Пол Фредерик
Ненависть

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Links
Создай обложку книги бесплатно
Кожевенное мастерство: сумки, ремни своими руками
 Ваша оценка:

Фредерик Пол

Ненависть

Frederik POHL, The Hated




      У бара не было названия; снаружи было написано только:
      Кафе
      ЕДА
      Коктейли
      что не имеет особого смысла. Но это был бар. В нём работал большой телевизор в трёх восхитительных цветах, бубнящий «йа-та-та йа-та-та», и музыкальный автомат, который пытался перекричать телевизор той дрянной музыкой, которую они обычно играют. Во всяком случае, это было не место, где тусуются дети. Мне он вроде даже нравился. Но мне вообще не полагалось там быть — это прописано в контракте. Я должен был оставаться в Нью-Йорке и штатах Новой Англии.
      «Кафе — ЕДА — Коктейли » находилось прямо через реку. Кажется, место называлось Хобокен, точно не помню. Во всём этом была какая-то смутная, как во сне, атмосфера. Я был... Ну, я даже не мог вспомнить, как туда попал. Помню, одну минуту я был в центре Нью-Йорка, смотрел через реку. Я часто так делал. А в следующую минуту уже был там. Я совсем не помню, как пересёк реку.
      Я был пьян, знаете ли.
      Знаете, как это бывает? Двойные бурбоны, и не переставая. И через какое-то время бармен перестаёт приносить мне имбирный эль, потому что постепенно я забываю их смешивать. Я набрался изрядно ещё до того, как покинул Нью-Йорк, я это понимаю. Полагаю, мне нужно было хорошенько набраться, чтобы рискнуть пенсией и всем прочим.
      Раньше я мало пил, но теперь, не знаю, когда выпью одну порцию, начинаю думать о Сэме, и Уолли, и Башке-Чоудере, и Гилви, и капитане. Если не пью, я тоже о них думаю, и тогда я выпиваю. А это ведёт к следующей порции, и всё сводится к одному и тому же. Ну, кажется, я уже это сказал. Я пью довольно много, но нельзя меня винить.
      Там была девушка.
      Я всегда нахожу какую-нибудь девушку. Обычно они так себе, и эта тоже была не ахти. В смысле, она, вероятно, была чьей-то матерью. Ей было около тридцати пяти, и она была не так уж плоха, хотя у неё был длинный шрам — от уха вниз по шее до маленького круглого пятнышка, где находилась гортань. Это не было уродливо. Она приятно пахла — пока я ещё мог чувствовать запах, знаете ли, — и мало говорила. Мне это нравилось. Только...
      Ну, вы когда-нибудь встречали человека с нервным кашлем? Такого, когда ты говоришь что-то смешное, немного смешное, не так чтобы умора, а они не смеются и не ограничиваются просто улыбкой, а вроде как покашливают? Она так делала. Я начал раздражаться; ничего не мог с собой поделать. Я попросил её прекратить.
      Она пролила свой напиток и посмотрела на меня почти испуганно — а ведь я старался сказать это тихо.
      — Простите, — сказала она, немного сердито, немного испуганно. — Простите. Но вам не нужно...
      — Забудьте.
      — Конечно. Но вы же сами попросили меня сесть сюда с вами, помните? Если вы собираетесь...
      — Забудьте!
      Я кивнул бармену и поднял два пальца.
      — Давайте ещё по одной, — сказал я. — Дело в том, — сказал я, — что Гилви тоже так делал.
      — Что?
      — Этот кашель.
      Она выглядела озадаченной.
      — Вы имеете в виду, как...
      — Чёрт побери, прекратите!
      На этот раз даже бармен посмотрел на меня. Теперь она действительно разозлилась, но я не хотел, чтобы она уходила. Я сказал:
      — Гилви был парнем, который летал со мной на Марс. Пэт Гилви.
      — А.
      Она снова села и наклонилась через стол, понизив голос.
      — Марс.

