Первые годы были самыми жестокими. Периодически, раз в несколько месяцев, приходили корабли, почти такие же, как и их - полуразвалившиеся контрабандистские баркасы или каравеллы, выгружавшие на тот же самый гнилой причал новых бледных, испуганных призраков с далекого юго-востока. Антариил, к тому времени уже худо-бедно устроившийся, встречал их, и, скрипя сердцем, повторял им пять слов: син, хас, масар, кес, бусок. Он указывал им дорогу к тем же самым конюшням, где они с Сеймарилем провели первые леденящие душу дни. Но теперь там уже жили другие.
Немногие из новоприбывших оставались в этом мерзком портовом поселке, у которого даже не было настоящего имени и своей отметки на картах. Это было нечто вроде язвы на теле Намегоша, куда даже гниль не добиралась ранее, но сейчас добрались эльфы на своих каравеллках. Многие, ещё храня остатки иллюзий, почти сразу расходились, кто пешком, кто нанявшись на телегу, вглубь страны, "искать лучшую долю". Антариил слышал обрывки слухов о тех, кто ушёл. Одни пропадали без вести. Других находили в канавах с перерезанным горлом. Некоторые оседали в других городах, но становились ещё более обозлёнными и опустошёнными, передавая слухи о запертых городских воротах, о плевках в спину, о работе за миску бурды и побоях.
Часть просто сдавалась: сидела в углу "конюшен" или в наспех сколоченных лачугах на окраине, уставившись в стену, пока их не уносила какая-нибудь человеческая хворь, к которой у эльфов не было иммунитета, например, жёлтая лихорадка или простой кровавый понос. Умирали они тихо, без пафоса, и хоронили их в безымянных могилах за посёлком на холмах. Кого-то убивали - иногда по пьяни, иногда за кражу куска хлеба, иногда просто потому, что "дивар посмотрел не так". Власти, если таковые в Намегоше и были, закрывали на это глаза, мол, не нашего ума дело.
Первые пять лет оказались своеобразной проверкой на навыки. Мозг Антариила, созданный для управления торговыми потоками империи, оказался страшным оружием в мире одной рыбной лавчонки. Неэффективность, расточительность, глупость Ростина были облечены в клетку учёта приходов и расходов в аккуратной тетради, сшитой самостоятельно из кожи павшей скотины. Антариил быстро сориентировался в сезонах, когда рыбаки из-за штормов сидели без дела, и уговорил Ростина скупать у них улов заранее, по низкой цене, создавая запас. Когда же шторма приходили, и рыба в городе дорожала втрое, колобок на ножках продавал свой запас с наценкой, о которой раньше не смел и мечтать. Бывший чиновник нашёл перекупщика в соседнем регионе, где любили особую, мелкую рыбку, считавшуюся здесь сорной и наладил поставки. Предложил солить и вялить часть улова на зиму, что раньше здесь делали кое-как, и продавать уже готовый продукт дороже.
В итоге, рыбная лавчонка Ростина перестала быть убыточным дырявым корытом и впервые за... всегда, стала приносить деньги. Потом - хорошие деньги. Бывший смотритель причала перестал быть просто краснолицым, воняющим потом и дешёвым зерновым брагой шариком и стал шариком, воняющим потом, дорогим (по меркам посёлка) одеколоном и жареным мясом. Он отгрохал себе домишко побольше, чуть позже купил второй, а потом и третий кораблик для закупок рыбы прямо в море.
Все эти денежные потоки, тем не менее, плыли мимо "дивара". Ему, естественно, ничего не полагалось, кроме как разрешения влачить жалкое существование вместе с сыном в подсобке этой самой лавки. Наблюдая за этим день за днём, он сидел в своей каморке за лавкой, заполняя столбцы цифр и в голове его зрела опасная идея - запросить право на долю. Хоть он и был наёмным работником, но по праву считал себя архитектором этого благополучия. Он спас Ростина от нищеты и превратил его в местного царька, а посему считал, что заслуживает соответствующего вознаграждения. Не просто еду и кров, а процент, какой-то капитал, как бы жалко ни звучало это слово в местных реалиях. Возможность начать что-то своё, вырвать Сеймариля из этой вонючей трясины.
Когда счета за третий год показали рекордную прибыль, а Ростин похаживал в новой, хоть и безвкусной куртке, похваляясь перед другими торговцами, Антариил решился. Он тщательно подготовился - составил отчёт, где наглядно показал рост оборота и чистой прибыли до и после своих советов. Подсчитал скромный, по его мнению, процент, который бы составил для него не сумму на жизнь, а стартовый капитал и пришел домой прямо к Ростину, естественно, заранее договорившись о встрече. Нашел его на подобии террасы, где тот пересчитывал медяки.
