Расстели мне тайгу, как на нарах сырую постель
И сиянием северным тусклую лампу зажги.
Пусть поёт колыбельную злобная сука метель,
Словно лаем собачьим, да в белое горло тайги.
Ошалевшей судьбою заброшен я в проклятый край,
В край, где ветер-зануда унылые песни поёт
И дерёт перепонки собачий, неистовый лай,
По бараку летает и ночью уснуть не даёт.
А глаза забросай мне колючим, январским снежком,
Нету сил мне смотреть на свободу сквозь рану в стене.
Вместо хлеба краюхи, по морде сигнальным флажком,
Да железом калёным по согнутой, голой спине.
Я сорву с тебя платье, бесстыжая девочка ночь
И израненным телом к здоровому телу прижмусь.
Голос ласковый твой мне терпеть почему-то не вмочь
И в холодном поту я опять на рассвете проснусь.
Знаю, если весна, словно хмель, зашумит в голове,
Я прорвусь сквозь кардоны угрюмых, нетающих льдов
И лохмотья сорвав, вновь пройдусь босиком по траве.
На траве мои ноги почти не оставят следов.
Ну а свора собачья, мой след потеряв, зарычит
И завоет тоскливо, хотя мы теперь не враги.
Мать старуха, увидев меня, побледнев промолчит,
А жена, отворивши, воскликнет: "Господь помоги"
Только вдоволь хлебнув передержанной, терпкой любви,
Я пойму, что уже без неё никогда не смогу,
Вновь почувствую прежний огонь в застоялой крови
И тогда прокляну я навеки седую тайгу.