Едкий дым в кузнице от плохого угля ел глаза и горло, смешиваясь с запахом перегоревшего масла и немытого тела самого кузнеца. Звук ударов молота по раскалённому металлу - не звонкий, благородный стук мастера, а глухое, тяжёлое тук-тук-тук, будто забивали гроб из жести.
Нмалия, задыхаясь, тащила из угла к горну тяжёлую, скрипучую тачку, доверху нагруженную грязным кусковым углём. Каждый камень весил на вес золота, и не потому, что был ценен, а потому, что вытягивал из неё последние силы. Её руки, обёрнутые в обрывки грязной ткани вместо рукавиц, дрожали. Пот стекал по вискам, смешиваясь с сажей и оставляя на её бледной, с тонкими полуэльфийскими чертами лице, грязные дорожки. Ей было шестнадцать, но спина гнулась, как у старой женщины.
- Эй, ушастая! - прохрипел из-за горна Тиршвас, человек лет пятидесяти, с телом, раздутым от плохого пива и жира, и лицом, на котором вечная злоба вырезала глубокие борозды. - Ты что, слепая? Неси ту полосу, что у наковальни! Её ещё три раза бить надо, а она остывает, как твоя эльфийская спесь!
Нмалия молча поставила тачку, подошла к наковальне, где лежала кривая, с неровными краями полоса железа - будущая дерьмовая подкова для ещё более дерьмовой клячи. Железо уже теряло вишнёвый свет, становясь тускло-красным. Она схватила её длинными клещами. Металл был ещё очень горячим, тепло прожигало тонкую ткань и жгло ладони. Она стиснула зубы, не издав ни звука, и перенесла полосу обратно на горн.
- Не копайся, как черепаха! - продолжал бубнить Тиршвас, хромая к мехам. Как любил похвалиться сам кузнец, его прадед-орк, даже если и существовал, оставил ему в наследство разве что скверный характер и непропорционально широкую талию. Кузнецом он был никудышным. Его "поделки" - кривые гвозди, ломкие подковы, грубые ножи, которые гнулись от первого же удара - покупали только от безысходности самые бедные жители трущоб. Но работа была работой. - Думаешь, я тебя из милости держу? Мало того, что ушастая, так ещё и руки-крюки! Держи ровнее!
- Руки-крюки от того, что твоё железо таскать, - сквозь зубы процедила Нмалия, раздувая меха, чтобы угли снова вспыхнули. Её голос был низким для девушки и хриплым от дыма. - Лучшее, что ты сделал за неделю - это отливка для своей же браги.
Тиршвас замер и обернулся к ней. Его маленькие, заплывшие глазки сверкнули злобой.
- Ах ты, щенок недоделанный! - он сделал шаг в её сторону, припадая на больную ногу. - Я тебя с улицы подобрал! Без меня бы ты с сестрёнкой своей уж точно в борделе кончила, или в канаве с перерезанным горлом! Ты мне должна, ублюдская полукровка!
Нмалия не отступила. Это были их обычные ежедневные перепалки, будто поддерживающие темп работы бедняцкой кузницы.
- Я тебе ничего не должна! Я отрабатываю каждый твой медяк тройным потом. А про бордель скажи это Астарии, когда она придёт. Она тебе зубы-то повыбивает своими "покровителями".
Она знала, что рискует. Тиршвас мог вышвырнуть её. И тогда им с Астарией действительно конец. Но гордость - та самая, "эльфийская спесь", о которой он твердил - была единственным, что у неё оставалось. Её щитом. Её проклятием.
Кузнец что-то буркнул, плюнул в сторону горна и, хромая, вернулся к наковальне, чтобы снова приняться за своё унылое, бездарное дело. Нмалия отвернулась, чтобы он не увидел, как у неё дрожат руки от усталости и сдерживаемой ярости. Она снова принялась за работу: таскала воду, подбрасывала уголь, чистила инструменты от окалины. Каждый час тянулся как день в этих четырёх закопчённых стенах, где были только боль в спине и руках, хриплый голос Тиршваса и запаха копоти.
