Намегош, безымянный портовый поселок.
Первые годы были самыми жестокими. Периодически, раз в несколько месяцев, приходили корабли. Не такие, как их первый - полуразвалившиеся контрабандистские баркасы, выгружавшие на тот же самый гнилой причал новых бледных, испуганных призраков с далекого юго-востока. Антариил, к тому времени уже худо-бедно устроившийся, встречал их. Он видел в их глазах тот же ужас, ту же надежду, что горели когда-то в его собственных. И он, скрипя сердцем, повторял им пять слов: син, хас, масар, кес, бусок. Он указывал им дорогу к тем же самым конюшням, где они с Сеймарилем провели первые леденящие душу дни. Но теперь там уже жили другие.
Немногие из новоприбывших оставались в этом мерзком портовом поселке, у которого даже не было настоящего имени. Места этого не было на картах. Это было нечто вроде язвы на теле Намегоша, куда даже гниль не добиралась. Многие, ещё храня остатки иллюзий, почти сразу расходились - кто пешком, кто нанявшись на телегу, - вглубь страны, "искать лучшую долю". Антариил слышал обрывки слухов о тех, кто ушёл. Одни пропадали без вести. Других находили в канавах с перерезанным горлом. Некоторые оседали в других городах, но становились ещё более обозлёнными и опустошёнными, передавая слухи о запертых городских воротах, о плевках в спину, о работе за миску бурды и побоях.
Часть просто... сдавалась. Сидела в углу "конюшен" или в наспех сколоченных лачугах на окраине, уставившись в стену, пока их не уносила какая-нибудь человеческая хворь, к которой у эльфов не было иммунитета - жёлтая лихорадка, кровавый понос, гниющая горячка. Они умирали тихо, без пафоса, и их хоронили в безымянных могилах за посёлком. Кого-то убивали. Иногда по пьяни, иногда за кражу куска хлеба, иногда просто потому, что "эльф посмотрел не так". Власти - если таковые в Намегоше были - закрывали на это глаза. Не нашего ума дело.
Первые пять лет были временем нечеловеческого напряжения и мрачного, циничного триумфа. Мозг Антариила, созданный для управления торговыми потоками империи, оказался страшным оружием в мире одной рыбной лавчонки. Он увидел неэффективность, расточительность, глупость. Он ввёл учёт прихода и расхода не на клочках бумаги, а в аккуратной тетради, которую сшил сам. Он вычислил сезоны, когда рыбаки из-за штормов сидели без дела, и уговорил Ростина скупать у них улов заранее, по низкой цене, создавая запас. Когда же шторма приходили, и рыба в городе дорожала втрое, колобок на ножках продавал свой запас с наценкой, о которой раньше не смел и мечтать.
Бывший чиновник нашёл перекупщика в соседнем регионе, где любили особую, мелкую рыбку, которую здесь считали сорной. Наладил поставки. Он предложил солить и вялить часть улова на зиму, что раньше здесь делали кое-как, и продавать уже готовый продукт - дороже.
Рыбная лавчонка Ростина перестала быть убыточным дырявым корытом. Она стала приносить деньги. Потом - хорошие деньги. Бывший смотритель причала перестал быть просто краснолицым, воняющим потом и дешёвым зерновым брагой шариком. Он стал шариком, воняющим потом, дорогим (по меркам посёлка) одеколоном и жареным мясом. Он отгрохал себе домишко побольше. Купил второй, а потом и третий кораблик для закупок рыбы прямо в море.
Антариил наблюдал за этим, сидя в своей каморке за лавкой, заполняя столбцы цифр. В его душе зрело нечто опасное - не благодарность, а право. Право на долю. Хоть он и был наёмным работником, но по праву считал себя архитектором этого благополучия. Он спас Ростина от нищеты и превратил его в местного царька. И заслуживал соответствующего вознаграждения. Не просто еду и кров. А процент. Капитал. Возможность начать что-то своё, вырвать Сеймариля из этой вонючей трясины.
Когда счета за третий год показали рекордную прибыль, а Ростин похаживал в новой, хоть и безвкусной, куртке, похваляясь перед другими торговцами, Антариил решился. Он тщательно подготовился. Составил отчёт, где наглядно показал рост оборота и чистой прибыли до и после его "советов". Подсчитал скромный, по его мнению, процент, который бы составил для него не сумму на жизнь, а стартовый капитал. Он пришел домой прямо к Ростину, (естественно заранее договорившись о встрече) и нашел его на подобии террасы, где тот пересчитывал медяки.
- Господин Ростин, - начал Антариил, кладя перед ним аккуратно исписанные листы. - Три года наши совместные усилия приносят стабильный рост. Оборот вырос в пять раз, чистая прибыль - в семь. Я полагаю, настало время пересмотреть условия моего участия. Я прошу не милостыни, а доли. Десять процентов от чистой прибыли. Это позволит мне...
Ростин поднял голову. В его заплывших глазах не было ни злости, ни даже особого удивления. Было... отвлечённое раздражение, как на шум за окном. Он посмотрел на цифры, потом на Антариила, и медленно почесал щетинистый подбородок.
- Десять процентов... - протянул он, и в голосе его слышалось не раздумье, а скорее насмешка. - Цифирь, она, конешно, вещь упрямая, Антарий. Ты у меня молодец, спору нет. Без тебя я бы так и торчал на причале, сопли по бороде растирая. - Он замолчал, снова посмотрел на бумаги. - Но доля... Это сильно. Это как отрубить себе палец, сам понимаешь. Я кормлю тебя, крыша у тебя, твой пацан при деле... Зачем тебе лишние хлопоты с деньгами?
- Капитал для новых идей, - настаивал Антариил, чувствуя, как почва уходит из-под ног. - Мы можем расширяться, открывать...
- Ладно, ладно, - Ростин отмахнулся грубой ладонью, отодвигая бумаги. - Не мозоль мне тут глаза своими планами. Я подумаю. - Он произнёс это с такой необязательной, бытовой интонацией, словно обещал подумать, не чинить ли забор. - Ты иди. Я посмотрю, как дела в конце месяца сложатся. Может, и найдётся для тебя парочка лишних серебряников в награду.
Это была не победа и не поражение. Это было вежливое спускание с лестницы. "Подумаю" в устах Ростина звучало как вежливое "нет". Но Антариил, всё ещё цеплявшийся за призраки цивилизованных переговоров, позволил себе маленькую, глупую надежду. Может, всё же поймёт? Может, оценит?
