Геннадий Васильев
E-mail:vas.kniga@mail.ru
МОРЕ РАЗЛИВАННОЕ
Посвящается моей матери,
Агнии Васильевой, с которой
произошла эта чудесная история
в годы войны.
Было время, что меня завтракать или обедать долго приходилось звать. Двадцать пять - сорок раз! Те-ема, Те-емочка!.. Ау-у-у!.. Как в лесу каком-то. Тема, да Тема... Но разве виноват Тема, что на свете кроме завтраков и обедом столько занятий интересных?
Качаться, например... Чтобы все плыло перед глазами, и в груди сжималось, и в животе - холодок... И пятками в стенку, шлепс... И на стенке от пяток вмятины.
Или молотком стучать по шляпкам.
Бац... Мимо...
Бац... Осечка вышла...
Бац... По пальцам...
Какая досада!
Или часы чинить, которые тикали-тикали себе, тик-так... а после моего ремонта почему-то замолчали. И проводки остались лишние, и болтики какие-то, никому ненужные... Совершенно дурацкие часы...
А тут еще Тема, да Тема, под руку.
Тоже мне придумали занятие - есть.
И кто это только придумал?
Может быть, мамина мама, или мама маминой мамы?
Одним словом, самая первая мама на свете выдумала такое страшное мучение для детей - есть...
Это когда хочешь-не хочешь, а запихивай в себя ложку за ложкой, тарелку за тарелкой, чашку за чашкой. И по локтям у тебя течет. И пузыри изо рта. И крошки со стола летят. И на коленки что-то капает. И нос в каше. И жгучее все такое, горячее, язык сворачивается. Настоящее мучение!
И я когда за стол сажусь, чуть в обморок не падаю. И мутит меня. И живот сжимается. И все перед глазами плывет, качается. И когда я только вырасту? Чтобы подняться, упереться в потолок головой и сказать мамочке трубным голосом: хватит, мамаша!
Я вам уже не маленький!
Что это вы меня все с ложки кормите?
Если мне уже сто двадцать пять лет.
Сколько все это может продолжаться, скажите, пожалуйста?
Но только я до ста лет еще не дожил. И приходится терпеть ужасные издевательства бедному беззащитному ребенку. И я тяну губы в сторону и перекладываю картошку с одной щеки в другую и нечаянно роняю в суп мелкие гвозди, которые я в пианино не смог забить, как ни старался. Гнутые такие.
И мама всплескивает руками и быстренько меняет мне тарелку. Но только вторая тарелка еще полнее оказывается, и суп в ней еще более горячий, прямо дотронуться нельзя.
Какая досада!
И однажды мама сказала:
- Темочка, посмотри в тарелочку, разве это суп? Приглядись! Это же море разливанное - Темочка! Смотри-смотри! Вот камни подводные лежат. Глыбы такие подводные. Поплывут корабли, налетят на камни, разобьются. Давай, уберем камни, Темочка...
И она выловила камни со дна, которые оказались картошкой, и сунула их мне в рот. И я съел эти камни, так уж и быть. Пусть плывут корабли...
- А вот водоросли, - воскликнула мама, - смотри, какие они длинные! Кинут корабли якорь, а они вцепятся в якорные лапы и не отпустят. Оборвут якоря. Давай убирать водоросли, Темочка...
И водоросли тоже отправились в мой рот. Хотя это была обыкновенная капуста. Ну, ладно уж... Хоть якоря останутся целые.
- А вот морские ежи плывут, - закричала мама, - смотри какие круглые! Поплывут матросики, а они их уколют своими колючками. Спасем матросиков, Темочка?
И я вздохнул. Спасем, конечно. И съел морских ежей, которые оказались мясными фрикадельками. Ладно уж... Пусть плавают матросы.
- А давай, Темочка, море пить, - воодушевилась мамочка, - чтоб матросики могли по суше ходить...
И тут я уже не выдержал.
- Что это еще такое, - замахал я руками. - Целое море мне теперь пить. Кто же морскую воду пьет?.. Нет уж! Хватит!