Когда солнце за окном стало клониться к закату, окрашивая трущобы Намегоша в грязные оттенки ржавчины и сизого дыма, в кузницу влетела Астария.
Это было похоже на появление солнечного зайчика в угольном погребе. Ей было пятнадцать, и она была полной противоположностью своей названой сестры. Где Нмалия была угловатой и замкнутой, Астария - изгибалась, как молодая лоза. Её каштановые волосы были заплетены в сложную, немного растрёпанную косу, на ней было относительно чистое, хоть и поношенное платье, а на шее болталась безделушка - медная подвеска в виде листа, подарок очередного "друга". Её лицо, было живым, подвижным, с большими карими глазами, которые сейчас сияли беззаботным весельем.
- Нма! - её голосок прозвенел, перекрывая шум горна. - Ты ещё здесь? Я думала, ты уже свободна!
Тиршвас, услышав её, только фыркнул, но ничего не сказал. С Астарией он вёл себя осторожнее. Не потому что боялся её, а потому что её постоянная смена "покровителей" означала непредсказуемость. Сегодняшний нищий ухажёр завтра мог оказаться тем, у кого есть друзья с дубинами.
Нмалия вытерла лицо грязным рукавом, оставив ещё одну чёрную полосу.
- Свободна я буду, когда он отпустит. А он отпустит, когда стемнеет. Как всегда. - В её голосе не было упрёка к сестре, только усталая констатация факта.
Астария порхнула к ней, игнорируя хмурый взгляд кузнеца. Она ловко присела на опрокинутое ведро рядом.
- Не грусти! Знаешь, Риан (текущий "покровитель", худощавый эльфеныш-переписчик, такой же нищий, как они) говорил, что в порту видел корабль с юга. Может, привезли что-то вкусное! Или ткани новые!
- Нам не до тканей, Асти, - тихо сказала Нмалия, сгребая в кучу металлолом. - Нам до хлеба. До крыши над головой. Твоему Риану бы самому заработать на пергамент, а не на угощения для тебя.
- Ой, перестань! - Астария сделала лёгкое, обидчивое движение головой. - Он хороший. Делится последним. А ты вот здесь... вся чёрная. И пахнешь гарью. К тебе никогда парни не подойдут.
- Мне и не надо, чтобы подходили, - отрезала Нмалия, но в её глазах мелькнула тень чего-то - не зависти, а грусти. Грусти по чему-то другому, по жизни, где её ценят не за умение таскать железо, а за что-то ещё. За что - она и сама не знала. - Лучше скажи, есть что поесть дома? Или твой "хороший" уже всё, что принёс, на тебя потратил?
Астария надула губки, но глаза её по-прежнему смеялись.
- Есть! Немного сыра и хлеба. Я принесла. Иди уже, пусть этот старый ворчун сам доделывает свои... железяки.
Как будто услышав её, Тиршвас отложил молот.
- Ладно, ладно, - буркнул он. - Убирайся, ушастая. И чтоб завтра на рассвете была здесь! Новую партию гвоздей колотить будем.
Невиданое дело, правда! Тиршвас отпустил до темноты. Пока Нмалия скидывала фартук, в её уставшей голове пронеслась единственная логичная мысль: "Значит, ночная попойка. Опять. Сейчас сбежит к "Железному Шлему" или в ту вонючую лачугу, где его друзья-такие же пропойцы, соберутся. Завтра будет ворчать ещё сильнее, а работать - ещё хуже". Мысль была горькой, но привычной. Сегодняшняя маленькая поблажка ничего не меняла в общей картине их каторги.
Но вот она уже на улице, глоток вечернего воздуха, хоть и пропахшего мочой и дымом, кажется ей нектаром после удушливой кузни. А потом - сыр. Не плесневелая корка, а кусок настоящего, чуть солоноватого козьего сыра, который таял во рту. И хлеб. Не чёрствый сухарь, а ломоть, ещё мягкий внутри. Она съела это с диким, животным голодом, почти не жуя, чувствуя, как по телу разливается благодатная теплота и слабость сменяется приливом новых, пусть и мелких, сил. Эта простая еда после дня каторги ощущалась пиром.