      Бармен принёс наши напитки и подозрительно посмотрел на меня.
      Я сказал:
      — Слушай, Мак. Ты не мог бы убавить кондиционер?
      — Меня зовут не Мак. Нет.
      — О, будь добр. Здесь слишком холодно.
      — Извините.
      Он не звучал так, будто ему жаль. Но мне было холодно. В смысле, в такую погоду в таких местах всегда холодно. Знаешь, как в Нью-Йорке в августе? Доходит до восьмидесяти, восьмидесяти пяти, девяноста. Во всех заведениях есть кондиционеры, и на самом деле они хотят, чтобы ты носил рубашку и галстук. Но я люблю много ходить пешком. Ты бы тоже так делал, знаешь ли. А много ли находишь в длинных штанах, пиджаке и всей этой ерунде? Не в тех краях. Не в августе. И поэтому, когда я заходил в бар, там оказывался один из тех встроенных морозильников — для продавцов подержанных машин с их девушками, или, может, жёнами, разодетыми в пух и прах. Ради чего, спрашивается? Но я замерзал.
      — Марс, — выдохнула девушка. — Марс.
      Я снова начал чесаться.
      — Хочешь потанцевать?
      — У них нет лицензии, — сказала она. — Байрон, я не знала, что ты был на Марсе! Пожалуйста, расскажи мне.
      — Всё было нормально, — сказал я. Это была ложь.
      Она заинтересовалась и перестала улыбаться, отчего стала выглядеть лучше. Она сказала:
      — Я знала одного человека — моего зятя — он был братом моего мужа — то есть бывшего мужа...
      — Понятно.
      — Он работал на «Дженерал Атомик». В Рокфорде, штат Иллинойс. Знаешь, где это?
      — Конечно.
      Я не мог туда поехать, но знал, где находится Иллинойс.
      — Он работал над первым марсианским кораблём. О, лет пятнадцать назад, да? Он всегда хотел полететь сам, но не смог пройти тесты.
      Она замолчала и посмотрела на меня. Я знал, о чём она думает. Но я не всегда так выглядел, знаешь ли. Не то чтобы сейчас со мной было что-то не так, но я больше не смог бы пройти тесты. Никто не может. Вот почему мы все — одноразовые.
      Я сказал:
      — Я дрожу только потому, что мне холодно.
      Это, конечно, было неправдой. Всё дело было в том кашле Гилви. Мне не нравилось думать о Гилви, или о Сэме, или о Башке-Чоудере, или об Уолли, или о капитане. Мне не нравилось думать ни об одном из них. От этого меня начинало трясти. Понимаете, мы не могли убить друг друга. Они не позволили нам это сделать. Перед стартом они кое-что сделали с нашими мозгами, чтобы убедиться. То, что они сделали, не длится вечно. Это длится два года, а потом проходит. Это достаточно долго, потому что этого хватает, чтобы долететь до Марса и обратно; и это вполне достаточно, в другом смысле, потому что это как смирительная рубашка. Знаешь, как заставить ребёнка плакать? Держи его за руки. Это самое основное. То, что они с нами сделали, чтобы мы не могли убить друг друга, было как быть связанным, как быть в смирительной рубашке, как если бы нам держали руки, чтобы мы не могли освободиться. Что ж. Но двух лет хватало. И даже слишком.
      Бармен подошёл и сказал:
      — Приятель, прости. Слушай, я сделал кондиционер потише. Ты в порядке? Ты выглядишь так...
      Я сказал:
      — Конечно, я в порядке.
      Он звучал обеспокоенно. Я даже не слышал, как он вернулся. Девушка тоже выглядела обеспокоенной, наверное, потому что я так сильно дрожал, что проливал свой напиток. Я положил на стол деньги, даже не считая.
      — Всё в порядке, — сказал я. — Мы как раз уходим.
      — Мы уходим?
      Она выглядела сбитой с толку. Но она пошла со мной; они всегда идут. Как только узнают, что ты был на Марсе.

