* * *
 
  Бурлит в кастрюльке варево на ужин.
  Господь включает звездный лампион.
  И я свечу затеплил, чем я хуже,
  и в этом мы сравнялись, я и Он.
 
  Так со своим единственным Соседом
  мы вместе тщимся темень побороть.
  Он правит миром, я – велосипедом.
  Он – вечный дух, я – суетная плоть.
 
  Сей мир замыслен, в общем-то, неплохо,
  да только он... Иного, впрочем, нет...
  Мой огород зарос чертополохом,
  Твой вертоград... Сам ведаешь, Сосед...
 
  И как не посмотри, с какого боку,
  мы оба – суть явленья одного.
  Я, грешный, жив, доколе верю Богу,
  Он, сущий, есть, сколь верую в Него.
 
  * * *
 
  Мне бросить бы все нажитое даром,
  такая жизнь почти не дорога,
  и вместе с неприкаянным Макаром
  гонять телят аж к черту на рога.
 
  Топтать никем не мерянные версты
  и знать что никого не обману,
  спать, насмотревшись досыта на звезды
  и вдоволь наглядевшись на луну.
 
  Там в небесах туманится дорога,
  и чёток путь полуночных планет,
  и я готов поверить даже в Бога,
  хоть знаю сам, что даже Бога нет...
 
  Молитва
 
  Догорающей ночи
  остывают угли.
  Я молю Тебя, Отче,
  пронеси, отдали
 
  петушиной побудки
  хриплый утренний крик.
  Ты же добрый и чуткий
  всемогущий старик.
 
  Ты ведь можешь, Создатель,
  упасти от креста.
  Но подходит предатель
  и целует в уста.
 
  И до блеска надраен
  наконечник копья.
  Доживем, доиграем,
  ибо воля Твоя.
 
  Кольцо Соломона
  (Пятидесятилетие)
 
  Жизнь горит, как сухие поленья.
  Уж не каждый рюкзак по плечу.
  Раньше я отмечал дни рожденья,
  а теперь отмечать не хочу,
 
  за вторую шагнув половину,
  приближаясь к итога черте.
  И друзья не былые, не те,
  за столами пируют полтину.
 
  И морщины легли на лицо
  отпечатком былых мерехлюндий.
  – Все проходит, – сказало Кольцо, –
  для чего тебе gloria mundi...
 
  * * *
 
  Я слишком долго жил в эСэСэСэРе
  и не умею верить во Христа.
  В душе, (а есть она ли?..) – пустота,
  но хочется во что-нибудь поверить.
 
  В кого-нибудь, хоть в самого себя,
  стать самому себе домашним богом,
  на свой алтарь в своем углу убогом
  молиться, самого себя любя.
 
  На всякий случай нового потопа
  построить свой ковчег, хоть небольшой.
  И властвовать над собственной душой.
  Коль есть она, она важней, чем жопа!
 
  * * *
 
  Все взверили в Христа и неофиты
  кладут поклоны, сдвинувши щепоть.
  От истовых молитвий лбы разбиты,
  однако не торопится Господь
 
  нас осенить сияньем благодати
  и облегчить от горестей и мук.
  Все невпопад, все криво, все некстати,
  лишь отовсюду слышно: Стук! стук!! стук!!!
 
  И тонет чистый глас в фальшивом хоре,
  где все орут без смысла и без нот.
  Коль Бога нет в Душе, то нет Его и взгоре.
  И в новый Храм Господь не снизойдет...
 
 взгоре – здесь: свыше      
 
  Возвращение Одиссея
 
  Сколько врагов я по свету рассеял,
  двадесят лет я кружил по Европе.
  Только я б не был царем Одиссеем,
  коль не вернулся к своей Пенелопе.
 
  Кончена битва, пир вольного духа.
  День долгожданный наступит сегодня.
  Пала на берег тяжелая сходня.
  Вот и Итака!
  А кто ты, старуха?...
 
  * * *

  Опять над страной собираются грозы,
  и гром заворчал, отдаленно грозя.
  Под шквалистым ветром вздыхают березы,
  и в щёку ударили капли дождя.
 
  Сереющий купол зарницами вышит,
  и край горизонта пунктирно дрожит –
  Россия, в которой немыслимо выжить,
  и все ж без нее невозможно прожить.

* * *

Унылый дождь привычно кружит
по копошащейся Москве,
и, отразившись в мелкой луже,
эМпревратилась вдубль-Вэ.

Какая чертова погода...
У входа в гулкое метро
дрожит кровавое тавро
под каблуками пешехода...

Мой Высоцкий

...Гордясь хоккеем и балетом,
народ шагал нога к ноге.
А стал мне университетом
магнитофон восьми кг.

Струясь с бобины на бобину
шуршала плёнка типа шесть
и в нашу тихую долину
несла неслыханную весть,

неукротимый, незаконный,
нечеловеческий надрыв.
И шли штрафные батальоны
на смерть в отчаянный прорыв.

Хрипел горящий истребитель:
Мир будет дому твоему!
И был я с ними, победитель,
душой причастный ко всему.

И вместе со стрелком опальным
портвейн лакали из бадьи,
и сердце ёкало в груди,
когда рвалось к вершинам скальным.
 

 
  Воспоминание о Таганке
 
  Пыль бархатных кулис,
  тень старого портала,
  где мы кричали: "Бис!"
  ладоней не щадя.
  И мудрый датский принц
  нам кланялся устало,
  слепящей рампы блиц
  рукою отводя...
 
  * * *
 
  Мир, отраженный зеркалом, двоится.
  Под скрип почти невидимых пружин
  в программке перечисленные лица
  играют роли женщин и мужчин.
 
  Я – зритель заблудившийся, который
  незваный гость на собственном пиру.
  Мне наплевать, я не гожусь в актеры
  и не прошу принять меня в игру.
 
  Устав плутать в надуманных интригах,
  щекой примял несвежий воротник.
  Я все читал в каких-то старых книгах,
  верней, в одной из самых старых книг.
 
  Вот на исходе действия пружины,
  пустеет зал – все меньше дураков,
  помреж сигналит: Бога из машины
  пора спускать из-под колосников.
 
  Но, привалясь к редуктору лебедки,
  спит монтировщик в майке и трусах.
  Он принял триста грамм палёной водки,
  и Бог завис, качаясь на тросах.
 

 Зеркало сцены – часть сцены, видимая из зала, с боков ограниченная порталами, сверху падугой и снизу рампой.
 Помреж – помошник режиссера (чаще женщины), в обязанности которого входитъ во время спектакля следить за выходами актеров и подавать команды техническому персоналу, обслуживающему спектакль, на перемены сценического оформления по ходу действия
 Колосники – решетчатый "потолок" над сценой, где установлены блоки, через которые проходят троса многочисленных сценических подъемов (штанкетов)
 Монтировщик – рабочий сцены. Опытный монтировщик имеет должность машинист сцены (от латинского выражения deus ex machina "Бог из машины")