Эльф поклонился, забрал свои бумаги и вышел. День был серый, накрапывал дождь. Он поспешил по грязным улицам к лавке, обдумывая аргументы на случай, если Ростин всё же "подумает" и захочет поторговаться.
Он ушёл в подсобку, где его ждал Сеймариль, и весь вечер просидел молча, глядя в одну точку. Поздно, когда уже стемнело, он вышел подышать - не смог сидеть в четырёх стенах с этой горечью.
На него вышли в тёмном переулке, в двух шагах от лавки. Никто не кричал. Просто из тени возникли две массивные фигуры - Волька и Гриммо. Они молча взяли его под руки, затащили в глухой угол за соседним сараем. Антариил даже не успел вскрикнуть.
Избиение было немым, методичным и профессиональным. Они били не в ярости, а с холодной, рабочий эффективностью, как мясники разделывают тушу. Кулаками в живот, чтобы не оставить синяков на лице. Сапогами по рёбрам и ногам. Гриммо, поджарый, бил по почкам, вызывая мучительную, глубокую боль. Антариил хрипел, захлёбываясь собственной кровью, теряя сознание от шока и боли, но они знали меру - не до смерти.
Никто не пришёл на помощь. Ни один из эльфов, ютившихся в конюшнях, не осмелился высунуть нос. Ни один из людей - они знали, чьи это сыновья, и не хотели проблем. Он был один. Чужой.
Когда они закончили, его просто бросили в грязь. Он пролежал там неизвестно сколько, пока до него не добрался, осторожно, как зверёк, Сеймариль. Мальчик, услышав шум и догадавшись, пополз на поиски. Он не заплакал. Он стиснул зубы так, что челюсти свело, и, собрав все силы своего ещё неокрепшего тела, потащил отца обратно в каморку.
Три дня Антариил метался в жару. Сеймариль выхаживал его с тихой, сосредоточенной яростью. Он воровал, выменивал, выпрашивал. Он был тенью, защитником, единственной связью отца с миром.
На четвёртый день, когда Антариил пришёл в себя и мог уже сидеть, пришёл Ростин. Он стоял в дверях, заткнув проход, и смотрел на Антариила с притворной озабоченностью.
- Дети... дураки, - произнёс он сокрушённо, но без тени настоящего раскаяния в голосе. - Подслушали, вишь, наш с тобой разговор. Решили, что ты меня обманывать вздумал. Обормоты. Не умеют в тонкостях разбираться. - Он вздохнул, тяжело, как бывает, когда вынужден убирать за кем-то беспорядок. - Я их отругал, небось. Вот, на лечение. Выздоравливай. Работа ждёт. Без тебя лавка как без рук.
Он посмотрел на Антариила своими свиными глазками. Взгляд был пустым. Это не были извинения. Это был ритуал. Объяснение, которое все должны были принять за чистую монету, зная, что это ложь. "Подслушали". Как будто Волька и Гришка когда-либо что-то "подслушивали", кроме цен на выпивку. Все всё прекрасно понимали. И Ростин знал, что понимают.
Он развернулся и вышел, оставив после себя запах одеколона и ледяной, беспощадной правды: он был хозяином. Они - собственностью. И собственность не имеет права голоса. И уж тем более - на долю.
***
Десятый год в Намегоше начался так же, как и предыдущие девять - с сезона штормов, когда ветер с моря выл в щелях, словно желая вымести из каменных нор всю накопившуюся горечь. Но для Антариила в этом году был иной отсчет. Тихий, внутренний, отмерянный не месяцами, а десятилетиями.
Приближался День Памяти.
В Отхароне он приходился на равноденствие. Эльфы уходили в свои сады, садились у пруда или под сенью своего родового древа, брали в руки вещь ушедшего - заколку, пергамент с любимым стихом, камень с отполированным временем углом - и отпускали в себя поток воспоминаний. От рассвета до заката. Без пищи, без слов. Просто присутствие. Разговор души с тенью, который был не столько скорбью, сколько бережным перебиранием нитей, сплетающих жизнь в единый гобелен. Это была не обязанность, а необходимость. Как дыхание.
У Антариила не было его любимого сада при усадьбе. Не было даже укромного угла в их вонючей каморке, куда не долетали бы крики торговцев, ругань с улицы и вечный стук капель по жестяной крыше. Не было вещи Делирис. Он оставил всё - её вышитые платки, флакон с её любимым ароматом горной фиалки, миниатюру, где она улыбалась, - в их доме в белом городе. Бежать нужно было быстро, налегке, без лишних следов. Он думал, что это на год, от силы на два. Что они вернутся. Он думал, что память живёт в сердце, а не в предметах.
Теперь он знал, что был глупцом. Память, лишённая якоря, расплывается, как чернила на мокром пергаменте. За деся лет грязь, запах рыбы, постоянная настороженность стёрли чёткие линии её лица. Остались обрывки: звук смеха из соседней комнаты, ощущение её руки в своей, цвет платья на одном из бесчисленных приёмов... но сложить это в живой, дышащий образ становилось всё труднее. Он боялся, что к следующему десятилетию забудет совсем. Ритуал был не данью - попыткой отчаяно выцарапать её из небытия, пока ещё что-то помнилось.
Но где провести его? Лавка работала с рассвета. Ростин, даже ценящий теперь Антариила, никогда не понял бы просьбы о целом дне "ничегонеделания". Люди поминали иначе - шумно, с вином, с объятиями и слезами, выплёскивая горе наружу, чтобы оно не разъедало изнутри. Эльфу же требовалась тишина. Абсолютная.
За неделю до дня он сказал Сеймарилю, глядя не на него, а на ведомость поставок:
- В день осеннего равноденствия я не буду работать. Всё будет на тебе.
Сеймариль, чинивший сеть в углу, лишь кивнул. Он не спросил "почему". Он знал календарь. Значит, знал. В его молчании не было ни участия, ни раздражения. Была констатация факта: будет дополнительная нагрузка. Справится.
Накануне Антариил провёл в лавке дольше обычного, проверив каждую бочку, каждую запись, заготовив товара на день вперёд, словно готовился не к дню памяти, а к долгому путешествию. Он чувствовал на себе взгляд сына - тяжёлый, непроницаемый.
Когда рассвет равноденствия размыл серые ночные тени за слюдяным окошком, Антариил не встал к прилавку. Он лежал, глядя в потолок, вслушиваясь в привычные утренние звуки: стук засова, шаги Сеймариля, его ровное, уже не детское дыхание, когда тот принимался растапливать печь. Эти звуки были частью его мира, но сегодня они резали, как нож. Они были не из того мира, где жила Делирис.