      В следующем заведении она сказала между походами в дамскую комнату:
      — Должно быть, нужно много смелости, чтобы подписаться на такое. Ты в школе был склонен к наукам? Разве не нужно знать уйму всего, чтобы быть космолётчиком? Ты когда-нибудь видел этих маленьких обезьянок, про которых говорят, что они живут на Марсе? Я читала статью о том, как они живут в маленьких городах из палаток-надувастиков или вроде того — только они их не строят, а выращивают. Забавно! Видел такие? Это путешествие, должно быть, было настоящей тягомотиной, держу пари. Сколько там, девять месяцев? Ребёнка не заведёшь! Простите... Слушай, расскажи мне. Всё это время, как вы, ну, справлялись? В смысле, вам разве не приходилось ходить в это самое, ну, или как?
      — Справлялись, — сказал я.
      Она хихикнула, и это напомнило ей, что пора снова заглянуть в дамскую комнату. Я подумал было встать и уйти, пока её нет, но какой в этом смысл? Я бы только подцепил кого-нибудь другого.
      Было почти полночь. Пара минут ничего не решат. Я полез в карман за маленькой коробочкой таблеток, которые нам дают, — её нельзя пополнять, но каждый месяц по почте приходит новый рецепт вместе с пенсионным чеком. На этикетке было написано:

      Осторожно
      Применять только по указанию врача. Не принимать лицам, страдающим сердечными заболеваниями, расстройством пищеварения или болезнями системы кровообращения. Не применять одновременно с алкогольными напитками.

      Я принял три. Я не люблю начинать их до полуночи, но так или иначе я перестал трястись.
      Закрыл глаза и снова оказался на корабле. Шум в баре стал шумом ракет, воздухоочистителей и шламоочистителей. Я начал потеть, хотя это место тоже было с кондиционером. Я слышал, как Уолли насвистывал себе под нос, как он это делал, — звук приглушался его кислородной маской и тонул в ракетном шуме, но всё равно был отчётливо слышен. Мотив был «Утончённая леди». Иногда это было «Легко любить», иногда «Погоня за тенями», но чаще всего «Утончённая леди». Он был из Джульярда. Кто-то чихнул, и это было точно как чихает Башка-Чоудер. Знаешь, как каждый чихает по-своему? У Башки-Чоудера был такой дамский маленький чих — «хутта», очень быстро, весь через рот, без участия носа. Капитан чихал «Хрррасш!». Уолли — «Ашу, ашу, ашу». Гилви — «Хатч-ух». Сэм чихал мало, но он вроде как покашливал и брызгал, и это было хуже. Иногда я думал о том, чтобы убить Сэма, привязав его и заставив Уолли и капитана чихать на него до смерти. Но это была шутка, естественно, когда я чувствовал себя хорошо. Или довольно хорошо. Обычно я думал о ноже для Сэма. Для Башки-Чоудера — пистолет, прямо в живот, один выстрел. Для Уолли — автомат Томпсона, просто прошить его сверху донизу, туда-сюда. Капитана — посадить в клетку с голодными львами, а Гилви — задушить голыми руками. Думаю, это из-за кашля.
      Она вернулась.
      — Пожалуйста, расскажи мне об этом, — взмолилась она. — Мне так любопытно.
      Я открыл глаза.
      — Ты хочешь, чтобы я рассказал тебе об этом?
      — О, пожалуйста!
      — О том, каково это — лететь на Марс на ракете?
      — Да!
      — Ладно, — сказал я.
      Удивительно, что делают три маленькие белые таблетки. Я даже не трясся.
      — Представь шестеро мужчин. В пространстве размером с «Бьюик», и это всё место, которое есть. Двое из нас всё время на койках, четверо на вахте. Может, ты хочешь поваляться лишние десять минут — потому что это единственное место на корабле, где можно вытянуться, единственное место, где можно отдохнуть, чтобы чей-нибудь локоть не упирался тебе в бок. Но ты не можешь. Потому что к тому времени наступает очередь следующего. И может, когда твоя вахта закончилась, тебе не упираются локти в бок, но на правой койке есть главный клапан регенератора воздуха — бьюсь об заклад, я до сих пор могу показать тебе отметину прямо возле почек — а на левой койке есть ручка аварийного люка. Она бьёт прямо в висок, если слишком быстро повернёшь голову. И ты не можешь по-настоящему спать — в смысле, крепко — из-за шума. То есть когда ракеты работают. Когда они не работают, ты в свободном падении, и это тоже плохо, потому что тебе снится падение. Но когда они работают, не знаю, думаю, это хуже. Довольно громко. И даже если бы не шум, если ты спишь слишком крепко, ты можешь перевернуться и придавить свой кислородный шланг. Тогда тебе снится, что ты тонешь. Бывало с тобой такое? Ты борешься, задыхаешься и не можешь вдохнуть? Думаю, это не опасно. Во всяком случае, я всегда вовремя просыпался. Хотя я слышал об одном парне в полёте шесть лет назад...
      — Ну вот. Значит, ты всё время в этой кислородной маске, всё время, кроме случаев, когда снимаешь её на секунду, чтобы поговорить с кем-нибудь. Ты делаешь это не очень часто, потому что о чём тут говорить? О, может, первые пару недель, конечно, — тогда все друзья. Тебе даже маска не нужна, если на то пошло. Или не очень нужна. Все ещё довольно чистые. Место пахнет — ох, дай подумать — примерно как раздевалка в спортзале. Знаешь? Можно вытерпеть. Это если ни у кого нет космической болезни, конечно. Нам в этом смысле повезло. Я слышал о полёте, где двое из экипажа заболели космической болезнью на первой коррекции курса и облевали всё вокруг на второй день. Вот это да! Но примерно так оно и будет, знаешь. Вне масок — суп. Не то чтобы ты это так уж нюхал. Ты это вроде как пробуешь на вкус, в глубине рта, и глаза щиплет. Это после первых двух-трёх месяцев. Позже становится хуже. И с надетой маской, конечно, кислородная смесь поступает под давлением. Это забавно, если ты не привык. Твоим лёгким приходится работать чуть усерднее, чтобы её вытолкнуть, особенно когда ты спишь, так что через некоторое время мышцы болят. А потом болят сильнее. А потом...
      — Ну вот.
      — Перед стартом психологи пичкают нас какой-то долгоиграющей штуковиной, которая не даёт нам убить друг друга. Но они не могут остановить тебя от мыслей об этом. И потом, после возвращения на Землю — вот об этом ты не прочитаешь в статьях — они держат нас порознь. Знаешь, как они это устроили? Мы получаем пенсию, естественно. В смысле, пенсия должна быть, иначе в мире не хватит денег, чтобы кто-то поехал. Но в контракте сказано, что для получения пенсии мы должны оставаться в своём районе. Вся страна размечена. Шесть секций. В каждой есть как минимум один большой город. Мне повезло, мне досталось много. Они стараются сделать так, чтобы родной город каждого был в его секции, но... Ну, как у нас: Башка-Чоудер и капитан оба оказались из Санта-Моники. Кажется, Башке-Чоудеру досталась Калифорния, Невада, весь этот юго-запад. Это была удача. Бог знает, что досталось капитану.
      — Может, Нью-Джерси, — сказал я и принял ещё одну белую таблетку.

