Между Махтирией и Карадоном. Где-то в проклятом лесу.
Утро сливалось с вечером в одно зелёное, темное, липкое полотно. Они плелись уже черти знают какой день по этому лесу. Голод сводил желудок. Живность... её почти не было. Раньше хоть птица иногда вспархивала, или бурундук шуршал в листве. Теперь - тишина, нарушаемая только их шагами и тяжёлым дыханием зверя. А когда что-то попадалось, это было не то.
Однажды они наткнулись на зайца. Он не убежал. Сидел, прислонившись к пню, и медленно, ритмично трясся, из ноздрей и глаз у него сочилась мутная жидкость. Гатари обошёл его стороной, даже не повернув головы. Иногда над ними кружили вороны, будто стервятники. Ближе к вечеру наткнулись на тушку небольшого кабанчика, лежащего на боку, живот вздут, шерсть вылезла клочьями. От него шёл такой тошнотворный запах, что Несс отвернулась, давясь рвотным позывом. Ей начинало казаться, что от нее самой несет этими "ароматами". Запахи прелой земли и удушливой влажной коры будто въедались в кожу, висели в воздухе микроскопической взвесью. Но хуже всего была грязь на ней. Она чувствовала её на коже - въевшийся пот, засохшую кровь, пыль дорог, по которым она никогда не ходила. Одежда пропиталась этим запахом - смесью пота, страха, дешёвого табака и чего-то чужого, мужского, отвратительного. Каждый вдох напоминал ей, в чьей шкуре она заточена. Ей хотелось содрать её, выскоблить себя до костей.
Именно в таком состоянии, когда её мысли крутились вокруг собственной осквернённости, из-за валежника выпрыгнули они. Две маленькие твари. Размером с крупную кошку, но сложенные неправильно: длинные, как у крысы, тела на коротких, кривых лапах, морды вытянутые, но с крошечными волчьими ушами. Шерсть была редкой, клочковатой, сквозь неё просвечивала серая, покрытая струпьями кожа. Глаза - мутные, без зрачков, слезились. Они не рычали. Просто бросились, беззвучно, с какой-то слепой, больной яростью.
Зверь среагировал раньше, чем она поняла, что происходит. Не рывок, а почти ленивое движение могучей лапы. Один взмах - и первая тварь, хрустнув хребтом, отлетела в кусты. Вторую он просто придавил к земле всей тяжестью, раздавив с тихим хлюпающим звуком.
Несс замерла, успев только осознать возможную опасность, но сердце уже колотилось. Потом, когда страх отступил, её охватила практичная мысль. Это ведь еда. Пусть странное, пусть уродливое, но мясо. Она уже сделала шаг вперёд, намереваясь подтащить тушку, осмотреть, может, хоть какие-то куски окажутся съедобными, как то распотрошить, поджарить...
Но чёрная туша ее спутника резко развернулась, встав между ней и раздавленными тварями. Он глухо зарычал, не сводя с нее взгляда, и демонстративно откинул движением лапы обе тушки куда то в кусты. Нет.
Он боялся. Боялся, что если его странный, и без того ведущий себя неадекватно спутник съест эту падаль, то подхватит что-то хуже смерти. Что-то вроде того, что случилось с зайцем или кабаном. Или... с ним самим. Странный человек станет бесполезен, превратится в такую же трясущуюся, сочащуюся тварь. Эта мысль, простая и звериная, заставила его загородить путь. Несс, встретив его взгляд, отступила. Ее ждал очередной день выживания на ягодах и условно-съедобных грибах.
Они двинулись дальше, и с каждым шагом ощущение скверны на её коже становилось невыносимее. Пока большая черная тварь двигалась вперёд, её разум пытался копаться внутри. Она закрывала глаза на ходу, рискуя споткнуться, и пыталась нащупать в себе что-то чужое. Воспоминания Хатри. Хоть что-то. Как выглядит его логово? Где он прятал награбленное? Имена его подельников? Чувство от удачно проведённого дела? Страх перед стражей?
Пустота. Там, в глубине этого чужого черепа, за стеной её собственного ужаса и отвращения, не было ничего. Ни эха голосов, ни призраков образов. Только её собственные мысли, её детские воспоминания о деревне, о запахе хлеба из печи, о голосе матери. И всепоглощающий, свежий кошмар последних дней.
Она пыталась вызвать мышечную память. Сжать кулак, представив, как он сжимает рукоять ножа. Ничего. Рука сжималась, но это были просто её нервы, управляющие чужими мышцами. Ни ловкости, ни силы, ни намёка на навык. Как будто Хатри, впихнув ее в это тело, забрал с собой всё - все знания, все рефлексы, оставив лишь пустую, грубую оболочку, наполненную теперь её страдающим сознанием. Было ли это частью магии? Или её разум просто оказался слишком чуждым, чтобы получить доступ к его навыкам и воспоминаниям? Она не знала и это лишь усиливало отчаяние. У неё не было ключей от этой тюрьмы. Ни единого.
