Шестилетка стояла рядом со мной с неодобрительным видом.
— Доктор Харгривз.
— Коринна! — сказал её отец. — Простите её, мистер Мартин. Но видите ли, мы не очень привыкли к... э-э, цивилизованному способу делать вещи. Мы долго жили среди даяков.
Девочки вернулись с кухни, и Лилимэри была уже без фартука и выглядела — невероятно.
— Развлечение, — сказала она бодро. — Мистер Мартин, хотите послушать, как Коринна играет?
В углу стояло пианино. Я поспешно сказал:
— Я без ума от фортепианной музыки. Но...
Лилимэри засмеялась.
— Она хороша, — сказала она мне серьёзно. — Даже если мне приходится говорить это ей в лицо. Но мы вас избавим от этого, если хотите. Мы с Гретхен немного поём, если предпочитаете?
Неужели здесь не было телевизора? Я чувствовал себя не в своей тарелке, как помощник пасхального кролика в очереди к Санта-Клаусу, но Лилимэри всё ещё выглядела невероятно. Так что я просидел, пока Лилимэри и двенадцатилетняя Гретхен пели старинные песни, а шестилетняя Коринна им аккомпанировала на пианино. Это было довольно тяжело. Потом десятилетка, чьего имени я так и не уловил, читала декламации; а потом все они выжидающе посмотрели на меня.
Я прочистил горло, немного смущённый. Лилимэри быстро сказала:
— О, вам не нужно ничего делать, мистер Мартин. Это просто наш обычай, но мы не ждём, что посторонние будут ему следовать!
Я не хотел, чтобы слово «посторонний» прилипло. Я сказал:
— О, но мне бы хотелось. То есть я не очень-то хорош в публичных развлечениях, но... — Я замялся, потому что это была самая правдивая вещь, которую я когда-либо говорил. У меня голоса было не больше, чем у козы, и, конечно, единственный инструмент, на котором я когда-либо учился играть, был телевизор. Но тут я вспомнил кое-что из детства.
— Вот что, — сказал я с энтузиазмом. — Хотите что-нибудь подходящее к сезону? Например, «Визит Санта-Клауса»?
Гретхен резко сказала:
— К какому сезону? Мы не начинаем праздновать...
Отец перебил её.
— Пожалуйста, мистер Мартин, — сказал он вежливо. — Мы будем очень рады.
Я прочистил горло и начал:
Рождественская пора наступила, и в доме у нас
Святой Ник и помощники начали свой кутеж.
Шкафы и комоды ломятся от подарков,
Упакованных в память, туда и обратно.
Что за радостный разгул рождественского сиянья!
Что за списки! Что за трата деньжат!
Столько ради...
— Эй! — сказала Гретхен с отвращением. — Папа, это же не так...
— Тихо! — мрачно сказал доктор Харгривз. У него самого выражение лица было не очень довольное, но он сказал: — Пожалуйста, продолжайте.
Я начал жалеть, что не держал рот на замке. Все они смотрели на меня очень странно, кроме Лилимэри, которая добросовестно изучала пол. Но отступать было поздно; я продолжил:
— Пожалуйста, продолжайте, — сказала она с нахмуренным лбом.
Я сказал хрипло:
И из магазинов, как они выскакивают с грохотом,
Подарки и приборы, которых словами не облагородить!
Робот-посудомойка, новый «Фрижидер»,
Кукла с пелёнкой и завивающимися волосами!
Электрическая расчёска, чёрное бельё,
Полноцветный стереоскопический телевизор!
Приди, кредитный отдел! Приди, личный заём!
Приди, ипотека, приди, рождественский клуб, приди...
Лилимэри отвернулась. Я остановился и облизнул губы.
— Это всё, что я помню, — соврал я. — Я... я прошу прощения, если...
Доктор Харгривз встряхнулся, как человек, очнувшийся от кошмара.
— Уже довольно поздно, — сказал он Лилимэри. — Может быть... может быть, наш гость выпьет кофе перед уходом.
Я отказался от кофе, и Лилимэри проводила меня до метро. Мы мало разговаривали.