- Господин Ростин, - начал Антариил, кладя перед ним аккуратно исписанные листы. - Три года наши совместные усилия приносят стабильный рост. Оборот вырос в пять раз, чистая прибыль - в семь. Полагаю, мы можем пересмотреть условия моего участия. Десять процентов от чистой прибыли - хорошая доля. Это позволит мне...
Ростин поднял голову и в заплывших глазках промелькнуло отвлечённое раздражение. Медленно почесав щетинистый подбородок, он почти вдумчиво посмотрел на цифры, потом на Антариила.
- Десять процентов... - протянул он, и в голосе послышалась скрытая насмешка. - Цифирь, она, конешно, вещь упрямая, Антарий. Ты у меня молодец, спору нет. Без тебя я бы так и торчал на причале, сопли по бороде растирая. - Он замолчал, снова посмотрел на бумаги. - Но доля... Это сильно. Это как отрубить себе палец, сам понимаешь. Я кормлю тебя, крыша у тебя, твой пацан при деле... Зачем тебе лишние хлопоты с деньгами?
- Капитал для новых идей, - настаивал Антариил, чувствуя, как почва уходит из-под ног. - В будущем можем стать полноценными партнёрами, расширяться, открывать...
- Ладно, ладно, - Ростин отмахнулся грубой ладонью, отодвигая бумаги. - Не мозоль мне тут глаза своими планами. Я подумаю. - Он произнёс это с такой необязательной, бытовой интонацией, словно обещал подумать, не чинить ли забор. - Ты иди. Я посмотрю, как дела в конце месяца сложатся. Может и найдётся для тебя парочка лишних серебряников в награду.
"Подумаю" в устах Ростина звучало как вежливое спускание с лестницы, но Антариил, всё ещё цеплявшийся за призраки цивилизованных переговоров, позволил себе маленькую, глупую надежду. Может, всё же поймёт? Может, оценит?
Эльф поклонился, забрал свои бумаги и вышел в серый день, сопровождаемый накрапывающим дождём. Спеша по грязным переулкам к лавке, он обдумывал аргументы на случай, если Ростин всё же "подумает" и захочет поторговаться. Когда уже стемнело, он вышел подышать из лавки на улицу - не смог сидеть в четырёх стенах с этой горечью отвергнутых надежд.
Из тени в двух шагах от крыльца возникли две массивные фигуры - Волька и Таврен. Молча схватив его под руки, они затащили его в глухой угол за соседним сараем. Антариил даже не успел вскрикнуть.
Избивали профессионально, с холодной, рабочей эффективностью, кулаками в живот, сапогами по рёбрам и ногам. Таврен, поджарый, казалось, специально бил по почкам, хоть и не знал, скорее всего, о существовании оных. Лицо не трогали - вдруг продажи упадут? На помощь никто не спешил. Ни один из эльфов, ютившихся в конюшнях, не осмелился высунуть нос, ни один из людей - они знали, чьи это сыновья, и не хотели проблем. Меру братья знали - били не до смерти. Антариил хрипел, захлёбываясь собственной кровью, и в конце концов, сознание уплыло от него, не выдержав шока и боли.
Эльф пролежал в грязи неизвестно сколько, пока до него не добрался, осторожно, как зверёк, Сеймариль. Мальчик, услышав шум и догадавшись о происходящем, выполз на поиски, завершившиеся довольно быстро - сыновья Ростина не церемонились и даже не потрудились оттащить эльфа подальше от "родных" стен. Стиснув зубы так, что челюсти свело, и собрав все силы своего ещё неокрепшего тела, он потащил отца обратно в каморку.
Три дня Антариил метался в жару и Сеймариль выхаживал его с тихими молитвами Ариллису и Вадашу. Пришлось стать тенью, единственной связью отца с миром и воровать, выменивать, выпрашивать зелья, еду, повязки. На четвёртый день, когда Антариил пришёл в себя и мог уже сидеть, пришёл Ростин. Он стоял в дверях, заткнув проход, и смотрел на Антариила с притворной озабоченностью.
- Дети - дураки, - произнёс он сокрушённо, но без тени настоящего раскаяния в голосе. - Подслушали, вишь, наш с тобой разговор. Решили, что ты меня обманывать вздумал. Обормоты. Не умеют в тонкостях разбираться. - Он вздохнул, тяжело, как бывает, когда вынужден убирать за кем-то беспорядок. - Я их отругал, небось. Вот, на лечение. Выздоравливай. Работа ждёт. Без тебя лавка как без рук.
***
Десятый год в Намегоше начался так же, как и предыдущие девять - с сезона штормов. Ветер с моря выл в щелях, словно желая вымести из каменных нор всю накопившуюся горечь. Но для Антариила в этом году был иной отсчет. Тихий, внутренний, отмерянный не месяцами, а десятилетиями.
Приближался День Памяти.