Именно тогда, когда чувство грязи и внутренней пустоты почти достигло пика, они вышли к озеру.
Вода. Настоящая, почти чистая вода, а не мутная лужа где-то в пути их странствий. Для Несс это было чудом, таким же неожиданным и острым, как удар. Монстр с опаской потрогал воду лапой, потом шумно попил и отошёл, устроившись на камне, как огромная, мрачная статуя. Видимо, опасности нет. Решение созрело мгновенно, подстёгнутое отчаянием и внезапной надеждой смыть с себя хотя бы часть этого кошмара.
Она расстегнула пояс, пальцы дрожали. Грубая ткань рубахи соскользнула с плеч, упав в пыльную траву. Потом штаны. И она осталась стоять на берегу, на холодном ветерке, охваченная новым, леденящим стыдом.
Перед ней, в чуть подрагивающей глади озерца, отражалось чужое лицо. Оно было не её. Естественно. Но сейчас, впервые без спешки и паники, она его рассматривала.
Кожа - не грубая и красная от работы, как у деревенских парней, а слегка смугловатая, будто он когда-то в особенно знойное лето, хорошо загорел, но загар так и не сошел. Волосы, тёмные и спутанные, падали до плеч - цвета пепла, будто он поседел очень рано, и седина смешалась с темным оттенком. Лицо... на удивление было гармоничным. Не красивым - слишком жёстким, с резкими тенями под выделяющимися скулами и упрямым, квадратным подбородком. Но черты были правильными, собранными, без грубости или уродства. Глаза, смотревшие на неё из отражения - не карие, почти чёрные, глубокие и пустые, как два колодца. В них не было ни злобы, ни хитрости - только её собственный, замерший ужас.
Это лицо не было похоже ни на кого из тех, кого она знала. Оно принадлежало чужому. Миру, который был для неё книгой с картинками ужасов. И теперь она жила внутри этой картинки.
Инстинктивно, прежде чем шагнуть в воду, её взгляд скользнул вниз, по отражению торса, и на миг задержался... там. Она быстро отвела глаза, щеки вспыхнули жарким стыдом. Они шли несколько дней. Она, конечно, уже всё видела. Ей приходилось видеть, когда нужно было справить нужду, отворачиваясь от сопровождающего ее монстра, чувствуя себя униженной вдвойне. Но почему-то именно сейчас, в этой неестественной тишине у воды, этот факт ударил по ней с новой силой. Это было не просто чужое тело. Это было тело мужчины. Тело того, кто... Она сжала зубы, глотая подступивший ком.
Хватит. Смой это.
Она резко шагнула в воду. Ледяной удар по ногам, бёдрам, животу заставил её ахнуть. Вода обняла её по пояс, холодная и живая, смывая первый слой грязи и вместе с ним - часть оцепенения. Она зашла глубже, откинула голову назад, так что пепельные волосы коснулись воды. Закрыла глаза.
На секунду остался только этот леденящий мокрый холод и шум крови в ушах, заглушающий всё остальное. Здесь, в воде, с закрытыми глазами, можно было на мгновение представить, что тело - её собственное. Хрупкое, знакомое. Что за спиной нет поляны смерти, нет чудовища на камне. Что она просто девочка из деревни, которая зашла в речку слишком далеко.
Но иллюзия длилась лишь до первого вдоха. Она открыла глаза. Над ней - сплетение чёрных ветвей на бледном небе. Перед ней - отражение незнакомого мужского лица в воде. А на камне, в ста шагах, сидел её страж, её кошмар и причина, по которой она всё ещё дышала.
Она зачерпнула со дна пригоршню песка и принялась тереть кожу, с ожесточением, пытаясь стереть не только грязь, но и память о прикосновениях этих рук, о запахе этого тела. Чистота была невозможна, как минимум, потому что не было мыльного корня, который использовали в деревне. Но можно было попробовать смыть верхний слой ада. Хотя бы на время.
Гатари наблюдал. Это занятие начало приобретать для него странную, почти гипнотическую притягательность.
Странный персонаж - это слово всплыло в его голове само, неожиданное и подходящее до жути. Оно было точным.
Персонаж слишком долго смотрел на своё отражение. Не так, как смотрит в воду уставший путник - мельком, чтобы смахнуть грязь со лба. Нет, он вглядывался. С тем же выражением оцепеневшего ужаса и отвращения, с каким смотрел на разбросанные по поляне останки. Будто видел это лицо в первый раз.
Потом он с остервенением принялся тереть себя песком и водой, словно пытаясь содрать кожу. Гатари нахмурился, насколько это позволяла его новоприобретенная морда. Зачем так усердствовать? Грязь защищает. Запах маскирует. Он попытался вспомнить. Как мылись наёмники в долгих кампаниях? Он был уверен, что они мылись. Но в памяти - зияющая пустота. Всплывали только обрывки: вонь пота в переполненной казарме, ледяная вода из бочки после перехода, быстрая, деловитая протирка лица и рук перед сном... Но вот этой... церемонии. Этого самоистязания холодом и песком. Не было. Будто эти воспоминания кто-то тщательно стёр. Или будто сам он... никогда этого не делал? Это осознание обеспокоило его куда больше, чем странности спутника. Что ещё он забыл? Что от него ускользнуло вместе с человеческим обликом?
