Птичкин Вася
Записки Врунгеля-юнги (Одним файлом)

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Links
Кожевенное мастерство: сумки, ремни своими руками Юристы. Круглосуточно
 Ваша оценка:
  
  АННОТАЦИЯ К КНИГЕ "ЗАПИСКИ ВРУНГЕЛЯ-ЮНГИ"
  
  "Там, где другие видят шторм и погибель, юный Врунгель видит физическую задачу и повод для доброй шутки!"
  
  Эта книга - не просто судовой журнал. Это сенсационная находка, обнаруженная в старинной шкатулке у берегов необитаемого атолла. Перед вами - подлинные
  
  дневники молодого Христофора Бонифатьевича Врунгеля, относящиеся к периоду его самой первой кругосветки, когда он был еще никому не известным юнгой на
  
  борту брига "Неудержимый карась".
  
  В круговороте морских будней, среди соленых брызг и свиста пара в чайнике, юный Христофор проходит настоящую школу выживания. Но его главным оружием
  
  становятся не абордажная сабля или мушкет, а неиссякаемый оптимизм, смекалка и глубокое знание законов физики. Там, где опытные моряки опускают руки,
  
  Врунгель-юнга находит выход, используя самые неожиданные предметы: от медных тазов до перезрелых бананов и забродившего компота.
  
  "Записки Врунгеля-юнги" - это веселая, поучительная и невероятно атмосферная история взросления, полная неожиданных технических решений и истинно
  
  морского юмора. Эта книга - бесценное пособие по находчивости для всех, кто не боится штормов и верит, что даже самая безнадежная ситуация - это лишь
  
  повод для очередного гениального изобретения.
  
  Добро пожаловать на борт! Приключения начинаются!
  
  
  
  
  
  Вступление.
  
  Заметка из газеты "Морской вестник", выпуск No42:
  
  "Сенсационная находка у берегов необитаемого атолла! Экипаж гидрографического судна "Смелый", проводивший замеры в южных широтах, обнаружил на песчаном
  
  берегу странный предмет. Старая металлическая шкатулка, густо обросшая ракушками, была надежно спрятана прибоем под густыми ветвями прибрежного
  
  кустарника.В шкатулке, пахнущей солью и дальними странами, лежало несколько плотно исписанных тетрадей. Каждая из них была помечена особой печатью и
  
  хранила в себе историю превращения простого мечтателя в легенду океанов...
  
  Экспертиза подтвердила: это подлинные дневники того самого Христофора Бонифатьевича Врунгеля, относящиеся к периоду его самой первой кругосветки, когда
  
  он был еще никому не известным юнгой. Адмиралтейство приняло решение, что эти записи - бесценное пособие по находчивости и морской практике для
  
  подрастающего поколения моряков. Публикация была доверена близкому соавтору, знающему толк в приключениях..."
  
  ОТ СОАВТОРА
  
  Когда ко мне в руки попали эти пожелтевшие страницы, я не мог сдержать трепета. Перед нами - не просто судовой журнал, а история превращения робкого
  
  юноши в легендарного капитана. Юный Врунгель видел мир не так, как все: там, где другие видели шторм и погибель, он видел физическую задачу и повод для
  
  шутки.
  
  С большой гордостью я принял предложение подготовить эти рукописи к печати. Здесь нет сухих цифр и скучных координат. Здесь - живое дыхание океана,
  
  свист пара в чайнике и неиссякаемый оптимизм молодого матросского сердца.
  
  Выношу на суд читателей первый том этой невероятной истории взросления - "Записки Врунгеля-юнги".
  
  Пусть эти главы послужат вам компасом в любом житейском море!
  
  *****
  
  ИЗ ДНЕВНИКОВ ХРИСТОФОРА ВРУНГЕЛЯ
  
  ГЛАВА 1.НАЧАЛО ПУТИ.
  
  1 апреля. Порт Кронштадт.
  
  Сегодня я окончательно решил: пуговицы - это не моё. Отец говорит, что в счетоводстве порядок, а в море - только ветер в голове. Но разве ветер - это
  
  плохо? Ветер - это двигатель!
  
  Удрал из дома на рассвете. С собой только запасная смена белья, точильный камень и компас, который я сам выпилил из старой пробки и намагниченной
  
  иголки. В порту нашел судно "Неудержимый карась". Вид у него такой, будто оно удерживается на плаву исключительно за счет честного слова и толстого
  
  слоя ракушек на днище. Но это настоящий корабль!
  
  Капитан - человек суровый. Зовут его Пантелеймон Кузьмич. Лицо у него серое, как штормовое небо, и пахнет от него махоркой и отчаянием. Когда я
  
  запрыгнул на борт и предложил свои услуги, он только сплюнул за борт.
  
  - Юнга? - переспросил он. - Нам не юнга нужен, нам нужен экзорцист или сумасшедший. Палуба после погрузки сельди такая скользкая, что боцман вчера проехал на пятой точке от бака до юта и чуть не ушел в открытое море по инерции.
  
  Он швырнул мне дырявое ведро и старую швабру, которая больше похожа на палку с приклеенной к ней дохлой кошкой.
  
  - Отмоешь палубу до блеска - оставлю. Не отмоешь - высажу на первом же буе.
  
  Тот же день. Позже.
  
  Сижу на перевернутом ящике, смотрю на это ведро. Глупо тереть доски щеткой. На палубе - тонкий слой жира от сельди и слизь. Если я просто начну лить
  
  воду, я только развезу грязь по всей поверхности. К тому же, здесь тысячи голодных чаек. Они садятся на палубу, воруют остатки чешуи и гадят быстрее,
  
  чем я успеваю замахнуться тряпкой.
  
  Стоп. Чайки!
  
  Я заметил у кока в открытой кладовой целый мешок сухой горчицы. Кок сказал, что она просрочена и "злая, как теща". В моей голове возникла мысль: если
  
  смешать этот порошок с остатками рыбьего жира прямо на палубе...
  
  Я уже договорился с коком - отдал ему свой точильный камень в обмен на полмешка этой горчицы. Сейчас начну эксперимент. Главное - правильно рассчитать
  
  ветер. Если я рассыплю порошок ровным слоем, а потом заставлю чаек поработать на меня...
  
  Пойду пробовать. Если не получится - завтрашнюю запись буду делать уже с буя.
  
  Итак, горчица у меня. Кок долго ворчал, что я перевожу стратегический продукт, но точильный камень сделал его добрее.
  
  Ситуация на палубе критическая: слой жира такой, что чайки, приземляясь, не могут затормозить и врезаются в надстройку. Птицы злые, голодные и совершенно невоспитанные. Обычный человек видел бы в них проблему, я же вижу в них бесплатную рабочую силу.
  
  Тот же день. Час спустя.
  
  Мой план пришел в действие! Сначала я рассыпал горчичный порошок по всей палубе. Горчица - это же идеальный абсорбент. Она мгновенно впитала рыбий жир, превратившись в густую, липкую и неимоверно жгучую пасту.
  
  Затем я достал из кармана заначку - горсть сухарей, размоченных в рассоле от той самой сельди. Я начал разбрасывать крошки по палубе.
  
  Что тут началось! Чайки, почуяв запах еды, спикировали на корабль всей стаей. Сотни лап начали бешено топтать палубу, пытаясь выхватить крошки из горчичной каши. Но горчица-то злая! Как только птицы поняли, что их лапки начинает припекать, они заплясали такой безумный танец, какой не снился никаким матросам на празднике.
  
  Они чечеткой выбивали дробь по доскам, втирая горчицу в самые глубокие щели и одновременно соскребая чешую своими когтями. Палуба буквально задымилась от их активности!
  
  Тот же день.Вечер.
  
  Когда чайки, окончательно обалдев от жжения в пятках, с диким криком рванули в воду мыть лапы, я просто открыл забортный кран и окатил палубу из шланга.
  
  Результат превзошел все ожидания. Жир, смешанный с горчицей, сошел идеально ровными пластами. Палуба "Карася" теперь не просто чистая - она приобрела благородный золотисто-желтый оттенок и пахнет так аппетитно, что боцман трижды пытался лизнуть фальшборт.
  
  Капитан Пантелеймон Кузьмич вышел на мостик, поскользнулся (по привычке), но не упал, потому что палуба больше не скользила. Он долго тер глаза, смотрел на сверкающее дерево, потом на меня, потом на пустой мешок из-под горчицы.
  
  - Юнга, - сказал он, подозрительно принюхиваясь к воздуху. - Я не знаю, почему у меня слезятся глаза и тянет закусить палубой, но ты чертовски эффективен.
  
  Он забрал мое дырявое ведро и швырнул его за борт.
  - Завтра выходим в море. Пойдешь в штат. Но учти: если ты решишь помыть паруса с помощью майонеза - я тебя самого скормлю этим чайкам.
  
  Я официально зачислен! Завтра первый выход. Море ждет.
  
  ГЛАВА 2: ТУМАН, МАГНИТ И КОЛБАСНЫЙ КУРС
  
  
  15 апреля. Раннее утро. Выход из порта.
  