И тут раздался удар грома. И молнии посыпались. И загрохотало вокруг. Это наш папа ударил по столу ладонью и закричал:
- Действительно, хватит! Что тут у вас творится? Караул! Как кормить этого несносного мальчика, так целый концерт! То оловянный солдатик в ручье у них. И они его спасают от рыб. То золотое колечко упало в какой-то пруд. То стрела у них затерялась между болотными кочками. Теперь вот - море разливанное. Нормально они уже не могут есть...
И папа опять хлопнул ладонью по столу, так что море наше заволновалось и чуть не выплеснулось на скатерть. А у мамы появились желваки на щеках, и брови съехались, как двери в метро.
- Когда закончатся эти фантазии? - сказал папа потише.
А мама ему тихо ответила:
- Если вы все вокруг такие умные, то кормите вашего сына сами. Без театральных представлений. Без оловянных солдатиков. Без стрел между кочками. Пожалуйста...
- Пожалуйста, - сказал папа немного растерянно.
И они с мамой вдруг поменялись местами. Мама села на папино место, и зашуршала газетой, спряталась за нее, как за ширму. А папа сел со мной рядом с левой стороны и бодро тряхнул подбородком.
- И накормлю... Запросто... Делать нечего...
Он зачем-то приподнял мою тарелку, повертел ею в воздухе и сунул мне прямо под нос.
- Ешь, давай... Без разговоров...
И я горько вздохнул, сгорбился, опустил плечи и низко-низко склонил свою потяжелевшую голову, так что волосы у меня съехали с макушки и упали в суп, шле-епс...
И папа нервно задергал подбородком и затряс пальцем:
- Ну, это... Я так... Да чтобы...
И развел руками.
- Что за дети пошли. Совсем есть не хотят.
И тут он обернулся ко мне:
- Можешь совсем не есть. Пожалуйста... Никто не заставляет...
Так что газета у мамы задергалась и поехала в сторону.
- Можешь просто так сидеть за столом, - тихо сказал папа. - Только я расскажу тебе одну историю...
Папа облокотился на стол и вздохнул.
- Ты сиди, не ешь ничего, только слушай. Эта история с моей мамой произошла. Она была такого же возраста, как ты, когда война началась. Даже и не скажешь, что метр с кепкой. Еще меньше даже мама была. Манюнечка совсем. И не ждал тогда никто этой самой войны. Все говорили, что у нас мир с немцами. И что вечно будет мир, и хлеб на столе, и каши всегда будет вдоволь. И хлеба до войны у наших вполне хватало. И никто зверским аппетитом не страдал вроде. И мама наша иногда тоже за столом капризничала: не хочу каши, не хочу никакой каши... Но только все это неожиданно закончилось.
Папа вдруг поднял ладонь, и правая рука у него с растопыренными пальцами вдруг задрожала и пошла в пике на наш стол.
- Налетели самолеты. Задрожала земля. Посыпались стены, крыши, заборы, развалились города, как карточные домики. Взрывы, бомбы, воронки. И совсем неожиданно появились на наших улицах фашисты. А каша, наоборот, исчезла куда-то. То есть, никто уже не заставлял мою маму глотать ее целыми тарелками.
Папа вздохнул и откинул голову.
- Варили тогда очистки картофельные с мусорных баков немецкой кухни. Суп получался странный такой, жиденький-прежиденький, мутноватый, пустой совсем, не то, что у вас сейчас море разливанное с подводными камнями, ежами и водорослями. И не нужно было никаких матросов спасать, чтобы до дна добраться. Но только с такого супа еще больше есть хотелось...
Папа закусил губы.
- И тут кто-то в мамином дворе придумал у немцев кашу просить. То есть, вот так прямо подойти к этим немцам и попросить. Дайте, мол, голодным детям каши хотя бы с чашечку.... Вдруг дадут? Что они не люди, что ли? И ребята постарше это придумали, а сами побоялись пойти просить, и послали нашу маму. Потому что мама была тогда совсем крошка, да еще худая, кожа и кости. Дунь на нее, и покатится она, как перекати-поле. Но мамочка моя не испугалась. Послушала ребятишек постарше и согласилась. Пошла моя мамочка без страха на такое жуткое дело. Будь что будет! Голод-то ведь еще страшнее, чем эти немцы.