Он встал, когда Сеймариль уже вышел в торговый зал. Помедлил посреди каморки, оглядев её безнадёжным взглядом. Где? Где в этой конуре, пропитанной запахом соли, рыбы и вечного подвала, найти место для её памяти?
Его взгляд упал на занавеску. На то самое рваное покрывало, когда-то купленное за пуговицу с камзола, чтобы дать мальчику иллюзию уединения. Теперь Сеймариль спал там редко, часто засыпая прямо на ящиках в подсобке или уходя куда-то на всю ночь. Закуток стоял пустой.
Антариил подошёл, отодвинул грубую ткань. За ней была узкая щель между койкой и стеной, на которой висела старая, вылинявшая рубаха сына. Воздух здесь был таким же спёртым.
Он сел на край жёсткой койки. Потом, с движением, полным отчаянной решимости, сдёрнул с собственной постели единственное шерстяное одеяло - тонкое, давно потерявшее мягкость. Он накинул его себе на голову и плечи, как капюшон, пытаясь отгородиться не только от света, но и от звуков. Стало тише. Глухой стук, приглушённые голоса из лавки доносились будто из-за толстой стены. Стало душно и пахло пылью. Но это было его святилище. Убогое, жалкое, пахнущее бедностью и отчаянием.
Здесь не было ни одной вещи Делирис. Антариил закрыл глаза, сжав пустые ладони. Он искал в памяти якорь, точку опоры. И нашёл... не образ, а ощущение. Ощущение тишины в их библиотеке в родовом поместье недалеко от Арисхаля, в Отхароне. Он мог воссоздать её здесь, в этой темноте под одеялом. Тишину, нарушаемую только шелестом её платья, когда она проходила мимо, чтобы взять книгу.
Он начал с малого. С цвета. Какого цвета были её глаза? Ярко-голубые, как чистое летнее небо? Он сосредоточился, выцарапывая из небытия этот оттенок. Потом - голос. Обычный, ничем не примечательный голос эльфийки, но такой мелодичный во время пения. Он ловил обрывки фраз, обронённые когда-то: о погоде, о стихах, о глупости какого-то придворного...
Из-за одеяла доносился звонок двери. Голос Сеймариля, ровный, безэмоциональный: "Добро пожаловать. Что желаете?" Шаги. Звяканье монет. Антариил вздрогнул, образ рассеялся. Он стиснул челюсти, пытаясь вернуться в свою темноту, в свою тишину. Он снова собрал осколки. Её рука на его руке. Холодное кольцо с фамильной печаткой...
"- Эй, дивар, ну! Где твой папаша? Похмеляется с утра?" - грубый хохот за дверью, отделявшей подсобку от основного помещения лавки. Эльфы не пили. По крайней мере те, что работали в рыбной лавке.
Антариил сжался под одеялом. Это не здесь. Это не с ним. Он пытался заглушить внешний мир внутренним, но тот был настойчивее. Он вползал в щели, просачивался сквозь шерсть. Вдруг вспомнилось, как Делирис однажды сказала, что тишина - это не отсутствие звука, а полнота иного порядка. Здесь, в этой яме, иного порядка не было. Была лишь попытка выстроить хрупкую стену из воспоминаний против реальности, которая непрестанно долбилась в неё кулаками и похабными шутками.
Он продержался так несколько часов. Вспоминая, теряя, снова собирая по крупицам. Это не было умиротворяющим потоком. Это была каторжная работа, битва за каждый ускользающий образ. И с каждым часом он чувствовал не облегчение, а нарастающую ярость. Ярость на этот мир, который отнял у него не только дом и положение, но и право правильно, по-своему, оплакивать любимую. Который заставил его прятаться под одеялом в углу сына, как преступника, крадущего крохи своего прошлого.
В какой-то момент, когда снаружи раздался особенно громкий спор о цене на камбалу, а образ улыбки Делирис снова распался, по щеке Антариила скатилась слеза. Не от скорби по ней - от безнадёжности всего этого действа. Он совершал ритуал, но священное пространство было осквернено ещё до начала. Сам факт, что он сидит здесь, в этой вонючей норе, под одеялом, был насмешкой над всем, во что он когда-то верил, над самой памятью о ней.
Дверь распахнулась. Резкий, режущий свет из окна лавки ворвался в убогое укрытие, нарушая хрупкую темноту, которую Антариил с таким трудом выстроил внутри себя. Он не открыл глаз. Перед веками все еще стоял призрачный образ: неясные черты, тень улыбки, которую он пытался удержать.
- Полдень, - прозвучал голос Сеймариля. Сухой, лишенный интонации отчет. - Ты не ел.
Антариил почувствовал, как пространство вокруг него сжалось, наполнилось не памятью, а присутствием сына. Грубым, земным, нынешним. Он услышал, как на табуретку у кровати ставят деревянную миску и кружку. Звук был оглушительным в его тишине.
Внутри него что-то оборвалось. Процесс, мучительный и тонкий, как собирание рассыпанной ртути, был разрушен. Не криком, не вопросом - самим фактом этого вторжения. Гнев, острый и мгновенный, вспыхнул в груди, горячее печали.
Не открывая глаз, он поднял руку. Не для того, чтобы принять еду. Сперва - резкий, отрывистый жест: Молчи. Выставленная ладонь, будто он физически отталкивал звуковую волну. Потом, не опуская руки, он сделал короткое, раздраженное движение кистью в сторону двери: Уйди.
Он не видел лица сына, но ощутил, как воздух в закутке застыл, стал тяжелым и колючим. Услышал короткий, резкий вдох. Сеймариль не ушел. Он замер, и его молчание было громче любого крика.
Антариил, наконец, приоткрыл глаза. Сеймариль стоял, сжимая губы так, что они побелели. В его взгляде, холодном, как лед в жестяном поддоне, не было ни понимания, ни сочувствия. Была лишь сдержанная, презрительная ярость. И... что-то еще. Что-то вроде торжества. Горького, чудовищного подтверждения.
Всего неделю назад Антариил попытался. С трудом, сбивчиво, подбирая слова на отхаронском, перемежая его с этим чужим языком, в котором не было понятий для священного, он объяснил. О Делирис. О Дне Памяти. О том, что хотел бы, чтобы сын провел этот день с ним. Вспоминал. Чтил.