  Сегодня "Неудержимый карась" наконец-то отдал концы. В смысле - канаты.
  
  Я стою на баке и чувствую, как палуба (всё еще слегка пахнущая горчицей) оживает под ногами.
  
  Капитан Пантелеймон Кузьмич с утра пребывает в дурном расположении духа.
  
  Оказалось, что наш судовой компас за ночь окончательно сошел с ума.
  
  Стрелка указывает не на Север, а на камбуз, где кок жарит утреннюю яичницу.
  
  - Это всё твои чайки, Врунгель! - гремит капитан, потрясая кулаком.
  
  - Они натоптали по палубе статическое электричество, и теперь магнитные поля спутались!
  
  Я молчу, хотя понимаю: просто компас старше самого капитана и его магнит размагнитился.
  
  Но признать это - значит признать, что мы идем вслепую в сторону Финляндии.
  
  15 апреля. Полдень. Открытое море.
  
  Как назло, на залив спустился туман. Плотный, как бабушкин кисель.
  
  Берегов не видно, неба не видно, видно только нос капитана, который посинел от злости.
  
  - Мы кружим на месте! - орет боцман, глядя на пузыри за кормой.
  
  Капитан велел мне достать старый запасной компас из штурманской рубки.
  
  Я достал. Но он оказался не магнитным, а "интуитивным" - то есть просто коробкой с иголкой.
  
  Иголка лежит неподвижно, как ленивая сардина, и совершенно не желает указывать путь.
  
  Тут я вспомнил уроки физики, которые прогуливал ради созерцания приливов.
  
  Магнит можно заменить... инстинктом! Или хотя бы чем-то, что имеет четкое направление.
  
  Я вспомнил, что у кока в трюме висит огромная палка сырокопченой колбасы "Особенная".
  
  Она настолько твердая и сухая, что ею можно забивать гвозди в мачту.
  
  Но главное - в её составе столько железа (судя по вкусу), что она обязана реагировать на металл.
  
  Я совершил дерзкую вылазку на камбуз и обменял свой складной нож на этот мясной деликатес.
  
  15 апреля. Вечер. В тумане.
  
  План созрел мгновенно. Я привязал колбасу к нитке и подвесил её над пустым футляром компаса.
  
  Конечно, на Север она не повернулась. Зато она четко указывала на железный котел на камбузе.
  
  - Капитан! - крикнул я. - Новый навигационный прибор готов!
  
  Я объяснил ему, что если мы знаем расстояние до камбуза и угол отклонения колбасы...
  
  То мы можем вычислить наш курс относительно носа корабля с точностью до миллиметра.
  
  - Ты предлагаешь мне вести судно по колбасе?! - капитан почти лишился дара речи.
  
  - Это не просто колбаса, сэр, это вектор гастрономической навигации! - ответил я гордо.
  
  Мы начали маневрировать. Я стоял у прибора и корректировал рулевого:
  
  - Пять градусов левее от батона! Держать направление на чесночный аромат!
  
  Удивительно, но это сработало. Мы шли ровно, ориентируясь по внутреннему "магнетизму" судна.
  
  Через два часа туман рассеялся, и мы оказались аккурат напротив маяка.
  
  Капитан посмотрел на меня, потом на колбасу, потом снова на меня.
  
  - Врунгель, - тихо сказал он. - Ты либо гений, либо самый опасный человек на Балтике.
  
  Он забрал "прибор" и ушел к себе, пообещав, что если мы врежемся в скалу, колбаса станет моим последним ужином.
  
  Но мы идем вперед. Завтра - первая встреча с настоящей океанской волной.
  
  Записываю это, пока иголка моего самодельного компаса не уколола меня в палец.
  
  Мир велик, а моя вера в колбасную физику - еще больше.
  
  ГЛАВА 3: ВЕЛИКАЯ КАЧКА И ТОРМОЗНОЙ ПУТЬ
  
  17 апреля. Утро. Где-то между Кронштадтом и Таллином.
  
  Сегодня море решило показать, кто здесь настоящий хозяин, а кто просто зашел сельдью пропахнуть.
  
  Проснулся от того, что моя койка попыталась превратиться в катапульту и забросить меня на люстру.
  
  "Неудержимый карась" швыряет из стороны в сторону так, будто судно объелось той самой бешеной горчицы.
  
  Выскочил на палубу. Картина маслом: волны высотой с трехэтажный дом, а небо цвета старого корыта.
  
  Капитан Пантелеймон Кузьмич вцепился в штурвал так, что костяшки пальцев побелели.
  
  - Врунгель! - взревел он, завидев мою бледную физиономию. - У нас беда!
  
  Оказалось, что от сильной тряски сорвало стопорный механизм у якоря, и эта многотонная дура грозит вывалиться.
  
  Если якорь упадет на полном ходу в глубоком месте - он либо оторвет нам нос, либо сработает как тормоз.
  
  В обоих случаях наш поход закончится не в порту, а в гостях у русалок, что в мои планы не входит.
  
  Боцман попытался закрепить цепь, но его так приложило волной, что он теперь висит на мачте и поет псалмы.
  
  Нужно было срочно зафиксировать цепь, но железо скользкое от воды, а пальцы на холоде не слушаются.
  
  Я понял: стандартные морские узлы тут не помогут - цепь просто перетрет любой канат за секунду.
  
  Мой взгляд упал на ящик с хозяйственным мылом, который вынесло из кладовой прямо к моим ногам.
  
  И тут в моей голове щелкнуло: если мы не можем удержать цепь силой, мы должны удержать её... трением!
  
  Или, точнее, полным его отсутствием в нужных местах и избытком в других.
  
  Я схватил кусок мыла и начал яростно натирать палубу перед якорным клюзом, создавая "зону скольжения".
  
  А потом я вытащил из-за пазухи свой шерстяной шарф, который мне связала тетушка из чистой овечьей шерсти.
  
  Я обмотал шарф вокруг звена цепи и густо посыпал его песком из пожарного ящика.
  
  Шерсть плюс песок создали такую силу сцепления, что цепь буквально "приварилась" к кнехту.
  
  Волна ударила в борт, "Карась" подпрыгнул, но мой шарф держал якорь мертвой хваткой.
  
  Мыльный же слой на палубе заставил излишки цепи просто скользить по кругу, не создавая рывков.
  
  Капитан смотрел на эту конструкцию из розовой шерсти и песка с выражением глубокого религиозного экстаза.
  
  - Юнга, - прошептал он, когда качка немного стихла. - Ты спас нам нос. И мой завтрак.
  
  Я стоял, мокрый до нитки, без шарфа, но с четким осознанием: физика - великая вещь.
  
  Особенно если добавить в неё немного тетушкиного рукоделия и пожарного инвентаря.
  
  Вечером шторм улегся. Сижу в трюме, сушу носки и гадаю: что еще в моем гардеробе может спасти корабль?
  
  Пока что из ценного остались только подтяжки. Надеюсь, до мачты дело не дойдет.
  
  Засыпаю под мерный скрип цепи, которая теперь пахнет овечьей шерстью и весенним лугом.
  
  Мир качается, но мы всё еще на плаву. Это ли не чудо для обычного юнги?
  
  ГЛАВА 4: МУЗЫКАЛЬНЫЙ ТРЮМ И КИТОВАЯ ДИПЛОМАТИЯ
  
  20 апреля. Почти штиль. В районе острова Готланд.
  
  Сегодня наш "Неудержимый карась" замер посреди моря, как муха в сиропе.
  
  Солнце печет так, что смола на палубе запузырилась и начала шептать что-то невнятное.
  
  Но главная беда не в жаре, а в том, что к нашему борту пристроился огромный синий кит.
  
  Эта живая гора размером с три наших баржи решила, что наш киль - отличная чесалка для спины.
  
  Каждый раз, когда кит легонько терся о днище, мачты скрипели, а у кока в каюте бились тарелки.
  
  - Он нас перевернет! - вопил боцман, пытаясь отогнать чудовище шваброй.
  
  Капитан Пантелеймон Кузьмич уже занес над водой тяжелый гарпун, но я перехватил его руку.
  
  - Постойте! - крикнул я. - Кит не злой, у него просто меланхолия и зуд в районе плавника!
  
  Я понял: если мы его раним, он разнесет нас в щепки. Его нужно не бить, его нужно развлечь.
  
  Вспомнил, что в трюме у нас груз пустых медных тазов, которые мы везем в Ригу на ярмарку.
  
  Я велел матросам спустить три десятка тазов в трюм и расставить их под протечками в палубе.
  
  Затем я набрал два ведра забортной воды и начал ритмично лить её через щели в досках.
  
  "Дзынь! Бум! Трам-тарарам!" - разнеслось по всему корпусу судна, как из гигантского барабана.
  
  Кит замер. Звук, усиленный пустой обшивкой трюма, превратил наш корабль в огромную подводную гитару.
  
  Я начал отбивать чечетку по палубе, задавая ритм, а матросы подхватили, колотя ложками по бочкам.
  