Пораньше уйти. Покушать нормальное, не баланду. Эти две вещи, случавшиеся раз в несколько недель, складывались в странное, хрупкое чувство, которое Нмалия не решалась назвать счастьем. Это было скорее передышкой. Мимолётным ощущением, что ты ещё человек, а не вьючное животное. И с этой передышкой в груди поднималась почти готовность... нет, не идти завтра в кузницу с радостью. Но идти - терпимо. Потому что ты наелся. Потому что сегодняшний день кончился не полной темнотой.
Они шли, не сверяя путь. Ноги сами несли их по знакомым, ухабистым улочкам, мимо покосившихся лачуг и запертых на скрипучие засовы мастерских. Автоматом, как лошадь, идущая в стойло, они вышли на окраину трущоб, где воздух был чуть чище, а дома - чуть реже. Впереди виднелась крыша старого, некогда большого дома, теперь обветшалого и печального - приюта для полуэльфов. Нмалия покинула его два года назад, когда поняла, что "опека" не может длиться вечность, а она, оставаясь там, всего лишь еще один если не голодный рот, то повод к расстройствам матери. Она не испытывала к тому месту ностальгии. Но поля за зданием, и узкая, грязная, но всё же речушка за полем - это было другое. Это было место, где можно было сесть и не чувствовать на себе взглядов.
По пути Астария болтала, её голосок был как щебет неугомонной птички.
- ...а он такой серьёзный, Нма! Говорит, "Астария, цени момент. Искусство каллиграфии - это застывшее мгновение прекрасного". А сам глазами так и ходит по мне! - она заливисто рассмеялась.
Нмалия шла молча, слушая, чувствуя сыр и хлеб внутри, как маленькое тёплое солнце. Потом спросила, глядя прямо перед собой:
- Он... сыра ещё подгонит на неделе? Или чего такого? Муки, может.
Астария фыркнула, но без злобы.
- Ой, Нма, ты не представляешь! Он вчера, серьёзно такой, говорит: "Зови меня Рианэль. Негоже чистокровному эльфу укорачивать имя". - Она передразнила его томный, напыщенный голос, и снова рассмеялась. - И вообще, представляешь, он - Рианэль ион Ваэллис! Как будто это что-то меняет, когда он спит в одной комнате с крысами и пишет прошения за гроши!
Нмалия усмехнулась уголком рта. Это была её первая улыбка за день. Кривая, усталая, но улыбка. "Ион Ваэллис". Звучало, как из старых сказок, которые им читали в приюте. Смешно и грустно.
Астария на секунду замялась, её беззаботное выражение лица слегка померкло.
- Вряд ли, - сказала она уже без смеха. - Он... Рианэль завтра уезжает. На запад, в один из городишек у границы. Там, говорит, какой-то человеческий подонок, головорез... принимает вызовы. На оружии.
Нмалия нахмурилась. В Намегоше хватало своих развлечений с кровью, но обычно это были кулачные бои в гетто.
- Вызовы? - переспросила она недоверчиво.
- Да! Ставки сам принимает. Даёшь ему десять медяков, мол, если побьешь - он их вернёт, да ещё двадцать сверху даст. Дал серебряник - получишь обратно три. - Глаза Астарии заблестели при мысли о таких деньгах. Деньгах, которых они с сестрой никогда в руках не держали.
- И много народу бьётся? - спросила Нмалия, её практичный ум сразу отыскал подвох. - И много побеждает?
Астария пожала плечами, её энтузиазм слегка поутих.
- Не особо вникала. Риан что-то бубнил, что парочка эльфов его, вроде как, одолела. Вот он и загорелся. Мол, авось и ему повезёт. Заработает.
