Глава 20.Философия секторального счастья ( продолжение) Чтобы не уходить с пустыми руками Сержин выбрал ржаные сухари и корм для рыб. Устроившись на краю бассейна, какое-то время кидал его обитателям пахучие шарики из рыбьего пакета, а сам смаковал ароматные хрустящие на зубах хлебцы.
Забавно было наблюдать, как отбросив аристократическую важность, яркие экзотические создания, торпедируя друг друга, кидались на корм.
" Вроде бы и не голодают, а инстинкт, схватить первым, никуда не делся..."
Сценка казалась упрощенной, но вполне достоверной иллюстрацией мироустройства. Нечто подобное лежало и в основе более сложных, на первый взгляд, социальных процессов. Во всяком случае, к примитивной драке за корм их при желании можно было свести.
" Но, стоило ли сводить ?! Не будешь же рассматривать достоинства и недостатки архитектурных решений, исходя из химического состава кирпичей. Хотя и кирпич конечно важен..."
"Но на каком уровне все-таки остановиться?"
Для себя Сержин вывел, что в итоге все должно сводилось к смыслу существования, а также к обоснованию возможности или же невозможности человеческого счастья. Коллег по цеху, которые эту конечную цель игнорировали, а углублялись в интеллектуальные игрища с малопонятными для подавляющего большинства терминами, Сержин считал паразитическим наростом на древе древнейшей науки. За публичные высказывания на этот счет, ему частенько доставалось. Но он твердо стоял на своем. И сейчас, даже кормя декоративных рыб, продолжал работать над своей "Философией секторального счастья". Двумя вариантами одновременно. Один для себя, другой для хозяев. Такая раздвоенность угнетала, но где-то вдалеке все-таки маячила надежда однажды совместить их на единой фундаментальной основе.
Уходя, Сержин высыпал в бассейн весь оставшийся в пакете корм. Свалившееся изобилие только усилило толкучку.
" Тоже показательный и достойный осмысления пример ..."
Редакция находилась, тут же на "плацо". На первом этаже стояли стеллажи с последними номерами. Исполняя роль ширмы, они огораживали, маленький зал, где занимались версткой. Под крышей находились "чистилище" - кабинет главреда, и комната "чайной церемонии". В большинстве случаев там пили коньяк, но с утра иногда использовали гостиную по назначению. Так было и в этот раз. Поднимаясь на второй этаж, Сержин услышал голоса. Гужинский, как обычно, сидел во главе стола. Вальяжно откинувшись на спинку кресла, о чем-то вещал. Два постоянных автора "Философского журнала", отставив полные чашки, изображали максимальное внимание. Что-то вставлять, и тем более спорить, не рекомендовалось.
- Заходи, счастьелюбец!- иронично бросил главред, и небрежно махнул рукой в сторону кресла. Авторы подобострастно засмеялись.
Когда Сержин покидал редакцию, внутри кипел гнев. За последнюю аналитическую статью его высмеяли, публично унизили, разгромили. Перечить Гужинскому было бессмысленно и даже опасно. Когда-то он печатал диаметрально противоположные мнения. Но это являлось не поиском истины, рождающейся в спорах, а лишь отражением концепции главреда:
" Не важно, что ты пишешь. Главное как."
Печатное слово было его религией, со своими догмами и канонами. Оно обдало самоценностью в независимости от того, что автор пытался с его помощью донести. На устные дискуссии это не распространялось. Тут существовало только одно правильное мнение, остальные приводили главреда в ярость.
- Я вычеркну тебя из процесса осмысления мира! - заявлял он авторам пытавшимся возражать. Тогда это сходило за шутку.
" ...Интересно, откуда он вычеркнет тебя сейчас?"
С тех пор, как, тогда еще Аркаша Серегин, поступил на ФИЛФАК и переселился в квартиру дяди, интеллектуальные споры стали частью его жизни, ее постоянным фоном. Но тогда все было по-другому. До драки обычно не доходило, но страсти иногда нешуточно накалялись. И, тем не менее, спор можно было завершить рюмкой на брудершафт. И, до очередной словесной баталии, непримиримый оппонент мог оставаться твоим лучшим другом. Однако, в последние пять-десять лет произошел перелом.
Видимо приближались последние времена, и из-под цветущего разнообразия мнений выступали металлические пики ограды. На их остриях уже не было место для компромисса. И никакие, даже самые убедительные аргументы на смену позиции не влияли. Любой факт, любую даже самую правдивую правду, каждый интерпретировал под свою идею.
Гужинский и Сержин формально числись в одной когорте, но между мировоззрением пролегла пропасть. Гужинский считал людьми только интеллектуальную публику своего круга. Все остальные (в том числе и сумевшие разбогатеть) рассматривались лишь, как перегной, на котором распускаются прекрасные цветы высокого интеллекта. Сержин, несмотря на прогрессирующую неприязнь к людям, видел несправедливость и даже ущербность такого подхода. Тех, кого возводил на пьедестал Гужинский, считал по большей частью пустыми краснобаями, не несущими никакой ответственности за сказанное, даже если оно выливалось на широкую аудиторию и могло повлиять на неокрепшие умы. По поводу самого главреда мнение было не лучше:
" Заигравшийся в словеса, свихнувшийся от мании величия старик..."
Правда, вслух оно это сказать не мог. Зато главред, не стесняясь в выражениях, устроил ему сегодня разнос. То, что оппонент не может возразить, и идет игра в одни ворота, представителя "высшей интеллектуальной касты", похоже, не смущало. Хотя, возможно, списывал все на силу своих доводов, а не на то, что автор от него слишком сильно зависит.
Там за периметром, в их прошлой жизни, Сержин вполне мог обойтись без главреда. Но, в узком мирке избранных, Гужинский становился фигурой незаменимой. Разрыв с ним, прекращение работы в философском журнале, лишали смысла пребывания Сержина в анклаве бессмертных. Сегодня он уверенно заявил соседу, что на улицу здесь не выгоняют. А сейчас неожиданно спросил самого себя:
" А если все-таки стал не нужен? Продолжат кормить, еще и омолаживать за бесплатно?"
Правда, одно занятие, кроме работы в "Философском журнале", у него все-таки было. Сержин давно искал уважительный повод, чтобы эту обязанность с себя скинуть. Однако, после сегодняшнего разноса, понял, что пока этого лучше не делать.
Достав из грудного кармана, сделанные под старину часы, он увидел, что занятие с учеником должно состояться совсем скоро. Как раз, только успеть дойти.