  Мы исполняли "Польку кронштадтских моряков" с таким жаром, что рыбы выпрыгивали из воды послушать.
  
  Кит, пораженный этой импровизированной симфонией, перестал чесаться и начал пускать фонтаны в такт.
  
  Ему явно нравилось! Он медленно поплыл вперед, создавая мощную волну, которая погнала нас за собой.
  
  - Смотрите! - крикнул капитан. - Он работает вместо буксира!
  
  Так мы прошли пятнадцать миль на "китовой тяге", экономя силы и время под аккомпанемент тазов.
  
  Когда мелодия закончилась, кит махнул хвостом на прощание (чуть не смыв кока за борт) и ушел на глубину.
  
  Капитан посмотрел на меня, вытирая пот со лба обрывком навигационной карты.
  
  - Врунгель, - выдохнул он. - Я видел многое, но дирижера китового оркестра - впервые.
  
  Я скромно промолчал, пряча в карман пару медных заклепок, отлетевших от самого громкого таза.
  
  Вечером в кают-компании стояла тишина, прерываемая лишь икотой боцмана.
  
  Я понял важную вещь: иногда доброе слово и тазик меди эффективнее десяти гарпунов.
  
  Записываю это при свете огарка свечи. Пальцы на ногах всё еще непроизвольно отстукивают польку.
  
  Морская жизнь полна сюрпризов, особенно когда у тебя в распоряжении целый трюм посуды.
  
  Завтра обещают туман, но после кита мне уже ничего не страшно. Разве что отсутствие музыки.
  
  ГЛАВА 5: ТАЛЛИНСКИЙ УЗЕЛ И ГИПНОТИЧЕСКИЙ ГУСЬ
  
  24 апреля. Порт Ревель (Таллин). У причала.
  
  Наконец-то под ногами не щепки, а твердый камень. Хотя, честно признаться, земля кажется мне подозрительно неподвижной.
  
  Заход в порт выдался нервным: местный таможенник, господин с усиками, похожими на две дохлые креветки, нашел к чему придраться.
  
  - У вас, - говорит он, тыча пальцем в борт, - название судна написано неразборчиво. "Неудержимый карась"? Похоже на "Неудачный окрас".
  
  А это уже нарушение международного регистра. Штраф такой, что нам пришлось бы продать не только селедку, но и сапоги капитана.
  
  Капитан Пантелеймон Кузьмич начал багроветь, что обычно предшествует либо шторму в десять баллов, либо инфаркту.
  
  Я понял: нужно срочно спасать имидж судна и капитанские сапоги. Но краски на борту нет, она закончилась еще в Кронштадте.
  
  Зато у кока в клетке сидел жирный гусь по имени Ганс, которого берегли для торжественного обеда в честь прибытия.
  
  Ганс - птица редкой бестолковости, но с очень белыми и густыми перьями.
  
  Я выменял у местных мальчишек фунт дегтя на горсть засахаренных орехов и приступил к "ребрендингу".
  
  Пока таможенник пил кофе с капитаном, я аккуратно вывел дегтем на боку гуся буквы "К", "А", "Р", "А", "С", "Ь".
  
  Затем я привязал Ганса за лапу длинной бечевкой и выпустил его за борт, прямо над тем местом, где надпись на судне стерлась.
  
  Гусь, негодуя, начал хлопать крыльями, пытаясь взлететь, и его белоснежное пузо с дегтярными буквами заполнило пробел в названии.
  
  Когда таможенник вышел на палубу проверить исправления, я начал потихоньку дергать за бечевку, заставляя гуся принимать нужные позы.
  
  - О! - удивился чиновник. - Теперь вижу. "Карась". Но почему буквы шевелятся и... кажется, шипят на меня?
  
  - Это новейшая живая краска, господин инспектор! - ответил я с самым серьезным видом, какой только мог изобразить.- Она
  реагирует на влажность воздуха. Если буквы шевелятся - значит, завтра будет отличная погода для торговли!
  
  Инспектор был так поражен научным прогрессом нашего флота, что не только подписал все бумаги, но и попросил рецепт "краски".
  
  Капитан, увидев, как я затаскиваю матерящегося гуся обратно на борт, только молча перекрестился и ушел в каюту.
  
  Вечером Ганс получил двойную порцию овса за артистизм, а я - разрешение сойти на берег и осмотреть достопримечательности.
  
  Таллин - город красивый, но слишком узкий. Мои плечи, привыкшие к морскому простору, постоянно задевают углы домов.
  
  Купил себе здесь новую тетрадь и трубку на будущее - говорят, в море без трубки ты просто пассажир.
  
  Записываю это, сидя в портовом кабачке. Ганс на палубе продолжает работать "вывеской", отпугивая портовых воришек своим шипением.
  
  ГЛАВА 6: ТУМАННЫЙ АЛЬБИОН И РЕАКТИВНЫЙ ЧАЙНИК
  
  28 апреля. Ла-Манш. Видимость ноль, характер стойкий.
  
  Вчера мы миновали Датские проливы и вышли в ту самую "канаву", которую англичане называют проливом.
  
  Туман здесь такой густой, что его можно нарезать ломтями и подавать к столу вместо пудинга.
  
  Капитан Пантелеймон Кузьмич вторые сутки не спит, вглядываясь в серую муть до рези в глазах.
  
  - Если мы врежемся в британский броненосец, - ворчит он, - это будет самый короткий дипломатический визит в истории.
  
  Главная проблема - нас никто не видит и не слышит, а туманный горн на "Карасе" охрип еще при Александре II.
  
  Издает он не грозный рев, а звук, похожий на смущенное покашливание престарелой мыши.
  
  Я понял: нам нужен звук такой силы, чтобы береговые скалы Дувра отозвались эхом.
  
  Спустился на камбуз. Кок как раз пытался вскипятить огромный медный чайник на десять литров.
  
  Из носика чайника вырывалась струя пара под таким давлением, что крышка подпрыгивала, как безумная.
  
  В моей голове мгновенно созрел план акустической атаки на атмосферные явления.
  
  Я выменял у боцмана старую медную трубу (он на ней когда-то играл в полковом оркестре, пока его не выгнали за фальшь).
  
  Приделал трубу к носику чайника, а на саму конфорку подбросил антрацита и плеснул немного китового жира для жару.
  
  Чайник задрожал, покраснел от ярости и... как выдаст!
  
  Звук получился такой мощи и такой тональности, что чайки в радиусе мили попадали в воду в обмороке.
  
  Это был не просто горн, это был стон раненого мамонта, усиленный церковным органом.
  
  Из тумана тут же послышался испуганный ответный гудок английского лайнера, который явно поспешил убраться с нашего пути.
  
  Они, наверное, решили, что на них прет как минимум линкор "Петр Великий" или морское чудовище с гастритом.
  
  Весь вечер я стоял у плиты, регулируя подачу пара и исполняя на чайнике "Боже, Царя храни" и "Яблочко".
  
  Капитан заглянул на камбуз, вытирая слезы - то ли от дыма, то ли от гордости за своего юнгу.
  
  - Врунгель, - сказал он, затыкая уши ватой. - Если мы так доплывем до Плимута, нас либо наградят, либо объявят нам войну.
  
  Я подбросил еще уголька и взял высокую ноту "до", от которой у боцмана в каюте лопнул стакан с чаем.
  
  Мы идем сквозь туман, как привидение с мотором. Страха нет, есть только азарт и легкий ожог на левой ладони.
  
  Записываю это, пока чайник остывает. Впереди Атлантика. Там, говорят, волны еще выше.
  
  Интересно, если привязать к чайнику пропеллер, сможем ли мы летать над волнами? Надо будет обдумать.
  
  ГЛАВА 7: АТЛАНТИЧЕСКИЙ МАЯТНИК И ЗАКОН ВСЕМИРНОЙ ТЯНУЧКИ5
  
  3 мая. Открытый океан. Качка 8 баллов, аппетит - 0.
  
  Вот она, Атлантика. Здесь море не просто волнуется, оно, кажется, пытается вывернуться наизнанку.
  
  Наш "Неудержимый карась" на гребне волны чувствует себя воробьем на спине взбесившегося быка.
  
  Главная проблема в такую погоду - это не страх, а то, что всё содержимое судна решило поменяться местами.
  
  Бочки из трюма перекочевали на бак, а боцман из своей каюты - прямиком в корзину с грязным бельем.
  
  Но самое страшное началось на камбузе: кок закричал, что суп отказывается подчиняться законам гравитации.
  
  Стоит кораблю накрениться, как вся кастрюля борща целеустремленно летит в сторону левого борта.
  
  Капитан Пантелеймон Кузьмич уже трижды обедал исключительно тем, что успевал поймать в полете на лету.
  
  - Врунгель! - простонал он, вытирая сметану с фуражки. - Придумай что-нибудь, иначе мы умрем от голода на полном ходу!
  
  Я понял: нам нужно устройство, которое будет компенсировать наклон, превращая хаос в стабильность.
  
  Вспомнил, что в трюме у нас лежит запас старых велосипедных камер, которые мы везли для португальских почтальонов.
  