Сеймариль слушал, колупаясь в очередной рыбине. Его лицо оставалось каменным. Когда отец закончил, в лавке повисла тягостная пауза.
- Я ее не помню, - сказал Сеймариль наконец, не глядя на отца. - Вообще. Ни лица, ни голоса. Так о чем мне вспоминать? Кого чтить?
Его голос был плоским, как доска прилавка и констатировал пустоту, которую Антариил с ужасом ощутил как собственную неудачу, как проклятие этого места.
- Это не только о памяти, сын, - пытался втолковать Антариил, и в его голосе зазвучали отголоски прежнего, наставнического тона. - Это о... связи. О том, кто мы. Эльфы. Наша культура, наши традиции - это то, что отличает нас от этой... - он запнулся, не решаясь назвать все своими словами, - от этой суеты. Это то, что мы должны пронести через все.
Сеймариль наконец оторвался от рыбины. В тех глазах, которые Антариил когда-то учил различать оттенки цифр и смыслы законов, теперь жил совсем иной, безжалостный расчет.
- Традиции, - повторил Сеймариль медленно, как пробуя слово на вкус и находя его горьким. - Как та традиция, когда ты просил у Ростина долю? Назвал это "справедливым партнерством", как в Торговой палате?
Услышав этот ответ, Антариил, потрясенный, подумал: "Это что, пагубное влияние Намегоша? Эта грязь, эти люди, эта вечная борьба за медяк вытравили в нем все эльфийское? Он должен чтить! Должен помнить род, предков, мать!"
Но почти сразу же, сквозь пелену возмущения, пробился холодный, неумолимый луч прагматизма. Тот самый, которым он сам же и вооружил сына. Сеймариль был прав. Не в том, что традиции не важны. А в том, что их цена здесь, сегодня, была неподъемной. Ростин, этот упитанный паук в центре своей паутины, каждый день проходил мимо лавки или присылал кого-нибудь из своих тупоголовых племянников или другое отребье - "проверить, как дела". Проверить, не воруют ли его дивары, не простаивает ли его собственность. Если лавка будет закрыта целый день - вопросы будут неудобные. Гнев будет мгновенным. А гнев Ростина означал не выговор, а реальную угрозу того, что они окажутся на промерзлой мостовой без крыши, работы и жалких грошей, которые хоть как-то держали их на плаву. Или просто избитыми до полусмерти.
Закрыться было нельзя. Значит, работать за двоих придется Сеймарилю.
И вот сейчас, в этот самый полдень Дня Памяти, это теоретическое "придется" обрушилось на Сеймариля всей тяжестью вонючей реальности.
Сын стоял также, игнорируя недвусмысленный жест своего родителя.
- Отец.
Голос был не громким, но натянутым, как струна перед разрывом. Антариил, погруженный в борьбу с ускользающими тенями, даже не пошевельнулся.
- Отец, - повторил Сеймариль, и в его тоне уже не было ничего, кроме ледяного, сдерживаемого бешенства. - Твой ритуал. Он абсолютно бесполезен.
Антариил тяжело повернул голову. Он видел сына как сквозь туман: силуэт в проеме, сжатые кулаки, лицо, искаженное не болью, а презрительным, невыносимым раздражением.
- Они сегодня сорвались с цепи, - продолжал Сеймариль, не давая отцу вставить слово. Его речь была отрывистой, рубленой, как удары топора. - Каждый второй - с претензией. Каждый третий - пьян в стельку с утра. Мвала опять орет про скидку, тот твой новый поставщик пытался всучить тухлую треску как свежую, а какой-то ублюдок с рынка вообще предложил "по-соседски" забрать товар в долг до зарплаты. Все на одного меня. А ты... - он сделал паузу, и в этой паузе звучало что-то опаснее любой ругани, - ты сидишь здесь. В темноте. Предаешься сладострастным воспоминаниям о белых башнях и садах, которых больше нет.
Он выплюнул последние слова, как отраву. Для него память была не священным долгом, а слабостью. Бесполезной роскошью.
- Вместо того чтобы прятаться и ныть о прошлом, - голос Сеймариля стал резким, как щелчок кнута, - ты мог бы выйти и помочь. Хотя бы принять оплату или отвязаться от пьяницы. Но нет. Твои "традиции" дороже. Дороже лавки. Дороже того, что мы хоть как-то едим. Дороже моего горла, которое уже село от крика на этих тварей.
Глаза цвета ледяной пропасти сверлили отца, сидящего в тряпье, как бесполезный, сломанный идол. Антариил смотрел на него, и все его тщательно собираемые воспоминания, все возвышенные мысли о связи поколений и долге памяти, рассыпались в прах перед этой простой, грубой, неоспоримой правдой: пока он тут "чтил", его сын уже выставил ему счет не за потерянную культуру, а за самые, что ни на есть реальные вещи: за сорванное горло, за потраченные нервы, за каждый презрительный взгляд, который ему пришлось принять сегодня вместо отца.
Волна поднялась из самой глубины, из того места, где годы унижений копились, смешиваясь с солью и рыбьей слизью. Не праведный гнев благородного эльфа, а скорее горькая, удушающая ярость загнанного зверя, которого тронули в последнем, жалком убежище.
- Считай, что это твой новый урок самостоятельности, - ни капли теплоты или наставничества. Голос звучал так, как никогда прежде. Как приказ, брошенный чиновником своему подручному. - Теперь выйди вон.
Он отвернулся, не увидев, как в тех ледяных глазах вспыхнуло что-то - не обида, а какое-то холодное изумление, а затем и новая, еще более твердая стена презрения. Услышал лишь резкий, отрывистый выдох, шарканье шагов и гулкий удар, с которым занавеска упала на место, а дверь в подсобку захлопнулась, на секунду встряхнув полусгнившие полки с их небогатым скарбом.
Тишина, которая воцарилась, потеряла даже тот хлипкий налет священности, который Антариил выцарапал у своих собственных воспоминаний с трудом. Он снова закрыл глаза, пытаясь вцепиться в расплывающийся образ Делирис. Но теперь вместо нее на ум приходили другие лица. Лицо контрабандиста Ратвиила - хищное, усталое, с вечной усмешкой в уголке рта, принимавшего их золото. Лица старых друзей из Отхарона, предупреждающих его о копавшей Клине. И лицо Ростина - жирное, самодовольное, с маленькими, свиными глазками, которые видели в нем не советника, не эльфа, а полезную, смирную скотину.