Нмалия громко фыркнула, и этот звук был полон такого откровенного презрения, что Астария даже поморщилась.
- Он? Победит? - Нмалия повернулась к сестре, её зелёные глаза в сумерках казались почти чёрными. - Астария, он писарь. Переписчик. Да и молодой он слишком. Ты же сама говорила, его сюда младенцем привезли, или он тут родился. Откуда у него хваленый эльфийский опыт? Откуда у него хоть какой-то опыт, кроме как тыкать пером в пергамент?
Астария отмахнулась, но в её жесте уже читалась защитная раздражённость.
- Ой, брось! Кто у нас в Фаррахе не умеет нож держать? Все умеют. Всех отцы или старшие хоть чему-то да учили. Риан говорит... - она снова понизила голос, делая таинственное лицо, - ...что его отец раньше в Клине работал.
Нмалия нахмурилась. Клина - ее знали даже в Намегоше, даже люди и полуэльфы, которые со своими отхаронскими предками были связаны крайне опосредованно. Нечто вроде инквизиции, государственной службы, охраны, и черт его еще знает. У них тут была своя "Клина" - патрули из людишек-стражников Фарраха, которые недалеко ушли от остального отребья. Но если это правда...
- В Клине? - переспросила она скептически. - И что? Показывал ему, значит, эльфийские "приёмы"? За кружкой эля перед сном рассказывал, как кости ломать?
- Может, и показывал! - упрямо надула губы Астария. - Он не болтун. Может, и правда что-то умеет. А если победит... - её глаза снова загорелись мечтой о несметных богатствах в три серебряника, - ...то мы сможем купить тебе новые башмаки. Или даже... может, снять комнату получше.
Нмалия смотрела на сестру, на её наивное, полное надежды лицо, и сердце у неё сжалось. Не от злости, а от тяжёлой, усталой жалости. Астария верила в сказки. В рыцарей, пусть и в образе тощего писаря с громким именем. В то, что одна удача может разом перевернуть их жизнь. Нмалия же знала правду: в их мире удача - это когда тебя не бьют, когда есть что поесть, и когда противный старый кузнец отпускает до темноты. Всё остальное - самообман.
Она ничего не сказала. Просто отвернулась и снова уставилась на тёмную воду. Пусть верит. Завтра Рианэль ион Ваэллис уедет на западную границу, чтобы сразиться с каким-то головорезом за горсть медяков. А послезавтра Астария найдёт себе нового "друга". А она, Нмалия, с рассветом вернётся в душную, пропахшую гарью кузницу Тиршваса. И этот маленький кусочек сыра, съеденный сегодня, скоро забудется, как забываются все редкие моменты, когда жизнь ненадолго переставала быть непосильной ношей.
Тишина повисла между ними, густая, как сумеречный воздух над рекой. Нмалия сидела, глядя на воду, но её мысли уже унеслись далеко от мутной струи. Они метались, как пойманная в клетку птица, натыкаясь на стены безысходности: кузница, старый недоорк, баланда, уходящий Рианэль, ветреная сестра, которая никогда не думала о завтрашнем дне... И вдруг - щелчок. Не озарение, а скорее пробуждение старой, дремавшей привычки. Привычки к действию, к контролю, к тому, чтобы делать что-то, а не просто плыть по течению.
Она резко, почти бодро встала, отряхнув с поношенных штанов несуществующую пыль.
- Нож при себе? - спросила она, и её голос прозвучал неожиданно чётко в вечерней тишине.
Астария, уставшая от своей же меланхолии, вздрогнула и поморщилась.
- Нет. Треснул, помнишь? Когда у нас дверь заклинило, я ножом поддеть пыталась. А денег на новый... - она развела руками, жестом, означавшим всю их нищету. - Да и зачем? Я же не одна. Всегда с кем-то. А если и нет... - она легкомысленно махнула рукой, - ...убегу. Я быстро бегаю.
Нмалия закатила глаза так выразительно, что, казалось, было слышно, как они скрипят.