У входа в метро она решительно взяла меня за руку и пожала её.
— Приятный был вечер, — сказала она.
Мимо проходила группа колядующих; Я дал гитаристу немного денег. Внезапно рассердившись, я сказал:
— Для вас это ничего не значит?
— Что?
Я указал вслед колядующим.
— Вот это. Рождество. Вся эта сентиментальная, милая, тёплая рождественская история. Лилимэри, мы знакомы совсем недавно, но...
Она перебила:
— Пожалуйста, мистер Мартин. Я... я знаю, что вы собираетесь сказать.
Она выглядела ужасно привлекательно там, в рождественском свете красных и зелёных огней от Ёлки, что отмечала вход в метро. Её бледные, прямые ноги, едва скрытые шортами, ловили хроматические блики; глаза её блестели. Она сказала:
— Видите ли, как говорит папа, мы были вдали от... цивилизации. Папа — миссионер, и мы жили среди даяков с тех пор, как я была маленькой девочкой. Гретхен, Марлин и Коринна родились там. Мы... мы делаем вещи по-другому на Борнео. — Она посмотрела вверх на Ёлку над нами и вздохнула. — Очень трудно привыкнуть, — сказала она. — Иногда я жалею, что мы не остались с даяками.
Потом она посмотрела на меня. Она улыбнулась.
— Но иногда, — сказала она, — я очень рада, что мы здесь.
И она ушла.
Двусмысленно? Назовём это просто женским кокетством. Во всяком случае, так назвал это я. И принял это за начало того чувства, которое так отчаянно хотел в ней вызвать; и вторую ночь подряд я позволил красавицам из гарема Гаруна оставаться безмолвными на их плёнках.
Случилась беда. Мой второй человек, Фёрнесс, однажды утром явился с мрачным лицом и письмом в конверте с правительственным штампом.
«Приветствуем Вас! — начиналось оно. — Вы призываетесь к исполнению обязанностей присяжного в суде граждан на срок...»
— Судебная повинность! — застонал я. — В такое время! Погоди минутку, Джонни, я позвоню мистеру Хайнеманну. Может, он сумеет это уладить, если...
Фёрнесс качал головой.
— Простите, мистер Мартин. Я уже спрашивал его, и он пытался; но ничего не вышло. Это большое дело — слепое тестирование двенадцати марок сигарет с фильтром, — и мистер Хайнеманн говорит, что было бы неправильно пытаться от этого уклониться.
Так что пришлось вводить в курс дела ещё одного человека, в довершение ко всем моим проблемам.
Это означало сверхурочные, а это означало, что у меня было не так много времени для Лилимэри, как хотелось бы. Обед вместе, пару раз; урывками между прогонами машин для упаковки подарков; вот и всё.
Но она никогда не выходила у меня из головы. В ней было что-то, что меня привлекало. Не от мира сего — да. Её семья? Викторианский ужас; но это была её семья. Я решил привлечь их на свою сторону и мало-помалу начал понимать как.
— Мисс Харгривз, — сказал я официально, выходя из кабинета.
Мы отступили в сторону, в угол под разгрузочными желобами. Грохот товаров над головой давал нам уединение. Я сказал:
— Лилимэри, вы берёте это воскресенье выходным, как обычно? Можно мне прийти к вам в гости?
Она колебалась лишь секунду.
— Ну, конечно, — сказала она твёрдо. — Мы будем очень рады. К обеду?
Я покачал головой.
— У меня для вас маленький сюрприз, — прошептал я.
Она выглядела встревоженной.
— Не для вас, собственно. Для ребятишек. Доверьтесь мне, Лилимэри. Часа в четыре дня?
Я подмигнул ей и вернулся в кабинет договариваться. Это было не самым простым делом на свете — сезон был горячий, как я и говорил, — но какой смысл быть начальником, если не можешь иногда воспользоваться положением? Так что я надавил как мог, и Отдел специальных услуг мялся, мычал и наконец согласился, что они устроят специальный Визит Санта-Клауса в доме Харгривзов в то воскресенье.