Пришла она на кухню немецкую, худющая такая, бледная, в чем душа держится, и вдруг ножкой топнула, да и пустилась в пляс.
Пляшет моя мамочка, ногами притопывает, сандаликами, цок-цок... и сама себе частушки поет. Тогда их люди много знали. Задорные такие стишки с подковыркой какой-нибудь.
Немцы, конечно, по-нашему не шпрехают, но им забавно стало. Потому что голосок у мамочки звонкий такой, и ножки мелькают и кулачок в воздухе стрекозой, словом, развлечение...
Целый час немцы такой бойкой девчушкой любовались, даже переводчик появился, стал немцам переводить частушки, тут их и вовсе смех разобрал.
А потом переводчик просьбу мамину перевел про кашу.
И тут они пошушукались между собой и тоже решили съюморить.
По-солдатски.
Достали немцы большущее ведро. Прямо-таки, огромное такое ведёрище, которое было нашей маленькой маме по грудь. Да и навалили это ведро полное-преполное горяченной каши. С верхом.
Каша дымится, пахнет, закачаешься.
И сползает с краев горячими язычками.
Тут и взрослому человеку такое огромное ведро руки оторвет. Не то, что ребенку!
А немцы через переводчика маме толкуют: вот тебе твоя каша, хочешь, бери и неси.
И хохочут довольные.
Пошутили...
Дать-то дали, а взять-то и не возьмешь.
Как же ребенку этакую тяжесть от земли оторвать?
Это же совершенно немыслимое дело.
Но только мама моя скрепилась.
Зубки сжала, улыбнулась через силу.
Ой, Боженька, Боженька, спаси и помилуй...
Подошла к ведру...
Поднатужилась...
И вдруг, вот так чудо, - ведро у нее в руках от земли оторвалось и повисло в воздухе будто само.
И у немцев от этой богатырской мощи только челюсти отвисли.
А наша мама ведром качнула и пошла себе.
И даже песенку запела для храбрости.
И ведро пошло, как миленькое, само по себе будто бы.
С горячей дымящейся кашей, которая шлепнулась маме в ноги, как расплавленная лава.
И немцы вовсе онемели и языки проглотили. Совсем не ожидали немцы такой развязки.
Они думали, что девочка схватится за ведро, расплескает кашу, обожжется, расплачется, сопли по ветру, и уйдет восвояси. Под их дружный хохот. А тут все наоборот вышло.
Пошла девочка с песней. Без слез и отчаяния.
И ведро, которое по весу было больше ее самой, вдруг при ней оказалось целехоньким.
Так немцы ничего и не поняли.
Как это получилось?
Как это сопливая девчушка ведро подняла, которое и здоровому немцу спину дугой согнет?
Ничего немцы не поняли...
Да и мама сама толком не и поняла, откуда у нее силы взялись?
И вообще никто не понял, как это маленькая девочка допёрла такое страшное ведёрище до нашего дома?
Но только был в тот вечер настоящий пир горой.
И вся ребятня собралась со всего двора со своими тарелками.
И гремели все этими тарелками до самых небес.
И все до пуза наелись кашей.
И ведро вообще оказалось бездонным. Потому что и взрослым после ребятишек осталось, и вообще в тот вечер никто голодным не остался. Вот так...
И папа опустил руки.
- А у вас тут море разливанное...
- Какое море? - спросил я.
И папа вдруг с удивлением посмотрел на мою тарелку.
И никакого моря в ней не было.
Тарелка оказалась совсем пустой, даже вылизанной до единой капельки.
Она блестела фарфоровым блеском, словно ее терли с мылом.
И я сам страшно удивился, где же это море разливанное, куда же оно исчезло?!
Рисунки художника Андрея Адамовича