Он пытался оттолкнуть эти призраки, эти свидетельства его падения. Они цеплялись, как пиявки, высасывая покой, необходимый для ритуала. Он боролся. Дышал медленно, через силу, как учили мастера медитации, стискивал пустые ладони, пока не почувствовал боль в суставах.
В итоге, ценой невероятного усилия, он смог отодвинуть грязь настоящего. В глубине, слабо, но отчетливо, проступило её лицо. Не идеализированное, не иконописное, а живое - с легкой сеткой морщинок у глаз от смеха, с той самой непослушной прядью, вечно выбивавшейся из строгой прически. Он ухватился за этот образ, как утопающий за соломинку. Воспоминания потекли свободнее. Не "сладострастные", как язвительно сказал сын, а простые, теплые, живые. Как она дразнила его за излишнюю серьезность. Как тихо напевала, работая в саду. Её молчаливая поддержка, когда он проигрывал свои экономические баталии. Он отдался этому потоку полностью. До заката.
Когда последний багровый отсвет погас за слюдяным окошком, а в лавке воцарилась густая, привычная темнота, Антариил наконец поднялся. Суставы ныли, спина затекла. Но внутри было пусто и... чисто. Как после долгого поста. Он вышел в торговый зал.
Воздух пах рыбой, дезинфектантом из уксуса и усталостью. В полумраке маячила фигура Сеймариля. Из четырех ламп горела лишь одна. Он механически, с какой-то яростной точностью, мыл пол. Спина его была напряжена, каждое движение отдавалось резким шорохом. Он не обернулся, не подал виду, что слышит отца.
Антариил остановился посреди зала. Тишина между ними была густой, как смола.
- Сеймариль, - голос был тихим, но звучал ровно, с новой, неожиданной твердостью.
Сын не ответил. Только движение тряпки замедлилось на секунду.
- Я не знаю, кто ты, - продолжал Антариил. Он говорил не на языке цифр, лавки, или этого города. Он говорил на том забытом языке, на котором когда-то произносил клятвы и слушал стихи. - Я не знаю, что из тебя выросло здесь, в этой... соли и гнили.
Сеймариль замер. Он все еще не оборачивался, но его спина стала подобна натянутой тетиве.
- Но я знаю, кто я, - голос отца окреп, в нем зазвучали дремавшие долгие годы обертоны, - Я - эльф. И у меня есть честь. Есть идентичность, за которой следуют традиции. Нормы. Принципы. Ты можешь называть это глупостью. Слабостью. "Сладострастными воспоминаниями". - Он произнес последние слова с ледяным, почти неэльфийским сарказмом. - Ты можешь считать, что все это умерло, как мой мох на том корабле.
Юноша отложил тряпку и медленно повернулся. В полутьме его лицо было бледным пятном, глаза - двумя темными провалами, в которых ничего не читалось.
- Но это - мое, - заключил Антариил, и его слова упали в тишину, как камни. Не просьба, не оправдание. Констатация. - Это последнее, что у меня осталось от того, кем я был. И не пытайся у меня это отобрать. Даже если весь мир, включая тебя, считает это ненужным хламом. Не смей.
Ему не нужен был ответ. Он сказал то, что должен был сказать, но не для того, чтобы переубедить. Чтобы обозначить границу. Ту самую границу, которую он когда-то пытался стереть ради выживания, а теперь, в отчаянии, снова прочертил - неровную, дрожащую, но свою.
Он вернулся в подсобку, оставляя сына одного в темноте, с его тряпкой, его яростью и этим новым, непреодолимым барьером между ними, который был выстроен не из слов о долге или традициях, а из простого, жёсткого заявления: Я есть. И это - часть меня. Не тронь.
Вечер после закрытия лавки был не временем отдыха, а переходом в иную, не менее важную смену. Сеймариль выскользнул, когда логичная точка рабочего дня (его рабочего дня!) казалось была поставлена. В узелке за спиной болталась пара плотно завернутых пищух - не самая ценная рыба, но соленая, сытная, своя. "Общак". Плата за вход, за тепло, за право несколько часов не быть диваром, остроухим утопленником или сыном Антариила.
Путь на холм занимал полчаса быстрым шагом. Поселок оставался позади, превращаясь в кучку уродливых темных пятен у черной воды. Сарай стоял на отшибе, у подножия скалистого выступа, полуразрушенный, с проваленной в одном углу крышей, он когда-то служил пристанищем для пастухов. Теперь пастухов не было. Были они.
Сеймариль толкнул скрипучую дверь. Внутри пахло засохшим овечьим пометом, сырой землей и дымком. В центре, на груде старых, истлевших мешков, горел жалкий костерок из хвороста и щепок, отбрасывая прыгающие тени на стены, испещренные грубыми, давно забытыми надписями. Трое фигур сидели вокруг огня, их бледные лица, освещенные снизу, казались масками из какого-то дикого, нечеловеческого ритуала.
- Поздновато ты, - бросил Авииль, не глядя. Он ковырял палкой в углях. Его руки, как и у Сеймариля, были в мелких шрамах и ссадинах, но от картофельной ботвы, вечных заноз и ведер с помоями, а не от рыбы.
- Лавка, - односложно отрезал Сеймариль, швырнув узелок с рыбой в круг света. Узел развязался, обнажив серебристые бока.
Авииль тут же оживился. Его лицо, обычно сонное и вечно недовольное, озарила редкая, почти детская ухмылка.
- О, пищуха! А не та мелочь, что в прошлый раз была. Спасибо, Сейм. - Он тут же потянулся, чтобы развернуть одну, проверить на соленость языком. Для них это был деликатес. Не украденный, не выпрошенный - свой. Пусть и добытый через отцовскую каторгу.
Второй, Нианель, лишь кивнул в сторону Сеймариля. Он был старше, молчаливее, и постоянно что-то чинил, вот как сейчас - то ли сеть, то ли ремень - его длинные пальцы двигались без суеты. Про него знали мало: что раньше он был подмастерьем у каменщика, пока того не убили в пьяной драке, а Нианеля выгнали, обвинив в воровстве. С тех пор он перебивался случайными подработками и молчал. Чаще всего, нетрудно было догадаться, - подбирал всякий хлам и чинил его, потом перепродавал. Его присутствие было тяжелым, но надежным, как камень.