В Отхароне он приходился на равноденствие. Эльфы уходили в свои сады, садились у пруда или под сенью своего родового древа, или просто в укромное место и брали в руки вещь ушедшего - заколку, пергамент с любимым стихом, камень с отполированным временем углом - и отпускали в себя поток воспоминаний. От рассвета до заката. Без пищи, без слов. Просто присутствие, разговор души с тенью, который был не столько скорбью, сколько бережным перебиранием нитей, сплетающих жизнь в единый гобелен.
У Антариила не было даже укромного угла в их вонючей каморке - и туда долетали крики торговцев, ругань с улицы и вечный стук капель по жестяной крыше. Не было вещи Делирис - её вышитые платки, флакон с любимым ароматом горной фиалки, миниатюра, где она улыбалась, - всё осталось в их доме в Арисхале. Бежать нужно было быстро, налегке, без лишних следов, да к тому же тогда думалось, будто это на год, от силы на два, и вскоре они вернутся. Ещё он считал, что память живёт в сердце, а не в предметах.
Но сейчас память, лишённая якоря, расплывалась, как чернила на мокром пергаменте. За эти годы грязь, запах рыбы, постоянная настороженность стёрли чёткие линии лица жены. Остались обрывки: звук смеха из соседней комнаты, ощущение её руки в своей, цвет платья на одном из бесчисленных приёмов... но сложить это в живой, дышащий образ становилось всё труднее. Антариил боялся, что к следующему десятилетию забудет совсем. Ритуал был попыткой отчаяно выцарапать Делирис из небытия, пока ещё что-то помнилось.
Но где провести его? Лавка работала с рассвета. Ростин никогда не понял бы просьбы о целом дне "ничегонеделания". Да и вообще, люди поминали иначе - шумно, с вином, с объятиями и слезами, выплёскивая горе наружу, чтобы оно не разъедало изнутри. Эльфу же требовалась тишина.
За неделю до предполагаемого дня он пробормотал, невидяще глядя на ведомость поставок.
- В день осеннего равноденствия я не буду работать. Всё будет на тебе.
Сеймариль лишь кивнул. Естественно, как и всякий эльф, как всякое любое уважающее себя разумное существо, Сеймариль умел определять время, читать календарь, понимал, какое сегодня число, знал основные праздники и важные даты, поэтому пояснений не требовалось.
Антариил лежал, глядя в потолок, когда рассвет равноденствия размыл серые ночные тени за слюдяным окошком и вслушивался в привычные утренние звуки: стук засова, шаги Сеймариля, его ровное, уже не детское дыхание, когда тот принимался растапливать печь - звуки эти были частью его мира, но сегодня резали, словно нож, ибо были чужды тому миру, где жила Делирис.
Сеймариль уже вышел в торговый "зал", и только после этого Антариил поднялся, помедлил посреди каморки, оглядев её безнадёжным взглядом. Где? Где в этой конуре, пропитанной запахом соли, рыбы и вечного подвала, найти место для её памяти?
Его взгляд упал на занавеску, на то самое рваное покрывало, когда-то купленное за пуговицу с камзола, чтобы дать мальчику иллюзию уединения. Теперь Сеймариль спал там редко, часто засыпая прямо на ящиках в подсобке или уходя куда-то на всю ночь. Закуток стоял пустой.
Антариил подошёл, отодвинул грубую ткань. За ней была узкая щель между койкой и стеной, на которой висела старая, вылинявшая рубаха сына. Сев на край жёсткой койки, он движением, полным отчаянной решимости, сдёрнул с собственной постели единственное шерстяное одеяло и, накинув себе на голову и плечи, как капюшон, попытался отгородиться не только от света, но и от звуков. Приглушённые голоса из лавки не пропали, но теперь доносились будто из-за толстой стены.
Антариил закрыл глаза, сжав пустые ладони.
Он начал с малого. С цвета. Какого цвета были её глаза? Ярко-голубые, как чистое летнее небо? Он сосредоточился, выцарапывая из небытия этот оттенок. Потом - голос. Обычный, ничем не примечательный голос эльфийки, но такой мелодичный во время пения. Он ловил обрывки фраз, обронённые когда-то: о погоде, о стихах, о глупости какого-то слуги...
Голос Сеймариля, ровный, безэмоциональный безаппеляционнно ввинтился в его сознание: "Добро пожаловать. Что желаете?" Шаги. Звяканье монет. Антариил вздрогнул, образ рассеялся. Зажмурившись, он попытался собрать осколки своего идеального несуществующего мира. Её рука на его руке, щебетание птиц в саду...
"- Эй, дивар, ну! Где твой папаша? Похмеляется с утра?" - грубый хохот за дверью, отделявшей подсобку от основного помещения лавки. Эльфы не пили. По крайней мере те, что работали в рыбной лавке, но не объяснять же это каждому зашедшему, верно?