Как только дети будут на моей стороне, хитроумно замыслил я, будет достаточно легко обойти старика, а какой ребёнок устоит перед Визитом Санта-Клауса?
Я позвонил в дверь и вошёл в странную гостиную в полинезийском стиле так, будто имел на это право.
— Счастливого Рождества! — сказал я приветливо шестилетке, которая открыла мне дверь. — Надеюсь, ребятишки готовы к сюрпризу!
Она посмотрела на меня недоверчиво и исчезла. Я услышал, как она что-то пронзительно и протестующе сказала в соседней комнате, и голос Лилимэри, твёрдый и негромкий. Потом появилась Лилимэри.
— Здравствуйте, мистер Мартин, — сказала она.
— Джордж.
— Здравствуйте, Джордж.
Она села и похлопала по дивану рядом с собой.
— Хотите лимонада? — спросила она.
— Спасибо, — сказал я.
Для конца сентября было довольно жарко, а место, похоже, не было оборудовано кондиционером. Она позвала, и двенадцатилетняя Гретхен появилась с кувшином и печеньем. Я предостерегающе сказал:
— Не наедайся слишком, девочка! Скоро будет сюрприз.
Лилимэри прочистила горло, когда её сестра с грохотом поставила поднос и вышла из комнаты.
— Я... я хотела бы, чтобы вы рассказали мне об этом сюрпризе, Джордж, — сказала она. — Знаете, мы немного, ну, закостенели в своих привычках, и мне интересно...
— Не о чем беспокоиться, Лилимэри, — заверил я её. — Который сейчас час, без пары минут четыре? Они будут здесь с минуты на минуту.
— Они?
Я огляделся; детей не было видно.
— Санта-Клаус и его помощники, — прошептал я.
Она начала пронзительно:
— Санта-Кл...
— Тсс! — Я кивнул в сторону двери. — Я хочу, чтобы для детей это было сюрпризом. Пожалуйста, не портите им удовольствие, Лилимэри.
Ну, она открыла рот; но ей не дали ничего сказать. Зазвенел звонок; Санта-Клаус и его помощники были точно вовремя.
— Хо-хо-хо, — прогудел Санта, вваливаясь внутрь. — О, здравствуйте, мистер Мартин. Это то самое место?
— Конечно, Санта, — сказал я, сияя. — Вносите, ребята.
Двенадцатилетка крикнула:
— Коринна! Марлин! Идите сюда, вы должны это увидеть!
В её голосе была странная нотка, но я не обратил внимания. Это была уже не моя вечеринка. Я удалился, улыбаясь, в угол комнаты, пока помощники Санта-Клауса начали входить с мешками снаряжения на плечах. Это было «Хо-хо-хо, девочка!» и «Счастливого Рождества всем!», пока ты не переставал слышать собственные мысли.
Лилимэри кусала губу, глядя на меня. Санта похлопал её по плечу.
— Где тут кухня, леди? — спросил он. — Та дверь? Ладно, Уинкен — иди туда и настраивайся. Нод, ты спускайся и поторопи звуковую машину, а потом можешь заняться дверью. Остальные помощники... — он оглядел комнату, — начинайте выкладывать свои рождественские вкусности там и там. Ну, живо, ребята! У нас сегодня ещё четыре визита.
Вы никогда не видели, чтобы команда рождественских гномов двигалась так быстро. Щелчок — и ёлка стоит, с мишурными звёздами, серыми бланками заказов и заявлениями на кредит. Вжик — и двое помощников натягивают красно-зелёные огни, ведущие из гостиной Харгривзов к звуковой машине на улице. Вжик-щелчок — и слышно, как звуковая машина на улице заливается радостными мелодиями «Всё, что я хочу на Рождество, — это по два всего», и по двое-трое соседских детей начинают появляться у двери, моргая от света и предвкушая веселье. Помощники на кухне разливали кружки какао и рождественское печенье с цветным сахаром и собирали у детей десятицентовики и четвертаки; помощники-демонстраторы показывали детям игрушки и безделушки из своих мешков; а сам Санта сидел на своём сверкающем троне.
