ГЛАВА 18: СОЛЬ НА ПЕРЕБОРКАХ И ТИШИНА КАНАТНОГО ЯЩИКА
Океан умеет молчать так, что этот шум начинает давить на барабанные перепонки сильнее любого шторма. Шёл девятнадцатый день нашего перехода, и ветер, который до этого три недели верой и правдой гнал наше судно вперёд, словно просто выдохся. Он оставил нас посреди бесконечной, маслянистой глади. Вода вокруг казалась тяжёлой, как ртуть, и лениво отражала серое небо.
Я сидел на корточках в тесном полумраке канатного ящика. Лампа-коптилка, подвешенная к бимсу, тускло раскачивалась, хотя настоящей качки не было - так, слабое, сонное дыхание зыби. В воздухе стоял густой, почти осязаемый запах пеньки, старой олифы и намертво въевшейся в дерево соли. Боцман выделил мне на сегодня нудную, монотонную работу: перебрать швартовы, проверить каждый фут каната на гниль и заделать каболки. Мои пальцы быстро покрылись мелкими, саднившими ссадинами от грубых волокон.
Я перебирал эту бесконечную пеньку, а мысли мои уходили куда-то далеко - в тихую Одессу, к тёплым камням Ланжерона. Мне казалось, что там сейчас как раз цветет акация, а я торчу здесь, в темноте, и занимаюсь черт знает чем...
- Ну что, юнга, приуныл? - глухой, надтреснутый голос старого парусного мастера дяди Митяя заставил меня вздрогнуть.
Он заглянул в люк, держа в зубах свою вечную потухшую трубку. Его глаза, окружённые глубокими морщинами, смотрели спокойно и с лёгким прищуром - так смотрят люди, проведшие полжизни между небом и бездной.
- Пальцы горят, дядя Митяй, - честно признался я, вытирая лоб тыльной стороной ладони. - Этот канат будто каменный.
Старик спустился по деревянному трапу, тяжело ступая старыми ревматическими ногами. Он сел рядом со мной прямо на бухту, забрал из моих рук кусок пеньки и провел по нему своей широкой ладонью, шершавой, как наждак.
- Канат не каменный, Христофор. Он живой, - тихо сказал он. - Океан его крестил, сушил, тянул. В каждой этой нитке - сила ветра, который мы поймали неделю назад. Ты не просто верёвку латаешь, ты судно держишь. Ошибёшься здесь, поленишься вырезать гнилое место - и в порту, когда прижмёт отжимным ветром, мы останемся без носового швартова. Понимаешь?
Я посмотрел на свои ладони. Пыль от дегтя забилась под ногти, кожа шелушилась. И мне вдруг стало нестерпимо стыдно за свою минутную слабость. Настоящий флот, о котором я так бредил, - он ведь не только про крики чаек, белые паруса и красивые закаты на мостике. Он вот здесь. В этой духоте, в запахе дегтя, в умении делать самую нудную работу так, словно от неё зависит жизнь всего экипажа. Потому что она действительно от неё зависела.
- Понимаю, дядя Митяй, - ответил я, забирая канат обратно.
- Вот и ладно, - старик поднялся, крепко хлопнув меня по плечу. - Не спеши. Океан спешки не любит. Каждую каболку пальцами прочувствуй. Когда научишься уважать малую нитку, тогда и большой корабль тебе подчинится.
Он ушел, а я остался один. Но шорох пеньки в моих руках теперь звучат совсем по-другому. За каждым движением пальцев мне теперь виделась штормовая ночь, натянутый как струна швартов и спасённый корабль. Я работал медленно, сантиметр за сантиметром, вкладывая в этот грубый канат всё своё упорство.
К полуночи, когда коптилка начала гаснуть, я закончил. Выбравшись на палубу, я устало привалился к фальшборту. Над головой рассыпалось огромное, холодное звёздное небо, а океан вокруг дышал тихо и ровно. Я глубоко вдохнул прохладный ночной воздух и впервые почувствовал, как во мне, вместе с этой ночной тишиной, рождается что-то новое.
Что-то, что когда-нибудь сделает меня настоящим моряком.