Еще один, Тарииль, сидел, обхватив колени, и смотрел в огонь пустыми глазами. Один из лучших поставщиков рыбы для их лавки. В рыбаки подался не от любви к морю, а потому что это была единственная работа, где можно было не разговаривать. Когда садились на корабль - тот самый, последний, отчаянный рейс из Отхарона - налетела Клина, или кто-то из этой степи. Тарииль рассказывал это один раз, монотонно, словно зачитывал чужие похоронные записи. Родителей убили прямо на трапе. Мать упала за борт, отец остался лежать, и корабль отошел, оставляя кровавый след на воде. Тарииля, тогда еще мальчишку, затолкали в трюм. Он слышал крики. Больше он о них никогда не говорил.
- Интариаль опять писала, - сказал Авииль, уже обсасывая хребет селедки. - Из столицы.
- И? - буркнул Сеймариль, протягивая руки к огню. Вечерний холод уже пробирал под грубую одежду.
- И ничего. Гниет там по-другому. Пишет, что в "благопристойном районе" им выделили каморку размером с наш сарай, только без дыр в крыше. Отец подметает улицы, мать шьет что-то для лавок. А ее... выдали замуж. За какого-то эльфа-писца, вдвое старше. Говорит, не бьет пока, и слава Вадашу.
Они помолчали. Интариаль была их ровесницей. Её родители, мелкие торговцы, дольше всех цеплялись за иллюзию, что в столице Намегоша есть законы и порядок. Собрали последнее, увезли дочь "из этого дерьма". Глупцы. Но... у них хотя бы хватило ресурсов попытаться. У этих четверых в сарае не было и этого.
- Ростин сегодня опять свою шелуху присылал, - сказал Сеймариль, больше чтобы разорвать тягостное молчание. - Толстый уродец. Все нюхал, будто мы тухлятину в бочки подмешиваем.
- А вы не подмешиваете? - с мертвой серьезностью спросил Нианель, не отрываясь от починки.
- Нет. Отец говорит, репутация.
Авииль фыркнул.
В сарае говорили не о мечтах, не о мести и даже не о великом будущем эльфийского народа. Говорили о Ростине, о ценах на соль, о том, как один из трактирщиков на днях поколотил Авииля за то, что тот "слишком медленно" выносил помойное ведро. Они делились крохами мелких побед: Авииль стащил у хозяина почти целую булку хлеба ("он ее крысом объел, но я обрезал!"). Нианель нашел на свалке почти целый медный котел - можно будет греть воду, когда совсем холодно. Тарииль молча протянул Сеймарилю пару ракушек необычного цвета - безделушку, найденную в сетях.
После обсуждения дел насущных тишина в сарае была теплой, почти живой, как дыхание спящего зверя. Прерывали ее лишь потрескивание хвороста, чавканье Авииля и тихий скрип инструмента в руках Нианеля. Сеймариль уже начал оттаивать, чувствуя, как ледяная скорлупа дня потихоньку трескается от этого простого, братского тепла.
И тут дверь с грохотом распахнулась, впустив внутрь не только порыв ледяного ветра и запах мокрой грязи, но и саму бурю в образе еще одного остроухого паренька.
- Так и знал, что вы тут! - прогремел голос, слишком громкий для этого укрытия, слишком радостный для этого вечера.
Гезариил. Его имя само по себе было вызовом. Жесткие, режущие звуки "Г" и "З" резали слух, были чужды плавному, певучему отхаронскому наречию. Он оправдывался тем, что родом с самой окраины, с юго-запада Отхарона, откуда-то с границы, где эльфы жили бок о бок с людьми и их варварские имена "перенимались для удачи". Но Сеймарилю всегда казалось, что Геза просто любил быть другим. Вызывающим. А еще появляться там, где его не ждали, и вести себя так, будто его ждали больше всех.
Одежда была промочена насквозь, облепляя тощее, но жилистое тело. С коротких, неаккуратно остриженных белых волос струилась вода, капая на глинобитный пол.
Сеймариль замер, его взгляд, скользнув по мокрой фигуре, зацепился и... застыл.
Короткие волосы. У эльфа. Белые, торчащие в разные стороны, как у ошпаренного кота. Сеймариль почувствовал, как внутри что-то ёкнуло - не возмущение, а что-то вроде ошарашенного, почти физического диссонанса. Это было так же неестественно, как увидеть рыбу с птичьими перьями. Длинные волосы, убранные или распущенные, но всегда ухоженные - это был... не закон. Не традиция даже. Это была норма. Часть того, как выглядит эльф. Геза своим видом ломал что-то фундаментальное, и делал это с таким видом, будто сбросил тяжкие оковы.
- Ну и ливануло снаружи! - весело выдохнул Геза, отряхиваясь с такой энергией, что брызги полетели на сидящих у огня. Он действовал, как большая, навязчивая собака, не чувствующая личных границ. Нианель лишь сильнее нахмурился, отвернувшись, чтобы брызги не попали на его работу. Авииль инстинктивно прикрыл рукой остатки селедки.
Геза бодрым шагом прошел к очагу, его глаза - ярко-синие, слишком яркие, слишком внимательные - мгновенно оценили обстановку: угли, узелок, рыбу. В его взгляде мелькнуло что-то жадное, быстрое, как рывок языка ящерицы.
- А, пищуха! Повезло вам с папашей, Сейм, - бросил он, уже пристраиваясь на корточки рядом с Авиилем, слишком близко, вторгаясь в его пространство. - А я сегодня у трактирщика в помоях ковырялся, так он мне пару огрызков дал, "за труд". - Он швырнул на пол мокрый, грязный сверток, из которого действительно выглядывало нечто коричневое и бесформенное, отдаленно напоминающее овощные очистки. Тарииль, молчавший всю вечность, лишь отвел взгляд. Такое даже на прикормку рыбе не взял бы.
Новоприбывший говорил громко, заполняя собой всё пространство сарая. Его присутствие было навязчивым, как зубная боль. Он съедал не только еду (может поэтому Авииль поспешил начать есть принесенную рыбу?), но и саму атмосферу. Ту тихую, молчаливую солидарность, которая была для них ценнее любой пищи. Он превращал их приют в шумную, неуютную забегаловку.
Сеймариль молча наблюдал, как Геза, отломив самый жирный кусок рыбы, с жадностью его уплетает, громко причмокивая. Он смотрел на эти короткие, мокрые волосы, на грубые манеры, на эту показную, липкую "свою" простоту. И впервые не просто раздражался, а чувствовал... угрозу. Не физическую. Геза не был сильнее него. Угрозу иную. Геза был тем, кем они все, по мнению людей, должны были быть: грязным, неотесанным, вульгарным дикарём, радующимся объедкам. Он не боролся с этим ярлыком, как они. Он его принял. И теперь своим существованием словно говорил: "Смотрите, как легко. Можно же не напрягаться. Можно быть таким. И это почти... свободно".