— Хо-хо-хо, мой мальчик, — говорил он. — А где работает твой папа в этот весёлый рождественский сезон?
Я гордился ими. Не было там ни одного помощника, который не мог бы войти в «Сол и Капелл» или любой другой магазин в городе и выйти оттуда Санта-Клаусом со своей собственной командой. Но так уж мы делаем дела в «Эмпориуме»: умелые руки и высокие зарплаты, и достаточно взглянуть на наши показатели продаж, чтобы увидеть, что это окупается.
Ну, я хотел остаться и посмотреть на веселье, но воскресенье — плохой день, чтобы брать выходной; я выскользнул и направился обратно в магазин. Я отработал тяжёлые четыре часа, но постарался быть в отделе специальных услуг, когда команды потянулись на сдачу. Команда, которая меня интересовала, отчиталась последней, естественно — разве не всегда так? Санта явно устал; я дал ему снять форму и сдать кассовые чеки кассиру, прежде чем накинулся на него.
— Как всё прошло? — спросил я нетерпеливо. — Мисс Харгривз... то есть взрослая мисс Харгривз... она что-нибудь сказала?
Он посмотрел на меня с укором.
— Вы, — захныкал он. — Мистер Мартин, вам не следовало так сбегать от нас. Как мы должны держать график, когда вы ставите нас в такое положение, мистер Мартин?
Так Санта не должен разговаривать с начальником отдела, но я не обратил на это внимания. Человек был явно расстроен.
— О чём вы говорите? — потребовал я.
— Эти Харгривзы! Честно, мистер Мартин, можно подумать, они не хотели нас там видеть, судя по тому, как они себя вели! С детьми уже было достаточно хлопот. Но когда старик вернулся домой — ух! Говорю вам, мистер Мартин, я одиннадцать Рождеств в отделе, и я никогда не видел семьи с меньшим рождественским духом, чем эти Харгривзы!
Кассир кричал, требуя наличные, чтобы закрыть свои книги на ночь, так что я отпустил Санту. Но мне было о чём подумать, возвращаясь в свой отдел, и я гадал, что он имел в виду.
Мне не пришлось долго гадать. Прямо перед закрытием одна из офисных девушек помахала мне из-за стойки, где я проверял новую консультантшу, и я подошёл к телефону. Это был отец Лилимэри. Зол? Он пылал. Я едва мог разобрать большую часть того, что он говорил. Там были слова вроде «извращение христианского праздника» и «предательство Спасителя», и ещё куча всего, за чем я просто не мог уследить. Но то, чем он закончил, я понял.
— Я хочу, чтобы вы знали, мистер Мартин, — сказал он чётким, резким, подчёркнутым тоном, — что вы больше не желанный гость в нашем доме. Мне больно говорить вам это, сэр. Что касается Лилимэри, можете считать это её увольнением, вступающим в силу немедленно!
— Но, — сказал я, — но...
Но я говорил с мёртвой линией; он повесил трубку. И на этом всё закончилось.
Отдел кадров позвонил через пару дней и хотел узнать, что делать с выходным пособием Лилимэри. Я велел отправить ей чек по почте; потом передумал и попросил прислать его мне. Я отправил чек сам, с короткой запиской, в которой извинялся за то, что сделал не так — что бы это ни было. Но она даже не ответила.
Начался октябрь, и темп ускорился. Каждый вечер я приползал домой, измотанный до костей, включал свой «сновидец» и спал как убитый. Я задал машине настоящую тренировку; я даже заказал у продавца в «Лавке сна» редкие, давно распроданные плёнки по специальному заказу — «Последние дни Петрония Арбитра», «Дневник Казановы», «История Полли Адлер» и так далее — пока продавщица не начала плотоядно ухмыляться, завидев меня. Но это не помогло. Пока я спал, меня окружали прекраснейшие из них; но когда я просыпался, перед мысленным взором стояло лицо Лилимэри Харгривз.