      Мы пошли в другое место.
      Она вдруг сказала:
      — Я кое-что поняла. По тому, как ты оглядываешься.
      — Что ты поняла?
      — Ну, отчасти из-за того, что ты сказал про того парня, которому достался Нью-Джерси. Это Нью-Джерси. Тебе не положено быть в этой секции, верно?
      — Верно, — сказал я через минуту.
      — Так почему ты здесь? Я знаю почему. Ты здесь, потому что ищешь кого-то.
      Я сказал:
      — Верно.
      Она торжествующе сказала:
      — Ты хочешь найти того другого парня из своего экипажа! Ты хочешь с ним драться!
      Я не мог не трястись, белые таблетки или нет. Но мне пришлось её поправить.
      — Нет. Я хочу его убить.
      — Откуда ты знаешь, что он здесь? У него тоже куча штатов, по которым можно шататься, разве нет?
      — Шесть. Нью-Джерси, Пенсильвания, Делавэр, Мэриленд — вплоть до Вашингтона.
      — Тогда откуда ты знаешь...
      — Он будет здесь.
      Мне не нужно было объяснять ей, откуда я знаю. Но я знал.
      Я был не единственным, кто проводил время на границе своего района, глядя через реку или через границу штата, зная, что кто-то находится на другой стороне. Я знал. Ты воюешь, и тебе не нужно гадать, что враг может держать свои войска в тысяче миль от линии фронта. Ты знаешь, где будут его войска. Ты знаешь, что он тоже хочет драться.
      Хутта, хутта.
      Я пролил свой напиток.
      Я посмотрел на неё.
      — Ты... ты не...
      Она выглядела определённо испуганной.
      — Что случилось?
      — Ты только что чихнула?
      — Чихнула? Я? Я что...
      Я сказал что-то быстрое и злое, не знаю что. Нет! Это была не она. Я знал.
      Это был чих Башки-Чоудера.

