Конечное и тленное

Всё, что началось
рано или поздно
забывает себя.

Листья не падают 
их покидает зелёное.
Дождь не кончается 
его перестают замечать.

Мы пишем на песке,
но не ветер стирает 
сами буквы
рассыпаются от тяжести
собственных очертаний.

Даже звёзды 
те, что казались вечными 
просто медленнее
притворяются светом.

* * * *

Богооставленность в трёх материалах 

Дерево
уже не корни,
только поленница.
Плоть
не дрожь,
а остывающий воск.
Металл
не меч,
а ржавый гвоздь
в стене
опустевшего храма.

Богооставленность
не крик,
а эхо
от удара топора
по стволу,
который
давно
был спилен.

Мы
не забытые,
а те,
кого
перестали
искать
даже ангелы
с обугленными
крыльями.

* * * *

Натюрморт

Лежит стакан. В нем пыль.

Вода давно ушла в паркет.

На блюдце трещина, как шрам,

и воска желтый след.

А за окном снега.

Им нет ни счета, ни числа.

Но здесь внутри покой - мертво,

где тень от тела замерла

И время тоже гость.

Оно упрямо встало и молчит

и смотрит, как ползет по персти

луча косого нить.

И кажется: вот-вот

рассыплется на части хлам,

и даже цвет от этих пятен

исчезнет по углам.

Но нет. Проходит день.

Стакан, и трещина, и воск

всё ждут. Сквозь тусклый свет

мерцает натюрморт.

* * * *

"In Pulverem"

(Посвящается пыли)

Ecce homo. Вот человек
не тот, что стоял перед Пилатом,
а тот, что сидит в четырёх стенах,
перечитывая Псалом 89:
Dies nostri quasi umbra...
(Дни наши как тень),
но даже тень от этого тела
уже бледнее, чем чернила
в первом издании Библии.

На столе panis quotidianus (хлеб насущный).
Не тот, что умножали в пустыне,
а чёрствый комок молчания
с трещиной, похожей на Via Dolorosa (пусть скорби).
Я ем его уже
со времён Августа,
когда мир был молод,
а Бог ещё отвечал на вопросы.
Теперь же

In pulverem reverteris (Ты вернешься в прах)
(Быт. 3:19),
но прах мой не взлетит,
как пепел Феникса,
а осядет в углу,
где Одиссей когда-то
привязывал себя к мачте,
чтобы не услышать
собственное сердце.

А за окном
ветер с Голгофы,
несущий in aeternum (навсегда)
запах железа и мирры.
Он шепчет по-латыни:
Memento mori,
но я-то помню.
Я помню слишком много:

как Прометей
ронял капли крови
на страницы Екклесиаста,
как Кассандра
стирала свои пророчества
угольной резинкой,
как Ной
не допил вино в тот вечер,
когда ковчег стал гробом.

Теперь только эта комната,
где время,
как раненый лев из Апокалипсиса,
лижет пыль со своих лап.
Где каждая частица
один из моих грехов,
а их ровно
septuaginta septies
(Мф. 18:22).

И когда ангел,
которого я зову "Часовщик",
перевернёт песочные часы,
я не воскресну,
как Лазарь.
Я просто стану
ещё одной цитатой
в чьём-то
недописанном
De profundis. (из глубин)

* * * *

"Dies Irae"
(День гнева)

Утро. Иней на стекле
выводит ноты "Реквиема" Моцарта,
но ветер дирижёр-самоучка
смазывает пассажи,
и вместо Lacrimosa
получается какофония
замерзающих капель.
Так и весь мир
недопетая оратория,
где хор ангелов
давно сменили вороны
с автостоянки за храмом.

На рояле пыль.
Её слой как годовые кольца
на спиле пихты,
что когда-то росла
возле дома Шуберта.
Я трогаю клавиши
"Stille Nacht" (Тихая ночь)
обрывается на полуслове,
как жизнь того мальчика,
что замерз
в сорок втором
на ступенях консерватории.
Теперь его мелодия
только скрип
педали без рояля.

В парке листья.
Не те, что шептали
"Осеннюю песню" Чайковского,
а смятые фантики
от "Радостей" и "Печалей"
(продаются в киоске у метро).
Дуб, под которым
Тютчев писал
"Последнюю любовь",
теперь поддерживает
гирлянду из лампочек
с надписью "Акция".

А в моей комнате
тишина.
Не бетховенская "Pause",
а глухая,
как слух у Геллерта,
когда он сочинял
свою последнюю мессу,
уже не слыша
ни голоса Бога,
ни собственных пальцев
на клавесине времени.

Я открываю окно.
Снег ложится на подоконник
нотами "Зимнего пути".
Один шубертовский "Leiermann"
крутит шарманку веков,
где вместо Прекрасной Дамы
тень от вяза,
что рухнул вчера
под тяжестью собственных лет.

Вечер. Луна
заезжий пианист
в заброшенном баре вселенной.
Она играет "Moonlight Sonata"
одной левой,
потому что правая
давно
отвалилась
от вечности.

* * * *

Так говорил Никто

Бог умер и это не новость.
Просто вчерашняя газета
шуршит под ногами,
как высохшая кожа сброшенного неба.

Сверхчеловек опоздал на трамвай.
Теперь он просто человек
со слишком тяжелым взглядом,
который продавливает асфальт.

Одиночество это когда
ты сам себе и судья, и палач.
Когда эхо твоих шагов
звучит громче, чем аплодисменты толпы
на чужом празднике.

Ад это их "мы".
Это стадо, которое блеет
в такт твоему молчанию.
Но ты уже не можешь
даже презреть их
слишком устал.

Свобода это пустота
между "должен" и "не буду".
Это когда понимаешь,
что даже падение
не имеет свидетелей
только ты
и гравитация
как последний честный закон.

Море здесь ни при чем.
Оно просто зеркало
для одинокого ума,
который пытается
увидеть в волнах
хоть что-то, кроме себя.

Быть значит
нести этот крест
из собственных костей.
Знать, что даже твоя тень
со временем
перестанет тебя узнавать.

Тщетность
Это когда
последняя монета
уже не имеет цены,
но ты все равно бросаешь ее в фонтан
просто чтобы услышать звук падения.

* * * *