Октябрь. Магазин гудел. Национальная стоимость жизни выросла на 0,00013, но наш уровень продаж вырос на 0,00021 по сравнению с прошлым годом. Начальство магазина сияло, и всем светили премии. Ноябрь. Поток покупателей достиг пика, и первые волны начали спадать. Хозяйственные товары были вычищены подчистую, и производители только смеялись, когда мы умоляли их о поставках; но бытовая техника стояла мёртвым грузом, как в январское затишье. Наш общий уровень продаж замедлился микроскопически, но это не замедлило наплыва работы. На самом деле стало тяжелее, потому что мы вдвое сильнее давили на товары, которые могли поставить, уводя покупателей от тех, что заканчивались.
Плохое управление? Нет. Судя по моим цифрам отгрузки, мы фактически опустошили магазин четыре раза за семь недель — больше пятидесяти процентов оборота в неделю. Наши июльские закупочные прогнозы ошиблись лишь немного — на две человека из каждой сотни меньше купили кондиционеры, чем мы ожидали, на полтора человека из каждой сотни больше купили кухонную утварь. «Сол и Капелл» с конца сентября не имели кухонной утвари, кроме точечных поставок, распроданных в день прибытия!
Хайнеманн вызвал меня в кабинет.
— Джордж, — сказал он, — я только что проверил твои невыполненные заказы. Список невыполненных заказов — чуть больше одиннадцати тысяч. Я хочу сказать, что удивлён тем, как ты и твой отдел...
— Мистер Хайнеманн! — выпалил я. — Это несправедливо! Мы работали сверхурочно каждый вечер, каждый чёртов вечер! Одиннадцать тысяч — это довольно хорошо, если хотите знать!
Он выглядел удивлённым.
— Именно это я и хотел сказать, Джордж, — сказал он. — Я собирался тебя похвалить.
Я почувствовал такой подъём. Я сглотнул.
— Э-э, спасибо, — сказал я. — То есть, простите, я...
— Забудь, Джордж.
Хайнеманн задумчиво посмотрел на меня.
— У тебя что-то на уме, верно?
— Ну...
— Это из-за той девушки?
— Девушки? — Я уставился на него. — Кто говорил о девушке?
— Брось, — сказал он добродушно. — Думаешь, это не известно всему магазину?
Он взглянул на часы.
— Джордж, — сказал он, — я никогда не вмешиваюсь в личную жизнь сотрудников. Ты это знаешь. Но если это та девушка тебя беспокоит, почему бы тебе не жениться на ней на время? Может, это как раз то, что тебе нужно. Ну же, Джордж, признавайся. Когда ты женился в последний раз? Три года? Пять лет назад?
Я отвёл взгляд.
— Я никогда не был женат, — признался я.
Это его ошеломило.
— Никогда?
Он задумчиво изучал меня секунду.
— Ты не...?
— Нет, нет, нет! — поспешно сказал я. — Ничего такого. Просто это, ну, всегда казалось довольно большим шагом.
Он снова расслабился.
— Ах, вы, молодёжь, — сказал он добродушно. — Всегда боитесь, что вам сделают больно, а? Что ж, буду заниматься своими делами, если ты так хочешь. Но на твоём месте, Джордж, я бы пошёл и взял её.
Вот и всё. Я вернулся к работе; но продолжал думать о том, что сказал Хайнеманн.
В конце концов... почему бы и нет?
Я позвал:
— Лилимэри!
Она запнулась и полуобернулась. Я на это и рассчитывал. Было видно, что её воспитывали не в этой стране; с шести лет наши девочки усваивают первый урок: когда идёшь одна ночью, не останавливайся.
Она остановилась ненадолго. Она вгляделась в дверной проём, увидела меня, и её выражение изменилось, будто я ударил её дубиной.
— Джордж, — сказала она, помедлила и пошла дальше.
Её волосы переливались радугой в рождественских огнях.
Мы были всего в нескольких дверях от её дома. Я бросил на дверь полуиспуганный взгляд, но там не было отца Харгривза, чтобы хмуриться. Я пошёл за ней и сказал:
— Пожалуйста, Лилимэри. Мы не можем просто поговорить минутку?