Потом персонаж и вовсе отвлёкся от мытья. Он... поплыл. Не чтобы перебраться на другой берег. А просто так. Взад-вперед по озерцу, с каким-то неестественным, почти детским упорством, будто доказывая себе, что может. Движения были неуклюжими, но на лице, когда оно на миг появлялось из-под воды, было странное выражение - не страх, а... забытье? Побег? Гатари не понимал. Вода - это угроза, источник питья или преграда. Не игрушка.
Наконец, нахмурившись и отряхиваясь, персонаж вылез. Подошёл к куче грязной одежды, поднял её... и понюхал. Его лицо исказилось такой гримасой брезгливости, что Гатари на мгновение показалось - сейчас его вырвет. Вместо этого персонаж повернулся к воде, опустил тряпьё в озерцо и начал тереть его о камни на берегу.
Стирать.
Гатари понял это намерение с запозданием, и осознание ударило его, как дубиной. Стирать. В лесу. В нескольких шагах от чудовища. Пока небо наливается свинцом предвечерней серости.
Это было уже не странностью. Это была прямая, вопиющая глупость. Бессмысленная трата времени и сил. Одежда высохнет не раньше завтрашнего утра, и они промёрзнут ночью. А мокрая ткань только привлечет лихорадку.
Раздражение, тлеющее всё это время, вспыхнуло. Гатари тяжело поднялся на лапы. Он не мог крикнуть "эй, идиот!". Глубокое рычание вырвалось из его груди, полное крайнего неодобрения и нетерпения. Персонаж вздрогнул и поднял на него взгляд. В его чёрных, нечитаемых глазах на миг мелькнуло что-то упрямое. Гатари резко мотнул головой в сторону от озера, туда, где тропа уходила в чащу. Хватит. Дурью маешься. Идём.
Разбойник не съёжился от страха. Не кивнул покорно. Он выпрямился, вода стекала с его пепельных волос, и его чёрные, почти бездонные глаза встретились с янтарными взглядом твари. И он заговорил. Голос был хриплым, но в нём звучала не просьба, а какая-то уставшая упертость.
- С места не сдвинусь, - сказал он, впиваясь взглядом в янтарные зрачки чудовища. - Пока не постираю эту... это. Можешь загрызть. Не могу больше в этой вони находиться.
Гатари замер от полного, абсолютного недоумения.Не от слов - он их смысл понял с опозданием, сквозь призму звериного восприятия. Его поразил тон. В нём не было ни вызова, ни злости. Было отчаяние, перешедшее в какую-то абсолютную, идиотскую принципиальность. Как у ребёнка, который устал и закатил истерику из-за мелочи, потому что больше не может терпеть вообще ничего. Вонь? Какая разница на вонь? Они в проклятом лесу! Всё здесь воняет - гнилью, смертью, им самим! Это часть фона, как цвет листьев или шум ветра!
Он попытался снова. Резко мотнул головой в сторону тропы - Идём. Немедленно. Жест был ясен как день.
Персонаж лишь стиснул мокрую ткань в кулаках и продолжил тереть её о камень, демонстративно отвернувшись. Его спина, покрытая каплями воды, выражала упрямство плотной каменной стены.
И в этот момент Гатари, сквозь пелену раздражения, поймал себя на мысли, которая не имела ничего общего с его планом, проклятием или выживанием. Мысли, полной почти что человеческого изумления:
Да кто ты такой, чёрт тебя побери?
И вместе с ней пришло другое, более холодное осознание. Его привычные методы, которые он использовал всегда - давление, сила, демонстрация превосходства - дали сбой. Этот человек только что показал, что есть нечто, чего он боится меньше, чем огромную плотоядную махину. Собственное отчаяние. Собственные пределы терпения.
Гатари фыркнул, выпустив клубы пара. Он тяжело развернулся и с недовольным ворчанием плюхнулся обратно на камень, уставившись в лесную чащу. Пусть стирает. Он подождёт. Но это будет учтено. Это неповиновение. И оно требовало ответа. Просто не сейчас. Сейчас он должен был осмыслить куда более важный факт: его пленник начал показывать характер. А характер - это уже личность. И с личностью придётся считаться.
Зверь сидел, как каменное изваяние неодобрения, и наблюдал, как его "инвестиция" методично разрушает все планы на сегодняшний переход. Постирав рубаху (предварительно натянув портки, что Гатари отметил с плохо скрытым раздражением - будто его, зверя, может что-то "смутить"!), человек развесил мокрое тряпьё на суку, будто объявляя этим актом о своей оккупации территории.
Но на этом безумие не закончилось. Персонаж принялся слоняться по опушке, собирая в охапку сухой валежник. Цель была очевидна даже для медвежьего разума: костёр.