  Я вытащил их, надул наполовину и соорудил из них сложную систему растяжек прямо над плитой.
  
  В центр этой "паутины" я подвесил кастрюлю на четырех мощных резиновых жгутах, как в колыбели.
  
  Теперь, как бы ни кренился корабль, кастрюля оставалась в идеально горизонтальном положении.
  
  Океан бьет в борт, "Карась" ложится на бок так, что мачты касаются воды, а борщ висит ровно!
  
  Я назвал это "Гироскопическим гуляш-стабилизатором Врунгеля", хотя кок называл это просто "резиновым адом".
  
  Но на этом я не остановился. Чтобы матросы не летали по кубрику, я выдал всем по две такие же камеры.
  
  Мы обвязали их вокруг талии и прикрепили к поручням на длинных резинках.
  
  Теперь передвижение по судну стало напоминать прыжки сумасшедших кенгуру по всей палубе.
  
  Боцмана отбросило волной к юту, но резинка спружинила и доставила его обратно на мостик быстрее, чем он успел охнуть.
  
  - Это не палуба, это цирк-шапито! - кричал капитан, летая на подтяжках между компасом и картой.
  
  Зато за весь день мы не разбили ни одной тарелки и не потеряли ни одного человека за бортом.
  
  Даже крысы в трюме, кажется, начали завидовать нашей прыгучести и пытались прыгать на хвостах.
  
  К вечеру шторм не утих, но мы привыкли. Сидеть на месте невозможно - сразу отпружинивает в потолок.
  
  Записываю это, привязав себя к столу тремя ремнями и одной авоськой, чтобы не улететь в иллюминатор.
  
  Мои записи становятся всё более прыгающими, но почерк всё еще держу - марку юнги ронять нельзя.
  
  Атлантика велика, но резины у нас еще много. Интересно, а можно ли из резиновых лодок сделать батут для дельфинов?
  
  Нужно обдумать это завтра, если кастрюля с борщом не решит катапультироваться мне в голову.
  
  ГЛАВА 8: ПРИЗРАК ОКЕАНА И ПЫЛЬНЫЙ ПЕРЕХОД
  
  10 мая. Саргассово море. Тишина, от которой звенят зубы.
  
  Мы застряли. Атлантика кончилась, и началось нечто, напоминающее суп из водорослей, который забыли на плите.
  
  Вокруг - ни всплеска, ни ветерка, только бесконечные поля саргассов, опутавших наш винт и киль.
  
  "Неудержимый карась" замер, а матросы начали шептаться, что мы попали в ловушку "Летучего Голландца".
  
  Капитан Пантелеймон Кузьмич хмуро смотрел на горизонт, где из марева начал проступать странный силуэт.
  
  Это был огромный, почерневший от времени парусник, висящий в тумане без единого звука.
  
  - Призрак! - закричал боцман и попытался спрятаться в бочке из-под соленой капусты.
  
  Я взял бинокль и присмотрелся. Паруса судна были в дырах, а по палубе гулял... песок. Настоящий песок!
  
  Оказалось, это был не призрак, а несчастный португальский сухогруз, который вез цемент и попал в мертвый штиль.
  
  За месяцы стояния цемент промок от росы, окаменел и превратил судно в плавучую скалу, обросшую травой.
  
  Но самое скверное - это пыль, которая от него летела. Мы все начали чихать так, что паруса вздрагивали.
  
  - Врунгель! - чихнул капитан. - Сделай что-нибудь, или мы все превратимся в статуи раньше, чем дождемся ветра!
  
  Я понял: нам не нужно бежать от пыли, нам нужно заставить её работать на нашу аэродинамику.
  
  Я велел коку достать все запасы столового уксуса и смешать его с содой, которой мы чистили котлы.
  
  Мы залили эту шипящую смесь в наши "реактивные чайники" и направили сопла на скопления пыли в воздухе.
  
  Химическая реакция превратила пыль и пар в тяжелые, густые хлопья, которые начали падать на воду.
  
  Но это было только полдела. Главное - эти хлопья создали разницу в давлении воздуха над водой.
  
  Я вспомнил закон о расширении газов и велел матросам начать синхронно махать мокрыми простынями.
  
  Мы создали локальный циклон! Пыль начала вращаться, увлекая за собой потоки горячего воздуха.
  
  Возник небольшой, но вполне рабочий смерч, который ударил прямо в наши паруса и погнал судно вперед.
  
  Мы неслись сквозь цементное облако, оставляя позади "корабль-призрак", который провожал нас скрипом мачт.
  
  Через час мы вырвались на чистую воду, а наш "Карась" стал выглядеть так, будто его заново оштукатурили.
  
  - Ну, Врунгель, - сказал капитан, вытряхивая цемент из ушей. - Теперь мы самое крепкое судно на флоте.
  
  Я посмотрел на наши борта: слой окаменевшей пыли создал отличную броню, которой не страшны никакие рифы.
  
  Правда, теперь мы весим на пару тонн больше, но зато наш корабль теперь официально - "монолит".
  
  Записываю это, оттирая обложку дневника от строительной смеси. Руки по локоть в белом, зато мы идем.
  
  ГЛАВА 9: ГИДРАВЛИКА СУХОПУТНОГО КРОКОДИЛА
  
  15 мая. Подходим к берегам Африки. Жара такая, что компас потеет.
  
  Сегодняшний день начался с того, что капитан Пантелеймон Кузьмич обнаружил в своей каюте гостя.
  
  Это был небольшой, но крайне целеустремленный крокодил, который, видимо, залез на борт еще в порту.
  
  - Врунгель! - донесся из каюты вопль, от которого даже мачты вздрогнули. - У меня под койкой рептилия!
  
  Я вбежал в каюту. Действительно, из-под кровати сверкали два желтых глаза, полных голодного любопытства.
  
  Капитан стоял на столе, вооруженный подзорной трубой, и пытался вести переговоры с позиции силы.
  
  Но крокодил явно не читал морской устав и уходить в родную стихию без завтрака не собирался.
  
  Главная проблема была в том, что у нас заклинило помпу для откачки воды из трюма - песок и ракушки забили клапан.
  
  "Карась" начал подозрительно приседать на корму, а матросы уже приготовились вычерпывать океан кружками.
  
  Я посмотрел на крокодила, на сломанную помпу и на длинный резиновый шланг, торчащий из угла.
  
  В моей голове мгновенно сложилась схема биологического насоса высокого давления.
  
  Я выменял у кока здоровенную баранью ногу, привязал её к одному концу шланга и показал крокодилу.
  
  Рептилия, учуяв запах, рванула за добычей, но я ловко направил её голову прямо в широкое сопло насоса.
  
  Крокодилы обладают невероятно мощными челюстями и мощным глотательным рефлексом - это же готовый поршень!
  
  Я закрепил шланг, и когда крокодил начал пытаться всосать мясо, он создал в трубе такой вакуум...
  
  Что вода из трюма со свистом рванула наружу, вылетая за борт мощным фонтаном прямо через зубастую пасть!
  
  - Смотрите, он качает! - закричал боцман, наблюдая, как "Карась" на глазах начинает всплывать.
  
  Крокодил работал ритмично: "Всос - выброс, всос - выброс", явно наслаждаясь процессом и вкусом бараньей ноги.
  
  За пятнадцать минут трюм стал сухим, как пустыня Сахара, а наша "живая помпа" довольно рыгнула.
  
  Капитан осторожно спустился со стола и поправил фуражку, глядя на сытую и уснувшую рептилию.
  
  - Врунгель, - выдохнул он. - Ты первый человек, который заставил крокодила работать на благо флота.
  
  Мы высадили нашего "инженера" на ближайшем песчаном берегу, выдав ему в дорогу сухой паек.
  
  Крокодил долго смотрел нам вслед, и мне показалось, что он даже пытался отдать честь хвостом.
  
  Теперь мы идем налегке, а я записываю это, вытирая капли нильской воды с манжет.
  
  Биология - это та же механика, если подойти к ней с правильным куском мяса.
  
  Завтра нас ждет экватор. Говорят, там вода закручивается в другую сторону - надо будет проверить лично.
  
  Интересно, если привязать к штурвалу осьминога, сможет ли он управлять кораблем в восемь рук?
  
  Нужно будет провести эксперимент, как только найдем подходящего кандидата с достаточным количеством конечностей.
  
  ГЛАВА 10: ЭКВАТОРИАЛЬНЫЙ БРЕЙК-ДАНС И БОРОДА ИЗ ПЕНЫ
  
  20 мая. Нулевая параллель. Жара такая, что горизонт плавится, как сыр.
  
  Сегодня великий день - мы пересекаем линию, которая делит мир на "верх" и "низ".
  
  Капитан Пантелеймон Кузьмич с утра заперся в каюте, пытаясь соорудить себе трезубец из вил и фольги.
  
  - Врунгель! - позвал он меня. - Праздник должен быть каноническим! Нептун должен выйти из пучины!
  