Она повернулась ко мне.
— Зачем?
— Чтобы... — Я сглотнул. — Чтобы позволить мне извиниться.
Она мягко сказала:
— Никаких извинений не нужно, Джордж. Мы с тобой разных пород. Не нужно за это извиняться.
— Пожалуйста.
— Ну, — сказала она. И потом: — Почему бы и нет?
Мы нашли скамейку в маленьком сквере напротив входа в метро. Было поздно; огромные полугусеничные машины санитарной службы опустошали мусорные баки, проезжали поливальные машины, и нам приходилось поднимать ноги над землёй. В какой-то момент она сказала:
— Мне правда надо вернуться. Я ведь шла только в магазин.
Но она осталась.
Ну, я извинился, и она выслушала, как леди. И как леди сказала снова:
— Не за что извиняться.
И на этом всё, а я так и не сказал того, зачем пришёл. Я не знал как.
Я размышлял над этой проблемой. Из-за грохота мусоровозов и рёва их горелок разговаривать было и так трудно. Но даже с этими помехами я уловил фразу от Лилимэри.
— ...обратно в джунгли, — говорила она. — Это наш дом, Джордж. Отец не может дождаться, чтобы вернуться, и девочки тоже.
Я перебил её:
— Вернуться?
Она взглянула на меня.
— Я так и сказала.
Она кивнула на санитарных рабочих, которые связывали в тюки огромные сугробы рождественских открыток и запихивали их в горелки на месте.
— Как только откроется почта, — сказала она, — и отец получит визу. Говорят, её отправили неделю назад, но в рождественской суматохе она может идти к нам ещё две-три недели.
Что-то сдавило мне горло. Всё, что я смог сказать:
— Почему?
Лилимэри вздохнула.
— Это место, где мы живём, Джордж, — объяснила она. — Нам не подходит. Мы дети миссионеров, и наше место в поле, где мы несём Благую Весть... Хотя отец говорит, что вам, здесь, она нужнее, чем даякам.
Она быстро заглянула мне в глаза.
— То есть...
Я отмахнулся. Я сделал глубокий вдох.
— Лилимэри, — сказал я скороговоркой, — ты выйдешь за меня?
Тишина, пока Лилимэри смотрела на меня.
— Ох, Джордж, — сказала она через минуту.
И это было всё; но я сумел перевести: ответ был «нет».
И всё же предложение брака — это вроде покупки лотерейного билета: главный приз ты, может, и не выиграешь, но утешительные призы бывают. Моим утешительным призом стало свидание.
Лилимэри настояла, и её отец пустил меня в дом. Не сказал бы, что меня приняли с распростёртыми объятиями, но доктор Харгривз был вежлив — отстранённо, но вежлив. Он предложил мне кофе, говорил о суевериях даяков насчёт снов и о старых днях в Длинном доме, а когда Лилимэри была готова идти, он пожал мне руку на пороге.
Мы поужинали... Я спросил её — но как тему для разговора, а не как мольбу из глубины души — я спросил, почему они должны вернуться. Даяки, сказала она; они были народом отца; они нуждались в нём. После смерти матери отец хотел вернуться в Америку... но для их семьи это было ошибкой. Он уезжал обратно. Девочки, естественно, ехали с ним.
Мы танцевали... Я поцеловал её в тени, когда стало поздно. Она колебалась, но ответила на поцелуй.
Я решил уничтожить свой «сновидец»; его эрзац-экстазы были бледны.
— Вот, — сказала она, отстраняясь, и голос её был мягок, с ноткой смеха. — Я просто хотела тебе показать. На Борнео не всё сводится к пению гимнов, знаешь ли.
Я потянулся к ней снова, но она отстранилась, и смех исчез. Она взглянула на часы.
И она поцеловала меня у двери; но внутрь не пригласила.
Я выдрал плёнки из «сновидца» и выбросил их. Но несколько часов спустя, после пятидесятой попытки заснуть и двадцатой сигареты в одиночестве, я встал, включил свет и снова стал их искать.