Это было уже слишком. Дым, запах гари - это маяк для всего, что скрывалось в этом проклятом лесу. И к тому же - потеря времени! Они могли бы уже уйти на несколько миль, найти более безопасное место, а не сидеть у этой открытой лужи!
Недовольное, гулкое рычание снова покатилось от камня, куда более угрожающее, чем предыдущее. В нём звучало ясное: "Кончай это. Сейчас же."
Человек, тащивший охапку хвороста, остановился, повернулся к нему. Голос был всё таким же хриплым, но теперь в нём появились нотки холодной, уставшей от всего логики.
- Вижу, ты не простая зверюга, - сказал он, бросая хворост к месту будущего костра. - Вроде понимаешь меня. Ну так вот что.
Ну конечно, блять, не зверюга, - мысленно рявкнул он сам себе. Я наёмник, чёрт побери. Контракты, засады, чистая работа. А теперь вот... вот это. парировал он мысленно своему собеседнику. Это осознание - что его хоть как-то узнали, пусть и в такой убогой форме - стало крохотным угольком в ледяной пустоте его положения. Его "ресурс" проявил проблеск понимания. Может, не всё потеряно? Может, если дать больше информации...
Человек тем временем вытер мокрые руки о бёдра и посмотрел прямо в горящие янтарные глаза.
- Пока всё это, - он махнул рукой в сторону развешанной рубахи и намеченного места для костра, - не постирается и не просохнет, я никуда не пойду. Мы тут шляемся по лесу больше недели. Мы куда-то спешим? На бал к королю? На ярмарку?
В словах не было ничего кроме беспощадной констатации факта. Факта, который Гатари отчаянно пытался игнорировать. Да, они шляются. Без цели. Без карты. Без ничего, кроме его смутной надежды выбраться и её животного страха. Куда идти? Он и сам не знал. Он просто вёл, потому что нужно было двигаться, чтобы не сойти с ума. А цель... цель была туманна и частично зависела от этого же самого странного, капризного существа, которое сейчас устраивало прачечную в аду.
Рычание в его груди затихло, сменившись тяжёлым, хриплым дыханием. Персонаж, видя, что не встретил немедленного смертоносного возражения, кивнул, будто что-то решив, и снова принялся за своё: стал аккуратно складывать собранный хворост в подобие кострища.
Гатари оставалось только смотреть. Его спутник выиграл этот раунд. Не силой, а этой чудовищной, иррациональной упёртостью в бытовых мелочах. Он, некогда грозный наёмник, теперь сидел в обличье монстра и позволял какому-то помешанному на чистоте бродяге диктовать ему расписание, потому что тот был прав в главном: они никуда не спешили. У них не было ничего, кроме этого леса, друг друга и этой бесконечно долгой, бесцельной дороги.
Для Несс говорить такие слова непонятной огромной черной махине, которая разорвала четырёх разбойников за минуту, было страшно. Сердце билось где-то в горле, гулко и часто. Но это был не тот всепоглощающий, парализующий ужас первых дней. Это был холодный, трезвый страх, идущий рука об руку с отчаянием, которое оказалось сильнее. Не более страшно, чем очнуться в теле своего насильника, истекая кровью. Не более страшно, чем осознать, что твоя жизнь стала чужой кошмарной сказкой. Да и вообще, может, проще было бы умереть от его клыков? Чтобы не находиться в этом странном чистилище - ни живом, ни мёртвом, запертой в чуждой плоти под присмотром твари, чьи намерения были темнее лесной ночи.
Тем не менее, когда слова о стирке и бесцельном шатании срывались с её губ, она понимала, что рискует. Её грубое, низкое "ни с места" звучало вызовом в тишине леса.
Ну и пусть.
Пусть лучше он загрызёт её здесь и сейчас, у этой воды, пока она ещё чувствует себя отчасти человеком, пока её окончательно не съели грязь, вонь и отчаяние. Это была авантюра, но в ней была какая-то дикая, искажённая логика. Если он убил бы её за отказ идти дальше, значит, она для него - всего лишь пленник, которого водят на верёвке. И тогда смерть была бы избавлением. Если же он потерпит её бунт... значит, в этой чудовищной игре есть правила, и у неё появляется крошечное поле для манёвра.
И он... терпел. Не без недовольного рыка, не без взгляда, от которого кровь стыла в жилах. Но терпел. Он остался сидеть на своём камне, огромный и, кажется, недовольный, но не сдвинулся с места. Это была первая, крошечная, одержанная в страхе победа.
Гатари наблюдал, как его персонаж совершает новую серию необъяснимых поступков. Постирав своё тряпьё, он не стал ждать, пока оно просохнет у костра, как сделал бы любой, кому дорога собственная шкура. Вместо этого он натянул на себя мокрые портки. Сырая, холодная ткань мгновенно прилипла к его ногам. Влажную рубаху он разложил на каком-то огромном листе лопуха (где он только нашёл его в этой чащобе?) рядом с огнём, а мокрые штаны положил сверху. Сам же уселся на голую землю, поджав колени, и уставился в пламя, явно игнорируя мурашки, бегущие по его обнажённым плечам и спине.