      Башка-Чоудер.

      Марвин Т. Роубак, его звали. Рост — пять футов восемь дюймов. Смуглый, с косоглазием на один глаз. Говорил с каким-то среднезападным акцентом, хоть и был из Калифорнии — «крик» у него звучал как «кр-рик», а «ужас» — как «ужа-ас», в этом роде. Через какое-то время это начало меня бесить. Может, это даст тебе представление, о чём он в основном говорил. Скунс. Законченный, отпетый, мать его так, скунс.
      Я опрокинул стул и заорал:
      — Роубак! Где ты, будь ты проклят?
      В баре вдруг стало тихо. Только музыкальный автомат продолжал играть.
      — Я знаю, что ты здесь! — завопил я. — Выходи и получи, чёрт тебя побери! Ты, вошь, я же говорил, что достану тебя за то, что ты назвал меня лжецом в тот день, когда Уолли порвал свою маску!
      Тишина, все смотрят на меня.
      Потом дверь мужского туалета открылась.
      Он вышел.
      Он выглядел погано. Глаза красные, волосы выпадают — бедняге не было и двадцати девяти. Он завизжал:
      — Ты!
      Он обозвал меня миллионом имён. Он сказал:
      — Ворюга, я тебя научу, как пытаться стащить у меня паёк сладостей!
      У него был нож.
      Мне было всё равно. У меня ничего не было, и это было глупо, но это не имело значения. Я взял бутылку пива с соседнего стола и разбил её о спинку стула. Получилось хорошее оружие — я бы предпочёл его ножу в любое время. Я и предпочёл. Я побежал к нему, а он, шатаясь и спотыкаясь, двинулся ко мне, выглядя безумным и отчаянным, бормоча и бредя — я едва слышал его, потому что и сам говорил. Никто не пытался нас остановить. Кто-то вышел за дверь, и я решил, что это за копами, но это было неважно. Как только я разделаюсь с ним, мне было плевать, что сделают копы.
      Я метил в лицо.
      Он порезал меня первым. Я почувствовал, как нож скользнул вверх по моей левой руке, но, знаешь, это даже не болело — только немного жгло. Мне было плевать на это. Я попал ему в лицо, и бутылка отскочила, и там было всё как серое и белое желе, а потом начала выступать кровь. Он закричал. О, этот крик! Я никогда не слышал ничего похожего на этот крик; это было то, чего я ждал всю свою жизнь. Я пнул его, когда он отшатнулся, и он упал. И я был сверху, с бутылкой, и я старался держаться подальше от сердца и горла, потому что это было бы слишком быстро, — но я работал по лицу, и чувствовал, как его нож ещё пару раз достаёт меня, и...
      И...