Геза, поймав его взгляд, широко ухмыльнулся, показывая зубы.
- Что, Сейм, стрижка не нравится? Практично! Ничего не мешает, не лезет в глаза. Люди стригутся - и ничего. Мы что, хуже?
Вопрос повис в воздухе, тяжелый и неудобный. "Мы что, хуже?" Он звучал как насмешка над всеми их немыми усилиями сохранить хоть какую-то внутреннюю границу между "нами" и "ими". Геза эту границу стирал одним махом ножниц.
- Сильно мешали что ли? - только и смог выдавить Сеймариль.
- А? Да, чертовски мешали! На ветру в глаза лезли, в работе путались... Взял и обрезал. Практично! - Он провел рукой по коротко остриженному затылку, и в этом жесте была какая-то нарочитая, почти людская брутальность. - А то ходить, как девка, с косой... не по-мужски. Плюс - вши не заводятся. Попробуй, Сейм, тебе идет хмурый вид, если еще подстрижешься - так вообще бандюга отпетая будешь.
В сарае стало тихо настолько, что слышно было, как капли дождя, пробиваясь через дыру в крыше, падают в лужу на земле. Плюх. Плюх.
"Как девка". "Не по-мужски". Это были не просто слова. Это был перевод. Перевод с отхаронского, с языка поэзии, долгой памяти и сложных условностей - на грубый, примитивный язык Намегоша.
Сеймариль чувствовал, как по спине бегут мурашки от ярости. Это было хуже, чем открытая враждебность людей. Это было предательство изнутри. Отказ от самой формы. Гезариил своими короткими волосами и грубыми словами стирал границу, которую они, пусть с горем и злобой, но все же охраняли. Он показывал, что можно не просто выживать, ненавидя. Можно стать частью этого хаоса. Грубой, простой, "практичной" частью.
- Практично, - повторил Сеймариль, и в его голосе звучала сталь, отточенная за прилавком на бесплатных уроках отца. - Значит, скоро и уши обрежешь? Чтобы в драке не оторвали? Тоже практично.
В сарае повисло напряженное молчание. Гезариил перестал ухмыляться. Его широкое лицо стало внимательным, почти настороженным. Он почуял вызов, но, кажется, не до конца понял его природу.
- Не дойдёт до драк, если с людьми по-хорошему, - парировал он, и в его тоне впервые прозвучала некая оборонительная нота. - Я вот с ребятами с причала договорился - помогаю счеты вести, они мне - лишние водоросли, устриц всяких. Свежие, чищенные. Не чета конечно вашей рыбе, - он зыркнул на Тарииля, - но точно свежее, лучшего качества, как говорится. Без всяких драк.
- Говорили же, сегодня не собираемся, - внезапно процедил Тарииль сквозь зубы. Его голос прозвучал тише обычного, но в нем зазвенела сталь.
- Да? А сейчас тут что, какой-то закрытый совет? - Гезариил развалился поудобнее, бесцеремонно оттесняя Нианеля. Тот молча отпрянул, как от прикосновения к чему-то горячему и грязному одновременно. - Место-то общее. Холодно, мокро. Вот я и пришел. Или для сегодняшнего присутствия статус архонта требуется, которым меня обделили?
Нианель поднял глаза от работы. Взгляды его и Сеймариля встретились на долю секунды. В глазах старшего эльфа был лишь тот же холодный вопрос и та же безмолвная ярость. Они не знали, как бороться с этим, как выразить неприязнь тому, кто уже сломался так, что даже не считал это поломкой.
А Гезе было всё равно. Он грелся у их огня, ел их рыбу и громко рассказывал о том, как сегодня обманул стражника, подсунув ему вместо медяка похожую железную шайбу. Он был здесь, в их сарае, но принадлежал какому-то другому, более жалкому и при этом пугающе приспособленному миру. Его присутствие делало их собственное убежище чуть менее своим, чуть более уязвимым. Потому что если такие, как Геза, - это будущее их народа в Намегоше, то будущего не было вовсе.
Он продолжал трещать, как сорока, разбрызгивая слюну и крошки вместе с историей о стражнике. "...а он, балда, даже не посмотрел! Подумал, медь потускнела!" Его смех - громкий, надрывный, неприятно-человеческий - заполнял сарай, давя на уши.
Сеймариль сидел, стиснув челюсти, и смотрел в огонь, но видел не пламя. Вот же ублюдок, - думал он, глядя искоса на короткие, белоснежные волосы Гезы. Отрезал. Просто взял и отрезал. Как рыбью башку. Как что-то лишнее.
И ярость в нем кипела, горячая и праведная. Как он смеет? Это же... Это было как плюнуть на могилу. Нет, хуже. Это было как выкопать кости и сделать из них ложки. Практично.
Но тут же, из самого темного угла его сознания, поднимался другой, тихий, предательский голос. Голос, звучавший его собственными мыслями, которые он боялся признать вслух.
А Тариилю повезло.
Да. Он думал так. Что Тариилю в каком-то извращенном смысле повезло. Не было у него этой мучительной раздвоенности, которую Сеймариль чувствовал в себе. Никакой дурацкой эльфийской спеси, тянущейся из прошлого. Никаких "традиций", за которые надо цепляться, как за соломинку. Тарииль был чистым продуктом катастрофы. Говори на каком хочешь языке - все равно не для кого. Иди куда хочешь - все дороги ведут в никуда. Хочешь - бейся с Ростином и ему подобными. Хочешь - умри от боя. В его пустом взгляде была страшная свобода - свобода от надежды. Разве это не то, к чему Сеймариль сам стремится? Сбросить этот невидимый, давящий хомут того, "каким должен быть эльф"?
Его взгляд скользнул на Тарииля. Тот сидел, уткнувшись подбородком в колени, и смотрел в огонь пустыми глазами. В них не было ни свободы, ни покоя. Там была дыра. Черная, бездонная дыра, куда провалилось все: прошлое, будущее, даже настоящее. Это была не свобода. Это была смерть при жизни.
А потом взгляд снова вернулся к Гезе. К его оживленному, самодовольному лицу. К его "практичной" стрижке и громкому рту, который не нес ни седин памяти, ни тишины отчаяния, а только неумолкающий шум.