Они были бледны; но у меня не было ничего другого.
Неделя вечеринок! Магазин был почти пуст. Посыльный из кредитного отдела ввалился с грудой папок как раз в тот момент, когда прозвучал сигнал к закрытию.
Он бросил их на мой стол.
— Слава богу! — сказал он с жаром. — Полагаю, сегодня вечером вы с ними возиться не станете, а, мистер Мартин?
Но я всё равно их просмотрел. Он посмотрел на меня с изумлением, но клерки уже откупоривали бутылки, а посыльные из буфета приносили сэндвичи, и он отошёл.
Я нашёл кредитную справку, которую запрашивал. «ТРЕБУЕТСЯ ПОРУЧИТЕЛЬ!» — было проштамповано вверху и трижды подчёркнуто красным, но мне нужно было не это. Я рылся в тексте, пока не нашёл то, что хотел знать: «Ожидается, что субъект покинет страну в течение сорока восьми часов. Работодатель субъекта организован и зарегистрирован по законам штата Нью-Йорк как религиозная миссионерская группа. Сведений о доходах в деле нет. Внимание: субъект, по-видимому, представляет плохой кредитный риск, поскольку...»
Дальше я не читал. Сорок восемь часов!
Внизу страницы была приписка почерком самого кредитного менеджера: «Джордж, какого чёрта ты делаешь? Это уже четвёртая справка, которую мы наводим об этих людях!»
Это было правдой; но это будет последняя. Через сорок восемь часов они уедут.
На рождественской вечеринке я был мрачным. Но это было великолепное Рождество для магазина, и через час все были слишком пьяны, чтобы заметить.
Я решил пропустить Неделю вечеринок. На следующее утро я остался дома, глядя в окно. Начался снег, и уборщики утаскивали старые рождественские ёлки. Всегда становится тоскливо, когда Рождество проходит; но моё настроение не имело никакого отношения к сезону, только к Лилимэри и к количеству миль отсюда до Борнео.
Я обвёл дату красным на календаре: 25 декабря. К 26-му они уедут...
Но я не мог, повторяю, не мог отпустить её так легко. Дело было не в том, что я хотел попробовать снова и снова получить отказ; это не был вопрос выбора. Я должен был её увидеть. Внезапно всё остальное потеряло смысл. Так что я совершил долгий путь на метро туда, зная, что это дурацкая затея. Но какая затея могла быть более подходящей для меня?
Их не было дома, но я не собирался позволить этому меня остановить. Я забарабанил в дверь соседней квартиры и получил угрюмый, подозрительный взгляд «что вам от них надо?» от женщины, которая там жила. Но она подумала, что они, возможно, в Общинном центре в следующем квартале.
И они там были.
Общинный центр был большим залом для отдыха из жёлтого кирпича; там были бассейны, столы для пинг-понга и всякие разные штуки, чтобы дети не слонялись по улицам. Это был такой район. Там также был зал собраний в подвале, и там были Харгривзы, все они, вместе с двумя десятками других людей. Никто из них не был молод, кроме девочек Харгривз. В зале было что-то пыльное, складское, как будто его редко использовали, — и в самом деле, я увидел, там всё ещё стояла маленькая рождественская ёлка. Что бы у них ни было, у них не было очень эффективной команды по уборке.
Я подошёл к двери зала и стоял там, оглядываясь. Кто-то играл на пианино, и у них была вечеринка с пением. Музыка звучала знакомо, но я не мог разобрать слов —
Adeste fideles,
Laeti triumphantes.
Venite, venite in Bethlehem.
Девочки сидели вместе, в первом ряду; отца с ними не было, но я увидел почему. Он стоял за маленькой кафедрой в передней части зала.
Natum videte, regem angelorum.
Venite adoremus, venite adoremus —
[1]
Тут я узнал мелодию; это была медленная, тягучая переделка того старого фаворита — «Мамбо рождественской ёлки». Впрочем, звучало не так уж плохо, когда они закончили большим мажорным аккордом на пианино и все пятнадцать-двадцать голосов. Потом Харгривз начал говорить.