Идиот, - мысленно процедил Гатари, чувствуя, как его собственный мех, густой и плотный, надёжно защищает его от ночного холода. - Заболеет. Ослабеет. И кому от этого будет хуже? Мне. Потому что придётся либо тащить на себе горящий от лихорадки груз, либо бросать его здесь. Оба варианта были неприемлемы.
Он посмотрел на лицо человека, слабо освещённое огнём. Страх и нервозность, казалось, ненадолго отпустили его спутника, но в чертах лица не было ожидаемой маски цинизма или злобы. Была лишь усталая пустота и глубокая, непонятная Гатари сосредоточенность на пламени, будто человек искал в нём ответы на вопросы, которые не мог задать вслух.
Потом взгляд Гатари сам собой скользнул на чёрную гладь озерца. И его собственную шкуру пробрала не дрожь от холода, а нечто иное. Недоверие. Да, он сам пил из этого... водоема. Да, его спутник купался и стирал в нём бельё. Но это было формальной проверкой. А сейчас, в сгущающихся сумерках, озеро казалось другим. Оно было какое-то... слишком гладкое, слишком тёмное, слишком... глубокое для своего небольшого размера.
Это же, мать вашу, проклятый лес, - пронеслось в его голове с новой, острой силой. В проклятой Махтирии. А я сижу тут и смотрю, как мой единственный шанс на спасение простужается у первого попавшегося лесного болотца.
Тревога, иррациональная и звериная, зашевелилась у него под рёбрами. Ему внезапно, до жути ясно захотелось спросить. Захотелось спросить свои обычным голосом, который он уже почти забыл, как звучит: "Эй. А дно у этой лужи вообще было? Ноги во что-нибудь вязкое или твердое не упирались?"
Но это было невозможно. Его язык был толстым, неповоротливым, его горло рождало только рыки и хрипы. Даже если бы он мог издать что-то похожее на речь, этот... персонаж вряд ли бы понял. Да и зачем спрашивать? Чтобы напугать его ещё больше? Чтобы увидеть в его глазах новый приступ паники?
Но озеро напрягало. Оно лежало неподвижным, чёрным зеркалом, отражавшим первые звёзды, и в этой неподвижности была какая-то назойливая, зловещая правильность. Как будто оно ждало. Ждало, когда они расслабятся, когда костёр догорит, а мокрый идиот у огня начнёт дремать. И тогда...
Гатари резко поднял голову, его ноздри расширились, втягивая воздух. Пахло водой, тиной, дымом, страхом человека... и ничем больше. Ничего необычного. Но его звериная интуиция, обострённая проклятием, кричала, что тишина - обманчива. Эта стоянка была ошибкой.
С глухим, предупреждающим ворчанием он поднялся, встряхнулся, отряхивая несуществующую пыль. Он сделал шаг от камня, не к лесу, а к костру, и остановился между человеком и озером. Его массивное тело теперь заслоняло спутнику вид на воду. Он снова улёгся, но уже иначе - не в позе отдыха, а в готовности к прыжку, голова направлена к той самой чёрной глади.
Пусть идиот дрожит в мокрых портках и смотрит в огонь. Его дело. А Гатари будет сторожить. Потому что его пленник, хоть глупый и непрактичный, был сейчас слишком ценен, чтобы позволить какому-то лесному болотцу забрать его тихой, мокрой лапой.
Дрожь пробирала Несс до костей. Мокрые портки липли к коже ледяной плёнкой, но она не шевелилась, лишь сильнее вжималась в себя, пытаясь поймать хоть крупицу тепла от костра. И странное дело - именно сейчас, когда она сидела неподвижно, а не бежала в полумраке за чёрной тенью по лесу, её голова наконец-то смогла работать. Не метаться в панике, не слепо фиксировать опасности, а думать. Словно холод сковал тело, но разморозил разум.
Она смотрела в потрескивающее пламя, и сквозь его танцующие языки перед её внутренним взором проплывали картины. Не отрывочные, как раньше, а связанные в чёткую, безжалостную последовательность. Она пыталась посмотреть "сбоку" на всё, что с ней случилось. Как будто это была не её жизнь, а какая-то дикая, страшная сказка.
Побег из деревни. Страх, надежда, предвкушение другой жизни. А потом... разбойники. Разбойник. Хатри.
Почему? - этот вопрос врезался в сознание острее лезвия. Почему они поменялись? Что это за магия? Она мысленно перебирала события, как старуха перебирает чётки, останавливаясь на каждой костяшке кошмара.
Хатри рассматривал какой-то кинжал, в сторонке, под деревом.
Он услышал, как она неуклюже крадётся в кустах, пытаясь обойти их лагерь. Настиг её мгновенно, заломил руки, прижал к стволу, поднёс к горлу холодное лезвие того самого кинжала. Вывел ее к кострищу.
"Нежно" провёл им по шее. Острая боль, тонкая струйка крови.
Затем демонстративно слизал её кровь с лезвия. Потом он... Потом все остальные...