- Убежишь. Пока не споткнёшься. Или пока у того, кто догоняет, ноги не окажутся длиннее, - отрезала она безжалостно. - Ладно. Тогда вставай. Палки.
Астария издала стон, полный драматизма, и нехотя поднялась с камня.
- Опять? Нма, уже темнеет. Я устала.
- От чего устала? От того, что болтала целый день? - Нмалия уже искала глазами на земле подходящие ветви - ровные, крепкие, длиной примерно по локоть. - Вставай. Пока не совсем стемнело.
Это был их старый ритуал. Иногда раз в неделю, иногда раз в месяц - когда на Нмалию находило. Она вытаскивала Астарию на эти "тренировки". Сражаться на палках, имитирующих ножи, или на самих ножах, обернутых тканью. Или бегать наперегонки по неровному полю, учась ставить подножки на бегу, падать так, чтобы не сломать ничего, и подниматься быстрее противника. Астария участвовала в них по двум причинам. Первая: она не хотела расстраивать Нмалию отказом. Сестра была её "лучом", единственным постоянным человеком в этом шатком мире, и Астария, при всей своей ветрености, это чувствовала и цеплялась за неё. Вторая: иногда, в особенно скучные, безнадёжные дни, когда даже болтовня с очередным ухажёром не спасала от тоски, это занятие хоть как-то отвлекало. Это был странный, полуигровой способ почувствовать, что ты не совсем беспомощная тварь, которую ветер жизни гоняет по трущобам.
Нмалия нашла две подходящие палки, оторвала лишние сучки, одну протянула сестре.
- Держи. Как обычно. Защищайся. И попробуй контратаковать. Не просто отмахивайся, а думай, куда бьёшь.
- Я и так думаю, - проворчала Астария, принимая палку, но в её позе не было ни капли боевого настроя. Она стояла, слегка ссутулившись, держа свою "клинок" как метлу.
Нмалия вздохнула и заняла стойку - не идеальную, но устойчивую, с отработанным движением лет тренировок в одиночестве. Её тело, уставшее от таскания железа, сейчас собралось по-другому - не для тяжёлой работы, а для быстрых, точных движений.
- Начинаем, - сказала она, и первой сделала лёгкий, пробный выпад.
Тени палок скрестились в воздухе с сухим, деревянным тук-тук. Вначале это было почти неловко. Нмалия, собранная и целеустремлённая, задавала темп. Её удары, закалённые в постоянной работе с тяжестями, были короче, жёстче, они шли по прямым линиям, стремясь пробить вялую защиту сестры. Она двигалась, припадая на ногу, будто всё ещё стояла у наковальни, её тело помнило не боевые стойки, а устойчивость под нагрузкой.
Астария в первые минуты лишь отмахивалась, её движения были широкими, почти паническими, палка в её руках больше походила на хворостину, которой отгоняют назойливую собаку. Она пятилась, поскальзывалась на мокрой траве, и Нмалия уже готовилась прекратить это, снова ощутив знакомую горечь: "Она никогда не научится. Никогда не захочет".
Но что-то изменилось. Может, от частых, монотонных ударов, может, от внезапной досады на собственную неуклюжесть, а может, от того же самого упрямства, что заставляло её выживать в Фаррахе, меняя "покровителей", но не теряя при этом лёгкости. Астария перестала просто отступать. Её глаза, обычно такие мечтательные, сузились, в них мелькнул азарт. Она ловко парировала очередной прямой удар Нмалии не в лоб, а сбоку, отвела палку в сторону и тут же сделала короткий, хлёсткий выпад в живот.
Нмалия едва успела отскочить, почувствовав, как воздух свистнул у неё перед туловищем. Она удивилась. Это было не просто рефлекторное движение. Оно было намеренным. Контратака.
- Вот так, - выдохнула она, и в её голосе прозвучало одобрение.