И тут Сеймариля осенило с такой ясностью, что стало почти физически больно. Тарииль не был свободен. Он был освобожден. От всего. Насильно. И это убило в нем что-то важное. Он не выбирал свою пустоту. А Геза... Геза выбрал. Он увидел мир вокруг - грубый, вонючий, жестокий - и решил: "Я буду таким же. Я стану еще одной его грязной, шумной деталью". Он не сломался под давлением, как отец. Он не был раздавлен, как Тарииль. Он присоединился. Добровольно. С почти радостным рвением. Волна отвращения накатила на Сеймариля с новой силой, но теперь она была смешана с чем-то другим. С паническим, почти животным страхом. Потому что если путь Гезы - это "нормально", если это разумный выбор, то... то что тогда он, Сеймариль? Упрямый дурак, который мучает себя и отца понапрасну? Сумасшедший, который воюет с ветряными мельницами собственного происхождения?
Его разрывало на части. Одна часть кричала, что Геза - тварь, и его надо вышвырнуть отсюда вон, в тот самый дождь. Другая, холодная и логичная, шептала: А чем ты лучше? Ты же сам презираешь отцовские традиции. Ты же сам завидуешь пустоте Тарииля. Ты - лицемер. Ты просто боишься сделать последний шаг и стать таким, как он. Боишься окончательно перестать быть собой, даже не зная, кто ты.
"...так что я ему и говорю, а ты, говорю, слепой что ли, медяк от железа отличить не можешь?" - неслось со стороны Гезы.
Спустя какое-то время, разговор, как всегда, скатился к тому, что было вокруг, но не на виду. Сплетни. Авииль, доев свою долю, с тоской вздохнул:
- А помните, у старого Элтарила в саду за забором мох "пыльца фей" рос? Такой серебристый... Он им раны лечил.
- Помню, - глухо отозвался Нианель. - Вымер здесь. Земля не та.
- Зато у людей своя, - оживился Геза, подбирая крошки с колен. - Торгуют какой-то дрянью, тянут откуда-то. Называют "ведьминым пухом". Копеечное дело. - Он хитро прищурился, его взгляд скользнул по Сеймарилю. - Ходят слушки, кстати, что ваша лавочка не только рыбой кормится. Мол, у твоего отца, Сейм, еще и своя, эльфийская, "специя" в обороте есть. Типа, того самого мха. Настоящего. Для знающих.
В сарае наступила тишина, нарушаемая только треском углей. Сеймариль почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он знал об отцовском жалком, полузасохшем гибриде в кадке. О ночных визитерах. Но чтобы слухи пошли... Это было опасно. Это пахло не просто пересудами, а вниманием Ростина или, что хуже, столичной стражи, которая очень любила "налог на неучтенную магическую деятельность".
- Слухи - они как ветер, - отрезал Сеймариль, стараясь, чтобы голос звучал ровно. - Дуют оттуда, где пусто. У нас рыба. Солёная, копчёная, свежая. Больше ничего.
- Ну, я так и думал, - Геза махнул рукой, но в его глазах остался неприятный, оценивающий блеск. - Просто к слову. А то, знаешь, Ниан, - он легко, фамильярно бросил, обращаясь к старшему эльфу, - среди людей такие штуки ценятся. Мог бы и разбогатеть, если что, если поближе с Сеймаром задружился бы...
Воздух в сарае снова застыл, но теперь по другой причине. Нианель медленно поднял голову. Его пальцы, державшие шило, замерли.
- Не надо сокращать моё имя, - произнес он тихо, но так, что каждое слово прозвучало, как удар молотка по наковальне.
Геза лишь ухмыльнулся, не поняв или сделав вид, что не понял серьезности.
- Да ладно тебе, Ниан, не растягивай. Все мы тут свои. Имена длинные - язык сломаешь. Удобнее же.
- Не удобнее, - повторил Нианель, и в его глазах вспыхнул тот самый холодный, эльфийский огонек, который видели только в драках. - Мое имя - Нианель. Его не сокращают.
- Ой, да брось, - Геза отмахнулся, но уже без прежней уверенности. Он почуял опасность, но, как всегда, решил продавить наглостью. - Вот Сеймариль - Сейм или Сеймар. И ничего. Звучит неплохо. И он не обижается, кстати.
- Пусть Сеймариль сам решает, как ему сокращать имя, - голос Нианеля был ледяным. - Меня зовут Нианель. Ты мне не друг и не брат, чтобы укорачивать его по-свойски. Я никому не давал такого права.
Геза надул губы, его синие глаза сверкнули обидой и раздражением.
- Да какие тут права... Я буду говорить так, как мне удобно. Или у вас тут теперь и на слова указ есть? Архонты, блин...
Он попытался сохранить налет насмешки, но получилось плохо. Это уже была не фамильярность, а открытый вызов.
Нианель медленно встал. Он был не намного выше Гезы, но казался массивнее, тверже, как скала против ветра.
- Это тебе удобно, - не успокаивался он, и в его тихом голосе зазвучала сталь, которую редко слышали. - А мне - нет. И поскольку я тебе никто, а ты мне - и того меньше, то будешь говорить со мной правильно. Или не будешь говорить вообще.
Гезариил отпрянул. Наглость его, державшаяся на показной браваде, лопнула, как мыльный пузырь. Он увидел в глазах Нианеля не просто злость, а готовность. Готовность сделать так, чтобы неудобно стало ему, Гезе. Физически.
- Да пошел ты! - выдохнул Геза, уже отступая к двери. Его лицо покраснело от злости и унижения. - Сидят тут, в своей вони, важничают... Имена им подавай! Я вам не лакей, чтобы церемонии соблюдать! С такими, как вы, и вправду только драться! Плевал я на ваш сарай и на вашу тухлую рыбу!
Он рванул дверь, и холодный ветер с дождем ворвался внутрь, задувая огонь. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что с балки посыпалась труха.
В сарае воцарилась тяжелая, гулкая тишина. Потом ее нарушил голос Тарииля. Тихий, монотонный, но абсолютно четкий.
- Больше не пускайте. Если придет - пинками гнать.
Сеймариль смотрел на дверь, за которой стихал топот шлепающих по грязи шагов. Он чувствовал не облегчение, а странную пустоту. Геза был гротескным, отталкивающим. Но в его уходе было что-то окончательное. Они только что провели черту. Не между собой и наглецом. Между собой и той частью этого мира, которую Геза олицетворял. Миром компромиссов, подражаний и удобных, коротких имен. И те, кто еще хоть как-то отождествлял себя с эльфами, с тем самым далеким Отхароном, сказали "нет". Впервые так открыто.