Это всё антураж. Геометрия ржавых оград,

где чугунный узор повторяет одинокий каскад

паутин, провисающих между карнизом и тьмой.

Город дышит водой и своей вековой тоской.

Мы привыкли считать этот сумрак нормой вещей,

этот серый бетон, эти стаи усталых людей,

что спешат раствориться в подъездах своих до утра.

Им не нужен простор. Им достаточно лишь контура.

Я же вижу иное: за этой сырой стеной,

за потоком машин, застывающих мертвой волной,

раскрывается плоскость иного, безмолвного дна,

где пространство и время суть просто одна стена.

И пока фонари здесь пытаются спорить с мглой,

я прощаюсь с тобой. Не словами. Самой душой.

Этот жест неизбежен, как выдох в морозном дыму.

Оставайся. Я больше сюда ни ногой. Ни к чему.

* * * *

Поскольку время не призрак, а вещь со своим остовом, и оно, как вода, заполняет любой сосуд,

я смотрю на часы, чей циферблат пуст,

как окно в декабрь, за которым нет никого.

Этот стул у стола лишь попытка придать устойчивость телу, чья суть синоним движенья вспять.

Тишина здесь густа, как застывший на стакане пластырь, и любая мысль завершается на слове опять.

Мы заложники света, что ищут во тьме преграды,

мы жильцы чердака, где стропила хранят

эхо наших шагов до скончания дней, до распада

наших тел на молекулы и тени. Взгляни

на свою же ладонь: линии жизни это карта неизведанных мест, где мы были погребены.

* * * *

Город дышит асфальтом и поздним светом,
как будто июнь здесь застрял навсегда.
Часы на стене не считают советуют,
как пережить эту форму меня.

Воздух, как память, слегка запаздывает,
в углах оседая чужим теплом.
Ты смотришь в окно, где пространство навязывает
себя непреложным, как старый закон.

И кажется: время не линия, а помещение,
где мебель расставлена кем-то другим.
И ты в нём не житель, а лишь отражение,
скользящее вдоль незнакомых витрин.

Так город стоит, не прося объяснения,
как будто ему уже всё равно,
что каждое утро лишь форма сомнения,
а вечер попытка уйти в темно.

* * * *

Я просыпаюсь раньше, чем город решается
признать своё собственное имя.
Тишина не ломается продолжается,
как если бы я был внутри неё, а не с ними.

Вещи вокруг меня не стареют отстраняются,
словно знают: я здесь ненадолго.
Даже свет, проникая, не согревает касается
лишь поверхности, будто из долга.

Я думаю о тебе не как о присутствии,
а как о форме отсутствия в мире.
Как о паузе в речи, где нет ни сочувствия,
ни звука но есть ориентиры.

И время идёт не вперёд, а в стороны,
расширяя пространство утраты.
И я остаюсь, как остаток формулы,
не нужной уже для обратной

* * * *

Фонари как усталые свидетели
чьих-то слов, не дошедших до губ.
И дома, словно старые зрители,
не прощают ни встреч, ни разлук.

Ты здесь был в этом воздухе сырости,
в этом шорохе тёмной реки.
Но остались лишь линии вымысла
да остывшие следы руки.

И теперь ни тоски, ни прощания,
только город, где всё на весу:
каждый шаг как немое признание,
что я дальше одна понесу.

* * * *

Я стал себе чужим не сразу,
а понемногу, день за днём.
Как будто кто-то стёр мой разум
и написал другим пером.

Я помню: как могу дышать,
и ночь не липнет к изголовью.
Теперь боюсь не удержать
того, что называл любовью.

И ты не ты уже, а тень,
к которой тянется привычка.
Я проживаю каждый день,
как недописанную строчку.

И странно: боли почти нет
есть только тихое смещенье,
как если б гас не яркий свет,
а просто смысл освещения.

Я не прошу ни слов, ни встреч.
Мне даже память не опора.
Я лишь стараюсь уберечь
в себе остаток разговора.