Их бой ожил. Он перестал быть уроком и превратился в поединок. Нмалия по-прежнему была сильнее. Её удары, если бы они достигали цели, могли оставить синяки даже через одежду. Она использовала свою силу, чтобы теснить Астарию, заставляя её тратить силы на блоки. Но Астария не ломалась. Она оказалась на удивление крепкой. Её удары тоже были весомыми, не пустыми шлепками, а резкими, отточенными толчками, которые заставляли палку Нмалии дрожать в руках. И скорость... Когда Астария хотела, она двигалась с проворной ловкостью, уворачиваясь от силовых атак и отвечая молниеносными тычками в открытые места - по руке, по плечу, однажды чуть не задев бок.
Нмалия ловила себя на мысли, что ей приходится напрягаться. По-настоящему. Не просто показывать приёмы, а сопротивляться. Удивление смешивалось с гордостью. Она не слабая. Она просто... ленивая.
Они носились по полю, их дыхание стало частым и громким, срываясь на смех, когда какая-нибудь из них особенно нелепо спотыкалась или совершала замысловатый пируэт, чтобы избежать удара. Тьма сгущалась, превращая их в сражающиеся силуэты, но они уже не замечали времени.
Бой окончился сам собой, почти ничьей. Они одновременно, будто сговорившись, отступили на шаг, опустили "клинки" и просто стояли, опираясь на них, тяжело дыша. Пот встречными ручьями стекал по их лицам, смешиваясь с речной сыростью.
Нмалия первая засмеялась - хрипловато, от души.
- Чёрт, - выдохнула она, вытирая лоб рукавом. - Зря я, значит, в кузнице пашу. Ты меня сегодня чуть не задавила. Откуда только силы берутся?
Астария смущённо, но довольной улыбкой отмахнулась, её грудь высоко вздымалась.
- Ой, брось. Просто... разошлась. И ты сегодня... не так жёстко била, как обычно.
- Не жёстко? - Нмалия показала на красноватую полосу на ее предплечье, куда пришёлся один из ударов. - Это тебе не жёстко? У тебя след остался от меня, а говоришь "не жёстко".
Астария только рассмеялась в ответ, и этот смех, чистый и беззаботный, звучал в темноте как самое дорогое, что у них было в этой жизни. Они подошли к реке, умылись холодной водой, напились прямо с ладони, ощущая, как усталость смывается вместе с потом, оставляя приятную, мышечную усталость и странное чувство выполненного долга. Не перед кем-то, а перед самими собой.
Потом, плечом к плечу, они побрели обратно в трущобы, к своей конуре, которую называли домом. На душе у Нмалии было светлее. Не от сыра и не от раннего ухода. А от того, что в этом аду, в лице своей легкомысленной названой сестры, она видела союзника своей жизни. Хрупкого, ненадёжного, но своего. И этого на сегодня было достаточно, чтобы заснуть без привычного, давящего чувства безнадёжности. Завтра будет завтра. А сегодня они сражались на палках у реки - и были почти счастливы.
***
Где-то в Отхароне, Высшие Залы.
В личном кабинета архонта витали ароматы камня, старого пергамента, дорогих чернил и тихой, неслышной власти. Он не входил в число самых старших, но и молодым его нельзя было назвать. Лицо, лишенное характерной эльфийской ледяной отстраненности, носило отпечаток вечной, сосредоточенной мысли. Прямо сейчас эта мысль кружила вокруг одной, навязчивой идеи, как стервятник над падалью.
Красноглазые выродки.
Он не произносил этого вслух. Даже в самой сокровенной части своего разума он осторожничал. Стены в Отхароне имели уши, а тени - долгую память. Но мысль витала в воздухе, отравляя его.
Величайшие маги Отхарона - выродки.