  Но пучина сегодня была подозрительно тихой, а наш штатный "Нептун" - боцман - внезапно обнаружил у себя морскую болезнь.
  
  Он лежал в гамаке и наотрез отказывался надевать парик из мочалки, мотивируя это тем, что "цари не тошнят".
  
  Я понял: если Нептун не идет к матросам, значит, Нептун должен быть продуктом передовых технологий.
  
  Я заглянул в кладовую и обнаружил там два мешка сухих дрожжей и бочку с забродившим яблочным компотом.
  
  В моей голове мгновенно созрел план создания спецэффектов, достойных богов Олимпа.
  
  Я вылил компот в пожарную бочку, засыпал дрожжи и добавил туда остатки того самого "злого" мыла.
  
  Затем я опустил в бочку шланг от нашего парового чайника и скомандовал коку: "Давай давление!"
  
  Через минуту из бочки начал извергаться столб пены высотой с фок-мачту, сверкая на солнце всеми цветами радуги.
  
  В центре этого пенного безумия я закрепил старый манекен, на который мы надели парадный китель кока.
  
  Пар поддувал снизу, и казалось, что пенный гигант реально танцует на воде, размахивая руками-пузырями.
  
  Матросы в ужасе и восторге попадали на колени, решив, что из воды лезет сам дух Атлантики.
  
  - Приветствую вас, смертные! - прокричал я в медную трубу, спрятавшись за бортом бочки.
  
  Голос получился такой гулкий, что даже акулы неподалеку решили, что им пора переходить на вегетарианство.
  
  Капитан, увидев такое "явление", выронил свой фольгированный трезубец и начал быстро креститься.
  
  По традиции, всех новичков полагалось купать, но я решил модернизировать процесс.
  
  Я направил струю пены на палубу, и мы уложили на неё всех "перворазников", устроив массовое скольжение.
  
  Люди летали от борта к борту на мыльной подушке, а я поливал их сверху забортной водой из шланга.
  
  В итоге мы не только отпраздновали переход, но и провели самую масштабную дезинфекцию в истории флота.
  
  К вечеру пена осела, оставив после себя сияющую палубу и абсолютно чистых, хотя и слегка ошалевших матросов.
  
  Капитан Пантелеймон Кузьмич подошел ко мне, когда солнце уже начало тонуть в океане.
  
  - Врунгель, - сказал он, выковыривая мыльный пузырь из уха. - Твой Нептун был... очень современным.
  
  Я скромно поклонился, понимая, что в моей тетради теперь есть запись о покорении центра Земли.
  
  Теперь мы в Южном полушарии, и я с тревогой поглядываю на воду в умывальнике.
  
  Говорят, здесь она закручивается при сливе в другую сторону. Если это так - нам придется переучивать кока мешать суп.
  
  Записываю это, сидя на теплых досках. Экватор пройден, впереди - таинственные южные моря.
  
  Интересно, если земля круглая, не скатимся ли мы с неё, когда дойдем до самого низа?
  
  Надо будет привязать всё ценное к мачтам на всякий случай. Безопасность - превыше всего.
  
  ГЛАВА 11: ПИРАТСКИЙ АБОРДАЖ И КУЛИНАРНЫЙ ЗАЛП
  
  25 мая. Южная Атлантика. На горизонте - "Веселый Роджер".
  
  Спокойное утро закончилось в тот миг, когда на горизонте всплыл черный парус, быстрый, как акулья тень.
  
  Наш "Неудержимый карась" гружен под завязку, и убежать от легкой пиратской шхуны нам не под силу.
  
  - Врунгель! - закричал капитан Пантелеймон Кузьмич, позеленев от страха. - Готовь пушку!
  
  Но наша единственная пушка была так стара, что из неё можно было стрелять только конфетти по праздникам.
  
  Пираты уже закидывали крючья, а их капитан - верзила с повязкой на глазу - уже точил саблю о наш борт.
  
  Я понял: если мы не можем победить их огнем, мы должны победить их... гостеприимством!
  
  Я бросился на камбуз и велел коку тащить все запасы перезревших тропических фруктов и дрожжей.
  
  В мою голову пришла идея о "Биологическом оружии замедленного действия", основанном на брожении.
  
  Мы набили пушку не ядрами, а смесью из банановой каши, старого теста и концентрированного сиропа.
  
  - Огонь! - скомандовал я, и вместо грохота раздалось сочное "Плюх!", накрывшее палубу пиратов липким слоем.
  
  Разбойники сначала расхохотались, решив, что мы сошли с ума и решили накормить их десертом.
  
  Они прыгнули к нам на палубу, но тут в дело вступила жаркая южная химия: тесто на солнце начало расти!
  
  Через пять минут пираты обнаружили, что их ноги намертво прилипли к палубе в гигантском "пироге".
  
  Каждое их движение вызывало лишь новый приток липкой массы, которая пузырилась и надувалась от жары.
  
  - Это магия! - вопил их капитан, пытаясь вытащить саблю из огромного куска дрожжевого теста.
  
  Но настоящим сюрпризом стал аромат: запах брожения привлек тысячи огромных южных ос и мух.
  
  Пиратам стало не до грабежа - они отбивались от насекомых, увязая в банановом плену по самые колени.
  
  Мы тем временем спокойно перерезали абордажные канаты и дали полный ход, оставив шхуну позади.
  
  Издалека их судно напоминало огромный, гудящий и шевелящийся кекс, медленно дрейфующий к Антарктиде.
  
  - Врунгель, - выдохнул капитан, пряча саблю в ножны. - Ты превратил морской бой в кулинарный поединок.
  
  Я скромно вытер руки о фартук, радуясь, что мы сохранили и груз, и свои собственные головы.
  
  Пираты, конечно, люди злые, но против законов биологии и липкого теста бессильны даже они.
  
  Записываю это, доедая последний целый банан. Теперь я точно знаю: кухня - это сердце обороны.
  
  Мы победили флибустьеров без единого выстрела, используя только дрожжи.
  
  Завтра на горизонте должны показаться острова. Надеюсь, там нас встретят не пирогами, а тишиной.
  
  Интересно, если пираты съедят свое "ядро", станут ли они добрее от такого количества сахара?
  
  Нужно будет спросить об этом в следующей тетради, если судьба снова сведет нас с этими лакомками.
  
  ГЛАВА 12: ОСТРОВ ПЕМЗЫ И ЛЕТАЮЩИЕ ТАПОЧКИ
  
  30 мая. Архипелаг Неведомых Возможностей. Высадка.
  
  Наконец-то земля! Хотя "землей" этот странный остров посреди океана назвать было трудно.
  
  Он весь состоял из легкой, пористой пемзы, и казалось, что он не стоит на дне, а просто плавает.
  
  Капитан велел мне и боцману сойти на берег, чтобы поискать свежие кокосы и пополнить запасы пресной воды.
  
  Но стоило нам ступить на берег, как мы столкнулись с проблемой: остров был невероятно пружинистым.
  
  Каждый шаг подбрасывал нас на метр вверх, превращая обычную походку в серию нелепых акробатических этюдов.
  
  Боцман, человек весомый, после третьего шага вошел в резонанс и улетел в заросли кактусов.
  
  - Врунгель! - донеслось из колючек. - Тут гравитация сломалась! Спасай флот!
  
  Я понял: пористая структура пемзы работает как миллионы крошечных пружин, реагирующих на давление.
  
  Чтобы двигаться вперед, нам нужно было не давить на почву, а скользить по ней, распределяя вес.
  
  Я вспомнил, как водомерки бегают по воде, и велел боцману снять сапоги и привязать к ногам кокосовые листья.
  
  Получилось нечто вроде огромных ласт, которые увеличили площадь опоры в пять раз.
  
  Теперь мы не прыгали, а плавно "лыжнили" по поверхности острова, напоминая двух гигантских уток.
  
  Местные жители - маленькие синие крабы - смотрели на нас с нескрываемым уважением к нашей инженерии.
  
  В центре острова мы нашли источник, но вода в нем была газированной - видимо, из-за вулканических газов.
  
  Набрав полные фляги, мы обнаружили, что под тяжестью воды наши "лыжи" из листьев начали проседать.
  
  Остров учуял лишний вес и начал медленно погружаться в воду прямо под нашими ногами!
  
  Я скомандовал боцману: "Пей!", и мы начали поглощать газировку, чтобы стать легче и быстрее.
  
  Эффект превзошел ожидания: газы в желудке создали дополнительную подъемную силу (в буквальном смысле).
  
  Мы почти летели над пемзой, едва касаясь её кончиками листьев, и за пять минут достигли причала.
  
  Капитан Пантелеймон Кузьмич долго смотрел, как мы влетаем на палубу, издавая громкие звуки отрыжки.
  
  - Врунгель, - сказал он, принюхиваясь к нашим флягам. - Вы нашли источник или завод по производству ситра?
  
  Я объяснил ему теорию "аэростатического облегчения веса через внутреннее потребление ресурсов".
  
  Капитан только махнул рукой и велел поднять якорь, пока остров не решил подбросить наш корабль в стратосферу.
  