Она зажмурилась, проглотив ком в горле. Это тело отозвалось на воспоминание спазмом, но не боли, а чужого, отвратительного возбуждения. Она чуть не задохнулась от ненависти и стыда. Какого?!
Итак. Кровь. Кинжал. Маг? Разбойники вокруг говорили о каком-то маге.
Эти три слова вдруг сплелись в голове в подозрительную цепь. Может кинжал был украден у мага? Ведь Хатри его рассматривал. Он был явно не простой. А потом... её кровь на лезвии. Которую он слизал.
Что, если это не было просто жестокостью? Что, если в этом был смысл? Какой-то чудовищный, извращённый ритуал? Разве в старых сказках не говорилось, что кровь - это сила, жизнь, связь? Что ею можно скреплять договоры, накладывать печать или менять судьбы? Мысль казалась бредовой. Но разве не бредовее, чем проснуться в теле того, кто тебя изнасиловал?
Она украдкой посмотрела на свою большую ладонь, на мозолистые пальцы, которые держали тот кинжал. Что он чувствовал в тот момент, когда металл коснулся её кожи? Просто азарт охотника? Или что-то ещё? Знал ли он, на что способна эта вещь? Или стал жертвой случайности так же, как и она?
И главное: если кинжал мага и её кровь - ключ к обмену... то что теперь? Где этот кинжал? Остался на той поляне где все началось? Может... Хатри, теперь уже в её теле, забрал его с собой?
Ее пронзила новая, унылая дрожь. Если это правда, то единственный шанс всё вернуть лежал там, в прошлом, в тех окрестностях, откуда её увезли на телеге. Или у Хатри, который вероятно, уже шел куда-то в её собственном обличье, с кинжалом в руках и воспоминании о её крови на губах.
Она оглянулась на чёрную массу, лежащую между ней и озером. Монстр сторожил. От чего? От неё? Или от чего-то в этой воде? Неважно. Он был здесь. Он был её реальностью. А её догадки о кинжале и магии - лишь призрачной надеждой, маячившей в тумане прошлого. Но теперь у неё была хоть какая-то нить. Пусть тонкая, пусть скользкая. Она знала, что искать. И это было больше, чем у неё было час назад. Чтобы ухватиться за эту нить, ей нужно было выжить. А чтобы выжить здесь и сейчас... ей нужно было это чудовище.
Одежда, сохнувшая у костра, стала чуть теплее, но всё ещё влажной на ощупь. Несс натянула рубаху, и едва уловимый, но всё же присутствовавший запах гнили и пота все же ударил в нос. Все равно, это лучше, чем было. Она надела штаны, затянула пояс, всунула ноги в грубые, пропахшие потом сапоги. Движения были механическими, пока её взгляд не зацепился за правый сапог. Какое-то уплотнение. Потайной карман у голенища?
Её сердце пропустило удар. Рука сама потянулась к потертой коже, нащупывая едва заметный шов. Пальцы скользнули по нему, наткнувшись на твёрдый, продолговатый предмет внутри. Несс замерла на миг, затем принялась лихорадочно искать "вход", поддевая прочную нитку ногтем.
Наконец, лоскут кожи отогнулся. На свету, отражая пламя костра, блеснул клинок.
Тот самый кинжал.
Несс издала тихий, сдавленный стон, в котором смешались ужас, торжество и полная безнадёжность. Открытие не принесло облегчения. Оно лишь загоняло её в угол собственных догадок. Причина всех её бед - вот она, холодная и острая, лежит у неё в руке. И это не делало ничего проще.
Сзади раздался тяжёлый шорох, скрип гравия под лапами. Тварь зашевелилась. Несс не обернулась, но кожей почувствовала на своей спине пристальный, давящий взгляд. Она заставила себя дышать ровнее. Прятать кинжал сейчас, суетясь, - верный способ вызвать подозрение. У разбойника есть кинжал - что в этом странного? Разумом она понимала это, но её тело, её нервы выли об обратном. Рука дрожала так, что клинок подрагивал, отбрасывая блики.
Она "расслабленно" повертела его в руках, будто просто проверяя баланс. Но это была пародия на спокойствие. Внутри её трясло. Не просто дрожь, а самый настоящий тремор. Я держу в руках то, что перевернуло мою жизнь. Возможно, я могу это исправить. Или сделать ещё хуже.
Мысль была настолько сильной, что она уже не могла её игнорировать. Нужно было проверить. Сейчас. Пока она не передумала от страха.
Она прикусила губу, перевернула кинжал и, стараясь не глядеть на свою (его) руку, провела остриём по внутренней стороне предплечья. Острая, чистая боль. На бледной коже выступила тонкая, алая полоска крови, обагрившая лезвие. Она пристально посмотрела на неё, потом на клинок. Связь. Кровь и сталь.
Потом она поднесла лезвие к губам и быстрым, нервным движением языка лизнула кровь с металла.