Я не слушал. Я был слишком занят, глядя на затылок Лилимэри. Правда, у меня всегда был слабый пси-дар, и она не обернулась.
Что-то меня беспокоило. Спереди шло какое-то свечение. Я отвёл глаза от светловолосой головы Лилимэри, и там был доктор Харгривз, сияющий; я моргнул и посмотрел снова — и он уже не так сиял. Игра света, падавшего через подвальные окна на его собственные светлые волосы, полагаю, но на мгновение это дало мне странное чувство. Я, должно быть, шевельнулся, потому что он заметил меня. Он запнулся на слове, но потом продолжил. Но этого было достаточно. Через мгновение голова Лилимэри повернулась, и её глаза встретились с моими.
Она знала, что я здесь. Я отступил от двери и сел на ступеньки, ведущие вниз от входа.
Рано или поздно она выйдет.
Ждать пришлось совсем недолго. Она подошла ко мне с вопросом в глазах. Она была совсем одна; внутри зала её отец всё ещё говорил.
Я выпрямился и выпалил всё сразу.
— Лилимэри, — сказал я, — я ничего не могу с собой поделать, я хочу на тебе жениться. Я всё делал неправильно, но я не хотел. Я... я даже не хочу, чтобы это было с условиями, Лилимэри, я хочу на всю жизнь. Здесь или на Борнео, мне всё равно. Мне важно только одно — ты.
Это было забавно: я пытался сказать, что люблю её, а стоял скованный и неловкий, говоря примерно тем же тоном, каким сказал бы мальчику на побегушках, что он уволен.
Но она поняла. Мне, вероятно, не нужно было говорить ни слова, она бы всё равно поняла. Она начала говорить, передумала, начала снова и наконец выговорила:
— А что ты будешь делать на Борнео?
И потом, так тихо, что я едва понял, что слышу это, добавила:
— Милый.
Милый! Это было как в первый раз, когда Хайнеманн вошёл и назвал меня «начальником отдела»! Я почувствовал себя девяти футов ростом.
Я не ответил ей. Я потянулся и поцеловал её, и неудивительно, что я не знал, что мы не одни, пока не услышал, как её отец кашлянул — не дальше чем в ярде от меня.
Я подпрыгнул, но Лилимэри обернулась и посмотрела на него совершенно спокойно.
— Вам следовало бы вести службу, отец! — пожурила она его.
Он кивнул своей большой светлой головой.
— Доктор Мауснер может прочитать благословение и без меня, — сказал он. — Мне следовало быть там, но... что ж, Ему уже есть что прощать всем нам; ещё одно Его не обеспокоит. Так что тут происходит?
— Джордж попросил меня выйти за него замуж.
— И?
Она посмотрела на меня.
— Я... — начала она и остановилась.
Я сказал:
— Я люблю её.
Он тоже посмотрел на меня, а потом вздохнул.
— Джордж, — сказал он через минуту, — я не знаю, что правильно, а что нет, впервые в жизни. Может, я был эгоистом, когда просил Лилимэри вернуться со мной и девочками. Я не хотел этого, но не отрицаю, что мне этого хотелось. Я не знаю. Но... — Он улыбнулся, и это была широкая, тёплая улыбка. — Но одно я знаю точно. Я знаю Лилимэри; и я могу доверить ей решить самой.
Он слегка похлопал её.
— Увидимся после службы, — сказал он мне и оставил нас.
Вернувшись в зал, через дверь, которую он открыл, я слышал, как все голоса звучат разом.
— Пойдём внутрь и помолимся, Джордж, — сказала Лилимэри, и всё, что было у неё на душе, отражалось на лице, когда она смотрела на меня, с любовью и тревогой.
Я колебался лишь мгновение. Молиться? Но это означало Лилимэри, а это означало — ну, всё.
Так что я вошёл. И мы все стояли на коленях, и Лилимэри подсказывала мне слова; и я молился. И знаете что? Я никогда об этом не жалел.
Перевод по сборнику The Best of Frederik Pohl, 1975