  Мы уходим от этого странного места, а я записываю это, чувствуя невероятную легкость во всём теле.
  
  Двенадцатая глава окончена. Мы познали тайны плавучих островов и реактивной газировки.
  
  Впереди новые горизонты. Главное - всегда иметь под рукой пару крепких кокосовых листьев.
  
  Интересно, если весь мир станет из пемзы, научатся ли люди летать, просто сильно топая по утрам?
  
  Это была бы отличная экономия на билетах, но боюсь, почтальонам пришлось бы несладко.
  
  ГЛАВА 13: МАГНИТНЫЙ ПЛЕН И СТАЛЬНЫЕ ОГУРЦЫ
  
  5 июня. Район Бермудского многоугольника (по моим расчетам - именно многоугольника).
  
  Сегодня наше судно попало в зону, где законы природы решили взять выходной и уйти в отпуск.
  
  Компас начал вращаться так быстро, что на нем можно было взбивать сливки для капитанского кофе.
  
  Но хуже всего то, что всё железное на борту внезапно стало весить в десять раз больше обычного.
  
  Якорь едва не пробил дно, а боцман не мог поднять вилку, застряв лицом в тарелке с макаронами.
  
  - Врунгель! - хрипел капитан, придавленный к палубе собственной наградной саблей. - Мы тонем под тяжестью быта!
  
  Я понял: мы вошли в зону мощного магнитного возмущения, которое притягивает железо к центру земли.
  
  Нужно было срочно "размагнитить" судно, но у нас не было даже электромагнита, не то что лаборатории.
  
  Вспомнил, что в трюме мы везем партию маринованных огурцов в огромных жестяных банках.
  
  В маринаде полно соли и уксуса - это же идеальный электролит, если правильно соединить цепь!
  
  Я велел матросам выстроить банки в длинный ряд и проткнуть их медной проволокой, создав гигантскую батарею.
  
  Затем я обмотал этот "огуречный кабель" вокруг грот-мачты, создав обратную магнитную петлю.
  
  Когда мы замкнули цепь на боцманскую бляху, раздался мощный хлопок и запах свежего укропа.
  
  Магнитное поле схлопнулось! Боцман взлетел к реям, наконец-то освободившись от веса своей вилки.
  
  Судно подпрыгнуло, как пробка, и мы на всех парах выскочили из аномальной зоны, сверкая рассолом.
  
  Капитан Пантелеймон Кузьмич еще долго не мог оторвать саблю от фуражки, но был безмерно счастлив.
  
  Я же записал в дневник: соль и уксус - не только для закуски, но и для победы над физикой.
  
  Тринадцатая глава закрыта. Мы доказали, что даже огурец может стать деталью сложного механизма.
  
  Интересно, если соединить все бочки в мире, можно ли остановить вращение планеты хотя бы на обед?
  
  Надо будет проверить это позже, когда у нас будет больше овощей и свободного времени.
  
  ГЛАВА 14: ТРУДНОСТИ ПЕРЕВОДА И КИТАЙСКИЙ ФЕЙЕРВЕРК
  
  10 июня. Подходим к берегам Индокитая. В воздухе пахнет пряностями и порохом.
  
  Заход в местный порт едва не закончился международным скандалом из-за языкового барьера.
  
  Местный мандарин в шелковом халате требовал от нас "Драконий налог", которого не было в атласе.
  
  Наши попытки объясниться на пальцах привели к тому, что нас приняли за труппу бродячих акробатов.
  
  - Врунгель! - нервничал капитан. - Они хотят конфисковать наш "Карась" для катания императорских кошек!
  
  Я понял: если мы не можем договориться словами, мы должны заговорить на языке визуальных образов.
  
  Вспомнил, что у нас в запасе остались те самые сигнальные ракеты, которые отсырели еще в Балтике.
  
  Сырой порох не взлетает, он просто медленно горит, выделяя разноцветный и очень густой дым.
  
  Я соорудил из старых простыней и бамбуковых палок огромного змея, а в хвост ему вставил эти ракеты.
  
  Когда мы подожгли фитиль, над гаванью взвилось нечто, изрыгающее зеленый пламень и малиновые искры.
  
  Мандарин пришел в такой восторг, что упал ниц, решив, что к нему прилетел дух его прадедушки.
  
  - Это небесное знамение! - кричал переводчик, который внезапно вспомнил все русские слова разом.
  
  Вместо налога нам вручили три тюка шелка, мешок имбиря и почетную грамоту "Друзей Небесного Огня".
  
  Мы покидали порт под звуки гонгов, а мой "змей" еще долго висел в небе, пугая местных чаек.
  
  Капитан Пантелеймон Кузьмич только качал головой, бережно упаковывая шелк в свой сундук.
  
  - Ты, юнга, дипломат от бога, - сказал он. - Жаль только, простыни для парусов теперь в дырках.
  
  Ничего, дырки в парусах - это дополнительная вентиляция, как я всегда говорю коллегам.
  
  Четырнадцатая глава окончена. Мы покорили Восток, используя только сырой порох и фантазию.
  
  Впереди нас ждут еще более странные берега, где, говорят, люди ходят на руках для экономии обуви.
  
  Я уже готовлю план ответных мер: возможно, нам придется привязать ботинки к ладоням для маскировки.
  
  Мир - это большая сцена, а мы на ней - главные пиротехники с вечным дефицитом реквизита.
  
  ГЛАВА 15: ЛЕДЯНОЙ ПЛЕН И ПАРОВОЙ ОБОГРЕВАТЕЛЬ
  
  18 июня. На подступах к Южным широтам. Температура упала ниже приличия.
  
  Кто бы мог подумать, что в июне в этих краях море может превратиться в один сплошной ледяной каток.
  
  Наш "Неудержимый карась" оказался зажат среди дрейфующих льдин, которые сжимали борта со звуком ломающегося сахара.
  
  Капитан Пантелеймон Кузьмич ходит по мостику, завернувшись в три тулупа, и похож на очень сердитый стог сена.
  
  - Врунгель! - простуженно прохрипел он из-под воротника. - Если мы не вырвемся, нас раздавит, как скорлупку.
  
  Главная беда была в том, что руль намертво вмерз в ледяную кашу, и мы стали игрушкой в руках течения.
  
  Боцман пытался колоть лед ломом, но только высек искры и едва не вывихнул себе плечо о вековую мерзлоту.
  
  Я понял: механическая сила здесь бессильна, лед нужно не бить, лед нужно убедить сменить агрегатное состояние.
  
  Вспомнил, что в трюме у нас завалялся груз старых медных труб, которые мы везли для ремонта водопровода в Кейптауне.
  
  Я велел матросам достать их и соорудить вокруг кормы и вдоль бортов замкнутый контур, похожий на гигантский радиатор.
  
  Затем я подсоединил этот контур к нашему неутомимому камбузному чайнику, который кипел круглые сутки.
  
  Чтобы повысить температуру пара, я добавил в топку смесь угля и сухого спирта, который боцман берег "для протирки совести".
  
  Трубы начали шипеть, краснеть и издавать звуки, напоминающие дыхание разгневанного дракона.
  
  Лед вокруг "Карася" сначала засомневался, потом заслезился, а через десять минут вокруг судна образовалась полынья.
  
  Мы оказались в персональном термальном источнике посреди ледяного ада, окутанные облаком густого пара.
  
  Но чтобы двигаться вперед, нам требовался импульс, а винт всё еще был скован льдом на глубине.
  
  Тогда я направил остатки пара через пожарный шланг прямо под корму, создав эффект реактивного кипятильника.
  
  Вода забурлила, ледяная каша превратилась в горячий суп, и наш корабль медленно, но верно пополз на север.
  
  Матросы высыпали на палубу греться у горячих труб, а кок даже умудрился сварить сосиски, просто привязав их к радиатору.
  
  Капитан Пантелеймон Кузьмич наконец размотал свой шарф и посмотрел на меня с нескрываемым облегчением.
  
  - Врунгель, - сказал он, прикуривая трубку от раскаленной медной трубы. - Ты превратил наш бриг в передвижную баню.
  
  Я скромно поправил бескозырку, понимая, что в моей тетради появилась глава о победе тепла над хладнокровием.
  
  Пятнадцатая глава закрыта. Мы вырвались из ледяных объятий, сохранив борта и командный дух.
  
  Записываю это, грея пальцы о медный кран. Океан снова стал жидким, и это несказанно радует.
  
  Интересно, если обмотать весь мир такими трубами, наступит ли вечное лето или мы просто все сваримся?
  
  Надо будет произвести расчеты, когда у нас закончится уголь и начнется настоящий тропический штиль.
  
  Мир огромен и суров, но даже самый толстый лед тает перед лицом инженерной мысли и горячего чая.
  
  ГЛАВА 16: ТУМАННЫЙ ОСТРОВ И ОПТИЧЕСКАЯ ИЛЛЮЗИЯ
  
  22 июня. Приближаемся к берегам Австралии. Видимость - как в стакане с молоком.
  