В этот самый момент тяжёлые шаги приблизились. Огромная чёрная тень упала на неё, перекрыв свет костра. Гатари стоял в двух шагах, его массивная голова была низко опущена. Его янтарные глаза видели всё: окровавленную ладонь, кинжал в руке, её бледное, искажённое странной решимостью лицо. Они видели, как она облизывает лезвие.
Они встретились взглядами именно в этот неловкий, необъяснимый, полный сумасшедшего напряжения момент. В воздухе повисло немое, ошеломлённое недоумение. Взгляд чудовища спрашивал: "Что за чертовщину ты сейчас творишь?" Её взгляд, полный отчаянной надежды и страха, молчал.
Они смотрели друг на друга. Несс замерла, ожидая... чего? Вспышки света? Голосов в голове? Любого знака, что магия работает, что что-то должно произойти.
Ничего не произошло.
Ни треска, ни свечения, ни головокружения. Только боль от пореза, металлический привкус своей же крови на языке и всепоглощающее, оглушительное чувство глупости и краха. Ничего. Ни малейшего изменения.
Тварь издала негромкий, хриплый звук - не рык, а скорее фырканье, полное самого настоящего, звериного недоумения. Будто он смотрел на самую бессмысленную вещь в своей жизни.
Несс опустила взгляд на кинжал, потом на свою окровавленную руку. Отчаяние накатило такой тяжёлой, ледяной волной, что она едва не выронила клинок. Значит, не в нем дело? Или не так? Или всё это - просто её больные фантазии, а обмен телами был случайным проклятием, у которого нет ключа?
Её плечи бессильно обвисли. Она сунула кинжал обратно в потайной карман, движения стали вялыми, лишёнными прежней нервной энергии. А тварь, так и не понявшая смысла этой странной пантомимы, ещё минуту постояла над ней, фыркнула ещё раз - на этот раз явно раздражённо - и тяжело развернулась, чтобы снова улечься на своё место, продолжая сторожить озеро.
Гатари пытался осмыслить увиденное. Смысла не было. Никакого. Ни охоты, ни угрозы, ни даже попытки покончить с собой - для этого нужно было резать глубже, всей кромкой - чтобы хотя бы задеть артерии. А это сейчас было чистое, немотивированное безумие. Его мысли, обычно сосредоточенные на выживании и планах, крутились вокруг одного факта: его возможный "спаситель", его единственная надежда и помеха, был не просто труслив и непрактичен. Он был, судя по всему, съехавшим с катушек. А это меняло всё. С психом нельзя договориться. Психа нельзя предсказать. Псих может в любой момент сунуть кинжал себе в горло или, что ещё хуже, попытаться сунуть его в него, Гатари, решив, что это часть какого-то нового, божественного откровения.
Он продолжил лежать. Разбойник вроде бы успокоился и мрачно уставился в костер. Может не все так плохо и это был какой-то ритуал? Спустя время мысли Гатари вернулись к той фразе. "Ты не простая зверюга". И ее подтверждение требовало действия. Любого. Даже самого идиотского.
Он украдкой взглянул на свою переднюю лапу. Огромную, увенчанную когтями, которыми он вспарывал животы и ломал хребты. Медленно, с внутренним напряжением, он попытался вытянуть один "палец", отделив его от остальных. Мышцы дрожали, сухожилия натянулись. Получилось нечто уродливое и неустойчивое - коготь торчал вбок, соседние цеплялись за землю. Он попытался провести им по грунту. Получилась не линия, а канавка, тут же размазанная соседними когтями. Он сильнее оттопырил палец - и резкая, непривычная судорога свела мышцы предплечья. Он сдавленно рыкнул от боли и раздражения. Движение, тысячу раз естественное для человека, было мучительно и недостижимо для зверя.
Мысль о том, чтобы сдаться, даже не приходила. Ясность, купленная дорогой ценой, таяла с каждым часом. Нужно было сейчас.
С глухим стоном он поднялся и, проигнорировав настороженный взгляд разбойника, прошёл к опушке. Его взгляд упал на сломанную ветку. Идея, грубая и примитивная, вспыхнула. Он схватил её зубами, ощущая горький вкус древесины, и потащил к костру.
Несс молча наблюдала, её собственные мысли были далеки, и в этих действиях она видела лишь очередную странность твари.
Гатари остановился перед ней. Затем, неловко изгибая мощную шею, зажал её конец в зубах и, водя головой, как гигантским неуклюжим пером, начал выводить каракули на земле.
Палка скребла, прыгала. Получилась кривая вертикальная черта - тело. Четыре косые, торчащие в стороны - руки-ноги. Голову - кружок - нарисовать оказалось невыполнимой задачей. Пасть не поворачивалась с нужной точностью. Получилось нечто вроде сплющенного овала с рваным краем.
Зверь отступил, тяжело дыша, и посмотрел на "разбойника". Тот смотрел на рисунок с тем же пустым, недоуменным выражением, которое сводило Гатари с ума. Ни страха, ни интереса, ни даже насмешки - просто тупое непонимание.
Ну же, - мысленно взмолился бывший наемник. - Догадайся! Хоть что-то!