Он мысленно выговорил это с той сладкой, ядовитой горечью, которую испытывал десятилетиями. Фассиль, Раэлис, Арилисси. Три клана. Три паутины, сплетенные из магии, крови и высокомерия. Они сидели в своих залах за семью печатями, в Малом Совете, и их взгляды цвета застывшей крови скользили по таким, как он, с тем же равнодушием, с каким он несколько лет назад смотрел на этого выскочку Антариила как его там... Невель? Эти выродки не говорили. Они излучали уверенность в том, что именно они - плоть и кость Отхарона, его истинная суть, скрытая за фасадом архонтской власти. А он со своими идеальными серебряными волосами, ледяными голубыми глазами и трехсотлетним опытом управления - всего лишь служка. Умный, полезный, но служка.
Почему они? - эта мысль периодически посещала его с того самого момента, как он устроился в кресле архонта, - Только из-за пигмента в радужке? Из-за лавандового отлива в волосах, который можно получить, неделю просидев в чане с человеческими красками? Нет, конечно. Из-за крови. Из-за той самой древней, заговоренной крови, которая, как шептались, позволяла им чувствовать нити магии, как другие чувствуют ветер. Но разве его собственный ум, его способность видеть слабые места в системах, просчитывать последствия на пять ходов вперед - разве это не магия своего рода? Более полезная, чем умение шепотом заставить цвести лишайник или создать молнию.
Подрывать их влияние напрямую было бы самоубийством. Их сети опутали все, от кухонных поставок до архивов Клины. Один неверный шаг - и он окажется на холодном мраморном полу с диагнозом "внезапное истощение жизненных сил". Нет, играть нужно тоньше, изящнее. Прямо ударить по любому из кланов невозможно. Слишком рискованно. Остальные две семьи воспримут это как угрозу всему магическому сословию. Архонты могут оказаться в изоляции. Нужен обходной манёвр. Точечное воздействие. Ослабление через периферию.
"Эсса тхан Рога"... Прекрасная выдумка. Величие чего-то там. Романтичный бред для идеалистов, либералов и других неудачников. Он не создавал ее, но... пальцы его коснулись определенных рычагов в свое время. Способствовал утечке информации там, закрывал глаза на контрабанду здесь. Пусть бегут, эти мятежные души. Пусть разносят семена недовольства за пределы государства. Любой очаг напряжения за границей - это козырь в руках того, кто понимает, как этим управлять. А он понимал.
И тут, как будто в ответ на его размышления, тишину разрезал мягкий, влажный звук. На край стола упал компактный свиток, доставленный беззвучным слугой через потайную щель в стене. Пергамент был не отхаронской выделки - грубее, темнее, пахнул морем и чем-то кислым. Намегошская бумага.
Архонт развернул его без спешки. Шифр был простым, детским, сильно наклоненным влево - для большей безопасности. Его родственник, племянник по боковой линии, бежавший с третьей волной "ищущих величия". Тот сообщал, что осели не в болотах и не в портовых трущобах, а в самой столице, Фаррахе. Скриптографом при дворе, имя человеческого "царька" было опущено, что было мудро.
"Устроились. При дворе лорда... Он не первый, но амбициозен, глуповат и падок на экзотику. Свита его состоит из таких же выскочек. Дыра. Но дыра, в которой можно укрепить позиции. Ищем точки давления. Жду указаний. - Л."
Архонт позволил себе тонкую улыбку. "Укрепление позиций". Какое прекрасное, нейтральное словосочетание. Его племянник был умнее, чем казался. План, намеченный в давнишней переписке, начинал обретать черты. Намегош - гнилое, слабое раздробленное государство, через пень-колоду управляемое кучкой лордов, рассевшихся по своим "имениям". Но тем не менее... Если в его сердце, среди человеческой знати, появится эльфийское влияние... не грубое, не военное, а тихое, через советников, через моду, через браки... Через сто-двести лет, когда люди за это время сменят три династии, эльфы могут стать теневыми правителями.
И тогда... тогда у Отхарона появится конкурент. Или, что более вероятно, филиал. Управляемый, разумеется, не красноглазыми кланами, а теми, кто обладает настоящим, практическим умом, но кто сможет предъявить Отхарону за поле влияния на его языке.
Что там было про ту маленькую бастардку, четвертую дочь у Фассилей?..