  После ледяного плена судьба решила подкинуть нам испытание противоположного свойства.
  
  Воздух стал густым и липким, а туман навалился такой, что я перестал видеть собственные ботинки.
  
  Капитан Пантелеймон Кузьмич нервно расхаживал по мостику, поминутно сверяясь с картой, которая от сырости стала похожа на тряпку.
  
  - Врунгель! - прохрипел он, вглядываясь в серую муть. - Если мы не найдем берег, мы врежемся в него раньше, чем я успею сказать "полундра".
  
  Хуже всего было то, что из тумана начали доноситься странные звуки: не то стоны привидений, не то хохот гигантских чаек.
  
  Матросы начали шептаться о "Призрачном рифе", который заманивает корабли своим пением и превращает их в щепки.
  
  Я поднялся на мачту, прихватив с собой пару зеркал из кают-компании и старый фонарь с мощной линзой.
  
  В моей голове созрел план "Светового эха", способного пробить любую мглу и показать нам истинное положение дел.
  
  Я установил зеркала под определенным углом к нашему фонарю, создав систему отражателей, похожую на прожектор маяка.
  
  Но туман был слишком плотным, свет просто вяз в нем, превращаясь в тусклое желтое пятно.
  
  Тогда я вспомнил, что у кока в закромах остался целый мешок мелко помолотого белого перца.
  
  Я рассыпал перец перед фонарем и включил подачу пара из нашего многострадального чайника.
  
  Мельчайшие частицы перца, смешанные с паром, создали в тумане эффект "микро-призм", усиливающих свет в сто крат.
  
  Луч пробил мглу, как каленый меч, и мы увидели... вовсе не призраков, а стаю огромных пеликанов на скале.
  
  Это они издавали те жуткие звуки, которые так напугали нашу команду, а туман просто искажал их до неузнаваемости.
  
  Но самое интересное произошло потом: наш луч света, отразившись от белых перьев птиц, вернулся назад.
  
  В тумане возникла гигантская проекция нашего "Карася", увеличенная до размеров небесного линкора.
  
  Все встречные суда, если они там и были, наверняка в ужасе сменили курс, увидев такого призрачного гиганта.
  
  - Врунгель! - закричал капитан, глядя на нашу световую копию в небе. - Мы идем под прикрытием небесного флота!
  
  Благодаря этой иллюзии мы благополучно обошли рифы и вышли на чистую воду, где туман рассеялся.
  
  Пеликан на скале, кажется, даже подмигнул мне, когда мы проходили мимо, сверкая нашими зеркалами.
  
  Шестнадцатая глава окончена. Мы победили мглу с помощью кулинарных специй и законов оптики.
  
  Записываю это, до сих пор чихая от остатков перца, осевших на воротнике моей куртки.
  
  Мир полон миражей, но если у тебя есть правильное зеркало, ты всегда сможешь отличить правду от вымысла.
  
  Интересно, если направить такой луч на луну, можно ли транслировать туда меню нашего камбуза для инопланетян?
  
  Нужно будет заняться расчетами яркости, как только мы пополним запасы перца в ближайшем порту.
  
  ГЛАВА 17: КЕНГУРУ-ЭКСПРЕСС И ПРЫГУЧАЯ ПОЧТА
  
  28 июня. Побережье Австралии. В поисках пресной воды и свежих новостей.
  
  Берег оказался гостеприимным, но совершенно непроходимым из-за густого кустарника и рыжих прыгающих аборигенов.
  
  Капитан Пантелеймон Кузьмич был в отчаянии: нам нужно было срочно передать депешу в ближайшее почтовое отделение.
  
  - Врунгель! - ворчал он, поправляя китель. - Дороги нет, шлюпка вязнет в иле, а новости устаревают быстрее, чем сохнет бельё!
  
  Я посмотрел на берег, где в тени эвкалиптов сидели огромные кенгуру и с интересом наблюдали за нашими мучениями.
  
  В моей голове созрел план создания первой в мире "Мешочковой баллистической почты", работающей на чистом энтузиазме.
  
  Я выменял у боцмана старую губную гармошку, а у кока - пакет соленых галет, которые кенгуру, как выяснилось, обожают.
  
  План был прост: кенгуру - это прирожденный курьер, у него есть скорость, проходимость и встроенный сейф на животе.
  
  Я сошел на берег, наигрывая на гармошке матросский танец, и самый любопытный кенгуру подошел поближе.
  
  Я аккуратно вложил письмо в его сумку, предварительно завернув его в непромокаемую бумагу с запахом галет.
  
  Чтобы задать направление, я привязал к хвосту кенгуру маленькую стрелку-указатель с надписью "Почта - туда".
  
  Но была одна проблема: кенгуру прыгал хаотично, совершенно не заботясь о сроках доставки моей корреспонденции.
  
  Тогда я вспомнил о законе инерции и о том, что звук может служить отличным стимулятором движения.
  
  Я прикрепил к его лапам маленькие медные колокольчики, которые звенели при каждом прыжке, подгоняя его вперед.
  
  Кенгуру, воодушевленный собственной музыкой, развил такую скорость, что через минуту скрылся за горизонтом в облаке пыли.
  
  Через три часа он вернулся, неся в сумке ответную квитанцию и связку свежих бананов от вежливого почтмейстера.
  
  - Врунгель! - удивился капитан, читая письмо. - Нам ответили быстрее, чем если бы мы послали паровой катер!
  
  Матросы тут же начали предлагать использовать кенгуру для доставки увольнительных и заказа пирогов.
  
  Но я вовремя остановил их, понимая, что перегрузка "курьера" может привести к нарушению биологического баланса.
  
  Семнадцатая глава окончена. Мы наладили связь с материком, не потратив ни капли угля, только две галеты.
  
  Записываю это, поглаживая нашего "почтальона" по голове (он теперь живет у нас на баке и ест только сухари).
  
  Мир полон естественных механизмов, нужно только уметь подобрать к ним правильную музыкальную тональность.
  
  Интересно, если привязать к кенгуру пропеллер, станет ли он первым в мире летающим сумчатым почтовым самолетом?
  
  Надо будет обсудить этот проект с боцманом, когда он перестанет прятать от кенгуру свою табакерку.
  
  Впереди нас ждут южные моря, а в моей тетради остается всё меньше места для великих открытий.
  
  ГЛАВА 18: СОЛЬ НА ПЕРЕБОРКАХ И ТИШИНА КАНАТНОГО ЯЩИКА
  
  Океан умеет молчать так, что этот шум начинает давить на барабанные перепонки сильнее любого шторма. Шёл девятнадцатый день нашего перехода, и ветер, который до этого три недели верой и правдой гнал наше судно вперёд, словно просто выдохся. Он оставил нас посреди бесконечной, маслянистой глади. Вода вокруг казалась тяжёлой, как ртуть, и лениво отражала серое небо.
  
  Я сидел на корточках в тесном полумраке канатного ящика. Лампа-коптилка, подвешенная к бимсу, тускло раскачивалась, хотя настоящей качки не было - так, слабое, сонное дыхание зыби. В воздухе стоял густой, почти осязаемый запах пеньки, старой олифы и намертво въевшейся в дерево соли. Боцман выделил мне на сегодня нудную, монотонную работу: перебрать швартовы, проверить каждый фут каната на гниль и заделать каболки. Мои пальцы быстро покрылись мелкими, саднившими ссадинами от грубых волокон.
  
  Я перебирал эту бесконечную пеньку, а мысли мои уходили куда-то далеко - в тихую Одессу, к тёплым камням Ланжерона. Мне казалось, что там сейчас как раз цветет акация, а я торчу здесь, в темноте, и занимаюсь черт знает чем...
  
  - Ну что, юнга, приуныл? - глухой, надтреснутый голос старого парусного мастера дяди Митяя заставил меня вздрогнуть.
  
  Он заглянул в люк, держа в зубах свою вечную потухшую трубку. Его глаза, окружённые глубокими морщинами, смотрели спокойно и с лёгким прищуром - так смотрят люди, проведшие полжизни между небом и бездной.
  
  - Пальцы горят, дядя Митяй, - честно признался я, вытирая лоб тыльной стороной ладони. - Этот канат будто каменный.
  
  Старик спустился по деревянному трапу, тяжело ступая старыми ревматическими ногами. Он сел рядом со мной прямо на бухту, забрал из моих рук кусок пеньки и провел по нему своей широкой ладонью, шершавой, как наждак.
  
  - Канат не каменный, Христофор. Он живой, - тихо сказал он. - Океан его крестил, сушил, тянул. В каждой этой нитке - сила ветра, который мы поймали неделю назад. Ты не просто верёвку латаешь, ты судно держишь. Ошибёшься здесь, поленишься вырезать гнилое место - и в порту, когда прижмёт отжимным ветром, мы останемся без носового швартова. Понимаешь?
  