Он ткнул концом палки в нарисованного человечка, затем провёл линию - стрелку - в сторону бандита. Яснее некуда: это - ты. Ты - человек.
Чёрные глаза скользнули с рисунка на зверя и обратно. В них не вспыхнуло озарение. Только та же тягучая, уставшая от всего пустота.
Идиот, - закипело внутри. - Хоть бы вопрос задал! "Это я?" "Это ты?" Я бы хоть головой кивнул! Тряхнул бы этой дурацкой башкой!
Но разбойник молчал, уставившись в пространство за рисунком, будто пытался вглядеться в подземную твердь.
Отчаяние перехлёстывало через край. Гатари снова наклонился, провёл от человечка ещё одну стрелку. На этот раз - к себе. К огромной, чёрной, покрытой шерстью груди.
И это - тоже человек. Это - я.
Он смотрел ей в глаза, вкладывая в этот взгляд всю оставшуюся в нем ясность, всю немую мольбу: Пойми. Умоляю, пойми.
Несс медленно моргнула. Её губы, бледные и тонкие в этом чужом лице, дрогнули. Она обвела взглядом рисунок, стрелку к себе, стрелку к нему. И наконец произнесла голосом, полным усталой апатии, в которой не было ни капли сарказма, лишь полная концентрация на своей беде:
- Мне... пересесть туда?
Тишина после этих слов была оглушительнее любого рёва. Гатари просто замер, палка выпала из его расслабленной пасти. Великие Цари. Ну. И. ТУПИЦА.
Волна такого бессильного, всепоглощающего уныния накрыла его с головой, что он на мгновение забыл и про озеро, и про проклятие, и про всё на свете. Перед ним сидел не просто странный или трусливый человек. Сидел законченный, беспросветный, неисправимый идиот. С таким можно было только одно - связаться, чтобы не мешал, и волочь за собой как заначку на черный день.
А где-то глубоко, в грудной клетке, уже начинала потихоньку разгораться знакомая, тёмная теплота. Звериная ярость. Она фонила, как далёкий, но неумолимый гул. Она напоминала: лекарство кончается. Скоро разум снова начнёт уплывать. И тогда этот тупо смотрящий идиот станет не инвестицией, а просто куском мяса. Соблазнительным, раздражающим своим безумием куском мяса.
Может, просто съесть его прямо сейчас? - пронеслась в голове унылая, простая мысль. Избавиться от источника бесконечного раздражения, утолить нарастающий голод, который уже начинал шевелиться внизу живота. Решение обретало зловещую, примитивную логику.
Но тут же, следом, пришло другое видение, холодное и беспощадно логичное. Если он это сделает, он навсегда останется этим. Он будет слоняться по лесу, потом, рано или поздно, выйдет к поселениям. И начнётся: паника, крики, попытки его убить. Когда голод и ярость станут невыносимыми, он начнет жрать людей. Будет кошмарить окрестности, пока за его голову не объявят награду. И тогда появится кто-то вроде него самого. Хладнокровный, профессиональный ублюдок с целым арсеналом против нечисти и заговоренными болтами. И он, Гатари, умрёт в лесу или на окраине деревни, так и оставшись чудовищем в глазах всех и в своих собственных. Никакого спасения. Никакого возвращения. Только путь в никуда, измеряемый в трупах и днях безумия.
Нет. Съесть - значит капитулировать. Значит согласиться с проклятием.
С глухим, утробным стоном, больше похожим на звук ломающегося дерева, Гатари повалился на бок, отгородившись от "разбойника" массивным плечом. Он уставился в темноту леса, но уже не видел её. Он видел лишь тупик. С одной стороны - сумасшедший, с которым невозможно договориться. С другой - перспектива вечного звериного бытия, ведущего к неминуемой гибели. А посередине - он, бывший наёмник, пытающийся нарисовать палкой человечка, чтобы доказать своё жалкое подобие разума существу, которое, похоже, и само его лишилось.
Ярость отступила, сменившись тяжёлым, давящим унынием. Он проиграл этот раунд. Не силе, а полному, абсолютному непониманию. И что делать дальше - он не знал. Абсолютно.
***
Мысли пришли к Несс запоздало. Медленно, сквозь густой тупой шок от провала с кинжалом, пробивалось новое, ошеломляющее осознание.
Это... существо... Этот... зверь... Рисовал?
Она медленно перевела взгляд с брошенной палки на землю рядом с костром. Там, в грязи, зияли неуклюжие царапины. Палочки. Кривоватые, корявые, но... рука, нога, ещё одна... и этот сплющенный овал вместо головы. А потом - стрелка. От этого каракульного человечка к ней.
Ты - человек.
Он только что рисовал. Он пытался объяснить. Очевидно же! Как она могла не понять сразу? Она была так поглощена собственным крахом, что проигнорировала кричащий, выцарапанный на земле факт. А потом вторая стрелка... от человечка к нему самому, там где он стоял.
И я... тоже человек?
Чёрт возьми. Да это же было кристально ясно! А она что выдала? "Мне пересесть?" Дура деревенская!