      И я проснулся, знаете ли. И надо мной стоял доктор Сэнтли с иглой от шприца, которую он только что вытащил из моей руки, и четверо санитаров в спецодежде держали меня. И я был весь мокрый от пота.
      С минуту я не понимал, где нахожусь. Это было ужасное, тошнотворное ощущение падения, как будто бар, драка и весь мир растворялись в дыму вокруг меня.
      Потом я понял, где я.
      Это было почти хуже.
      Я перестал кричать и просто лежал, глядя на них.
      Доктор Сэнтли сказал, пытаясь сохранить на лице дружелюбное и непроницаемое выражение:
      — Дела у тебя намного лучше, Байрон, дружище. Намного лучше.
      Я молчал.
      Он сказал:
      — Ты проработал всё это за два часа и восемь минут. Помнишь первый раз? Ты убивал его шестнадцать часов. Это был капитан Ван Вик, помнишь? Кто был на этот раз?
      — Башка-Чоудер.
      Я посмотрел на санитаров. Они неуверенно отпустили мои руки и ноги.
      — Башка-Чоудер, — сказал доктор Сэнтли. — А, Роубак. Этот мальчик, — сказал он печально, и лицо его стало грустным, — у него дела идут далеко не так хорошо, как у тебя. Далеко не так. Он не может пройти цикл меньше чем за пять часов. И, что забавно, обычно это ты у него... Ну, лучше мне этого не говорить, верно? Нет смысла создавать контрвпечатление, когда твои поры открыты, так сказать.
      Он улыбнулся мне, но за улыбкой была небольшая тревога.
      Я сел.
      — У кого-нибудь есть сигарета?
      — Дайте ему сигарету, Джонсон, — приказал доктор санитару у моей правой ноги. Джонсон дал. Я закурил.
      — Ты делаешь огромные успехи, — сказал доктор Сэнтли. Он был из тех психологов, которые думают, что если сказать, что это так, то это станет так. Знаешь такой тип?
      — Мы доведём тебя до часа меньше чем за неделю. Это чудесный прогресс. Потом мы сможем работать на сознательном уровне! Парень, ты справляешься чрезвычайно хорошо, хочешь ты того или нет. Через шесть месяцев — скажем, через восемь, потому что я люблю быть консервативным... — он лукаво посмотрел на меня, — мы тебя отсюда выпишем! Ты будешь первым из своего экипажа, кого выпишут, знаешь об этом?
      — Это мило, — сказал я. — А остальные не так хорошо справляются?
      — Нет. У большинства дела совсем не хороши. Особенно у доктора Гилви — после прогонов он в ужасном состоянии. Не буду скрывать, я за него волнуюсь.
      — Это мило, — сказал я, и на этот раз я действительно так думал.
      Он задумчиво посмотрел на меня, но сказал только санитарам:
      — С ним всё в порядке. Помогите ему встать со стола.
      Вставать было трудно. Мне пришлось с минуту держаться за край стола. Потом я сказал свою маленькую заученную речь:
      — Доктор Сэнтли, я хочу ещё раз сказать вам, как я благодарен за это. Я смирился с тем, что проведу остаток жизни, ограниченный одной частью страны, как всегда делали другие экипажи. Но это гораздо лучше. Я ценю это. Уверен, остальные тоже.
      — Конечно, мальчик. Конечно.
      Он достал авторучку и сделал пометку в моей карте; я не видел, что именно, но он выглядел довольным.
      — Ты это заслужил, Байрон, — сказал он. — Я рад, что именно мне выпало это осуществить.
      Он заговорщицки взглянул на санитаров.
      — Ты знаешь, как это важно для меня. Это триумф совершенно нового подхода к психической реабилитации. Я имею в виду, наши герои космических путешествий имеют право на свободу, когда возвращаются на Землю, не так ли?
      — Определённо, — сказал я, стирая часть пота с лица рукавом.
      — Так что мы должны покончить с этой системой назначенных районов. Мы не можем избежать напряжений, связанных с космическими путешествиями. Но если несколько прогонов помогут вам снять напряжение, то это не такая уж высокая цена, верно?
      — Ничуть.
      — Представь, каково будет, когда ты сможешь запросто, без всякой сдержанности, общаться со своими старыми друзьями с ракеты, — сказал он, воодушевляясь. — Есть чего ждать, правда?
      — Это так, — сказал я. — Я очень этого жду, — сказал я. — И я точно знаю, что сделаю, когда впервые встречу одного из них — в смысле, без всякой сдержанности, как вы говорите, — сказал я. И это была правда, я знал. Только сделал бы я это не разбитой пивной бутылкой.
      У меня были гораздо более изощрённые идеи.
     
 []



      Иллюстрация из Galaxy Science Fiction, January 1958
      Перевод по сборнику The Best of Frederik Pohl, 1975

 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"