  Я посмотрел на свои ладони. Пыль от дегтя забилась под ногти, кожа шелушилась. И мне вдруг стало нестерпимо стыдно за свою минутную слабость. Настоящий флот, о котором я так бредил, - он ведь не только про крики чаек, белые паруса и красивые закаты на мостике. Он вот здесь. В этой духоте, в запахе дегтя, в умении делать самую нудную работу так, словно от неё зависит жизнь всего экипажа. Потому что она действительно от неё зависела.
  
  - Понимаю, дядя Митяй, - ответил я, забирая канат обратно.
  
  - Вот и ладно, - старик поднялся, крепко хлопнув меня по плечу. - Не спеши. Океан спешки не любит. Каждую каболку пальцами прочувствуй. Когда научишься уважать малую нитку, тогда и большой корабль тебе подчинится.
  
  Он ушел, а я остался один. Но шорох пеньки в моих руках теперь звучат совсем по-другому. За каждым движением пальцев мне теперь виделась штормовая ночь, натянутый как струна швартов и спасённый корабль. Я работал медленно, сантиметр за сантиметром, вкладывая в этот грубый канат всё своё упорство.
  
  К полуночи, когда коптилка начала гаснуть, я закончил. Выбравшись на палубу, я устало привалился к фальшборту. Над головой рассыпалось огромное, холодное звёздное небо, а океан вокруг дышал тихо и ровно. Я глубоко вдохнул прохладный ночной воздух и впервые почувствовал, как во мне, вместе с этой ночной тишиной, рождается что-то новое.
  
  Что-то, что когда-нибудь сделает меня настоящим моряком.
  
  ГЛАВА 19: ПОДВОДНЫЙ СЕНОКОС И ВЕЛИКОЕ ТОРМОЖЕНИЕ
  
  10 июля. Подходим к коралловым рифам. Вода прозрачная, как совесть младенца, но зубастая.
  
  Наше путешествие едва не прервалось самым бесславным образом: мы вошли в зону гигантских бурых водорослей.
  
  Эти морские лианы были такими прочными и длинными, что намотались на наш гребной винт, превратив его в огромный травяной кокон.
  
  - Врунгель! - гремел капитан Пантелеймон Кузьмич, бессильно вращая штурвал. - Мы встали на якорь посреди океана, но без якоря!
  
  Машины ревели, пар валил из всех щелей, но "Карась" не двигался ни на дюйм, намертво запутанный в подводных джунглях.
  
  Боцман предлагал нырять с топором, но в этих зарослях водились мурены размером с хорошую пожарную кишку.
  
  Я понял: чтобы освободить винт, нам нужно не резать траву, а заставить её саму распутаться под действием центробежной силы.
  
  Вспомнил, что в трюме у нас лежит груз старых механических точилок для карандашей, которые мы везли для школы в Сиднее.
  
  В моей голове созрел план создания "Подводной газонокосилки обратного действия", работающей на принципе закручивания.
  
  Я привязал две дюжины точилок к длинным шестам и опустил их за корму, соединив приводы с валом двигателя через систему бельевых верёвок.
  
  Когда мы дали полный ход назад, точилки начали вращаться с бешеной скоростью, превращая водоросли в мелкую зеленую труху.
  
  Но этого было мало - инерция всё равно тянула нас в самую гущу сорняков.
  
  Тогда я приказал коку вылить в воду десять бочек жидкого киселя, который он сварил по ошибке вместо компота.
  
  Кисель создал вокруг кормы скользкую прослойку, и "Карась", как смазанный лыжник, выскочил из травяного плена на чистую воду.
  
  - Глядите! - кричал боцман. - За нами тянется не кильватерная струя, а целое поле морского салата!
  
  Мы не просто освободились, мы еще и обеспечили рыбу кормом на месяц вперед, за что они провожали нас радостными прыжками.
  
  Капитан Пантелеймон Кузьмич долго смотрел на гору измельченной травы на палубе и задумчиво чесал подбородок.
  
  - Врунгель, - сказал он. - Твоя способность превращать любую проблему в салат меня пугает и восхищает одновременно.
  
  Я скромно вытирал руки от киселя, понимая, что в моей тетради осталась всего одна пустая страница.
  
  Девятнадцатая глава окончена. Мы преодолели последние преграды на пути к порту приписки.
  
  Записываю это, глядя, как матросы пытаются сплести из остатков водорослей новые швартовы.
  
  Завтра нас ждет берег, комиссия и, надеюсь, долгожданный отдых от всех моих инженерных безумств.
  
  Интересно, если привязать к винту еще и ложки, сможем ли мы взбивать океан в густые сливки прямо на ходу?
  
  Нужно будет предложить это капитану в следующей книге, когда я стану кем-то поважнее обычного юнги.
  
  А пока - спать. Завтра решится моя судьба на этом славном корабле.
  
  ГЛАВА 20: ЭКЗАМЕН ПРИ ПОЛНОМ ПАРАДЕ И КАРЬЕРНЫЙ ПРЫЖОК
  
  Порт назначения. День Генерального Смотра.
  
  Сегодня решится моя судьба: или я остаюсь вечным чистильщиком картофеля, или перехожу в сословие настоящих моряков.
  
  В порт прибыла высокая комиссия во главе с адмиралом, чьи усы были настолько накрахмалены, что о них можно было резать колбасу.
  
  Капитан Пантелеймон Кузьмич с самого утра пребывал в предынфарктном состоянии, пытаясь заставить матросов выглядеть прилично.
  
  - Врунгель! - шипел он, поправляя мой воротничок. - Если ты хоть что-то изобретешь сегодня - я тебя лично забортую!
  
  Главная беда случилась за пять минут до швартовки: у нашего "Карася" заклинило парадный трап, а адмирал уже ждал на причале.
  
  Спускаться по веревочной лестнице человеку с таким достоинством и животом было совершенно невозможно.
  
  Я понял: если адмирал не сможет подняться к нам как триумфатор, мы все отправимся чистить пуговицы в сухопутные войска.
  
  В моей голове мгновенно созрел план "Торжественной гидравлической подачи высшего командного состава".
  
  Я вытащил из трюма наш старый "реактивный чайник" и соединил его с большой пустой бочкой из-под масла.
  
  Сверху на бочку я прикрепил мягкое кожаное кресло капитана и украсил всё это остатками сигнальных флагов.
  
  Когда шлюпка с адмиралом подошла к борту, я открыл паровой клапан, создав под бочкой идеальную воздушную подушку.
  
  - Прошу садиться, ваше превосходительство! - крикнул я, галантно распахивая дверцу нашего самодельного лифта.
  
  Адмирал, заинтригованный необычным видом "транспорта", величественно сел в кресло, сложив руки на животе.
  
  Я плавно прибавил жару в топке, и кресло вместе с адмиралом начало плавно и торжественно подниматься вдоль борта.
  
  Но в самый ответственный момент, когда кресло поравнялось с палубой, из чайника выскочил свисток, который я забыл вынуть.
  
  Раздался оглушительный звук, похожий на победный марш пятисот слонов, и адмирала подбросило на полметра вверх.
  
  Он совершил в воздухе идеальное сальто и приземлился точно на ноги прямо перед онемевшим капитаном.
  
  - Клянусь всеми китами! - воскликнул адмирал, поправляя фуражку. - Какая акробатическая выправка! Какая техника!
  
  Он решил, что это был специальный гвардейский способ десантирования офицеров, демонстрирующий удаль и прогресс.
  
  - Кто автор этой триумфальной катапульты? - спросил он, оглядывая команду своим суровым взором.
  
  Капитан Пантелеймон Кузьмич, поняв, что расстрел отменяется, дрожащим пальцем указал на меня.
  
  - Юнга Врунгель, ваше превосходительство. Постоянно что-то... совершенствует вопреки уставу.
  
  Адмирал подошел ко мне, внимательно посмотрел на мою замазанную сажей физиономию и вдруг расхохотался.
  
  - Уставы пишут для тех, у кого нет фантазии, мой мальчик! Такой юнга нам на флоте не нужен.
  
  У меня внутри всё похолодело - неужели списан на берег? Неужели пуговицы и счета за нитки?
  
  - Нам не нужен юнга, - продолжал адмирал, - нам нужен матрос первого класса с инженерным уклоном!
  
  Он сорвал с моей бескозырки ленту "Юнга" и приказал боцману немедленно выдать мне матросские нашивки.
  
  Так, под свист чайника и аплодисменты комиссии, закончилась моя карьера "мальчика на побегушках".
  
  Капитан позже подошел ко мне и, пряча улыбку в усах, проворчал: "Ну, матрос, иди мой палубу... теперь уже официально".
  
  Двадцатая глава закончена, а с ней и вся первая тетрадь моих записок. Теперь я - часть экипажа.
  
  Записываю это, примеряя новую форму. Она немного велика в плечах, но я уверен - скоро я её перерасту.
  
  Первая книга окончена. Впереди - новые моря, новые звания и, конечно же, новые безумные идеи.
  
  Интересно, если привязать к матросским штанам поплавки, смогу ли я спать прямо на поверхности океана?
  
  Надо будет проверить это в следующей тетради, которую я начну завтра на рассвете в звании матроса.
  
  Конец.
  
  2026
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"