Вспоминая, теряя, снова собирая по крупицам, удалось продержаться несколько часов. Но вместо облегчения, расцветающего чувства воссоединения с любимой, которое должно было настичь его в середине дня, он ощущал себя каторжником отхаронских шахт за работой. В конце дня у этого самого каторжника, наверняка предполагал Антариил, должно было быть чувство ненависти и неполноценности к себе и всему миру. Так было и у него самого - ненависть на всю эту жизнь, на этот мир, заставивший его прятаться под одеялом в углу, будто преступник, крадущий крохи собственного прошлого. Он даже не мог правильно оплакать любимую.
Дверь распахнулась. Резкий, режущий свет из окна лавки ворвался в убогое укрытие, нарушая хрупкую темноту, которую Антариил с таким трудом выстроил внутри себя. Глаза были закрыты и перед ними все ещё маячил сукользающий образ: неясные черты, тень улыбки...
- Уже полдень, - в сухом голосе Сеймариля слышалась плохо скрываемая обида. - Ты не ел.
На табуретку у кровати поставили деревянную миску и кружку. Звук был оглушительным в его тишине.
Не открывая глаз, он поднял руку. Не для того, чтобы принять еду. Сперва - резкий, отрывистый жест: Молчи. Выставленная ладонь, будто он физически отталкивал звуковую волну. Потом, не опуская руки, он сделал короткое, раздраженное движение кистью в сторону двери: Уйди.
Всего неделю назад Антариил попытался. С трудом, сбивчиво, подбирая слова на отхаронском, перемежая его с этим чужим языком, в котором не было понятий для священного, он объяснил. О Делирис. О Дне Памяти. О том, что хотел бы, чтобы сын провел этот день с ним. Вспоминал. Чтил.
Сеймариль слушал, колупаясь в очередной рыбине. Его лицо оставалось каменным. Когда отец закончил, в лавке повисла тягостная пауза.
- Я ее не помню, - сказал Сеймариль наконец, не глядя на отца. - Вообще. Ни лица, ни голоса. Так о чем мне вспоминать? Кого чтить?
Антариил с ужасом ощутил это как собственную неудачу, как проклятие этого места.
- Это не только о памяти, - пытался втолковать Антариил, и в его голосе зазвучали отголоски прежнего, наставнического тона. - Это о связи, о том, кто мы. Наша культура, наши традиции - это то, что отличает нас от этой... - он запнулся, не решаясь назвать все своими словами, - от этой суеты.
Сеймариль наконец оторвался от рыбины. В тех глазах, которые Антариил когда-то учил различать оттенки цифр и смыслы законов, теперь жил совсем иной, безжалостный расчет.
- Традиции, - повторил Сеймариль медленно, как пробуя слово на вкус и находя его горьким. - Как та традиция, когда ты просил у Ростина долю? Назвал это "справедливым партнерством", как в Торговой палате?
Услышав этот ответ, Антариил, потрясенный, подумал: "Это что, пагубное влияние Намегоша? Эта грязь, эти люди, эта вечная борьба за медяк вытравили в нем все эльфийское? Он должен чтить! Должен помнить род, предков, мать!"
Но почти сразу же, сквозь пелену возмущения, пробился холодный, неумолимый луч прагматизма. Тот самый, которым он сам же и вооружил сына. Сеймариль был прав. Не в том, что традиции не важны. А в том, что их цена здесь, сегодня, была неподъемной. Ростин, этот упитанный паук в центре своей паутины, каждый день проходил мимо лавки или присылал кого-нибудь из своих тупоголовых племянников или другое отребье - "проверить, как дела". Проверить, не воруют ли его дивары, не простаивает ли его собственность. Если лавка будет закрыта целый день - вопросы будут неудобные. Гнев будет мгновенным. А гнев Ростина означал не выговор, а реальную угрозу того, что они окажутся на промерзлой мостовой без крыши, работы и жалких грошей, которые хоть как-то держали их на плаву. Или просто избитыми до полусмерти.
Закрыться было нельзя. Значит, работать за двоих придется Сеймарилю.
И вот сейчас, в этот самый полдень Дня Памяти, это теоретическое "придется" обрушилось на Сеймариля всей тяжестью вонючей реальности.
Сын стоял также, игнорируя недвусмысленный жест своего родителя.
- Отец.
Голос был не громким, но натянутым, как струна перед разрывом. Антариил, погруженный в борьбу с ускользающими тенями, даже не пошевельнулся.
- Отец, - повторил Сеймариль, и в его тоне уже не было ничего, кроме ледяного, сдерживаемого бешенства. - Твой ритуал. Он абсолютно бесполезен.
- Они сегодня сорвались с цепи, - продолжал Сеймариль, не давая отцу вставить слово.- Каждый второй - с претензией. Каждый третий - пьян в стельку с утра. Мвала опять орет про возврат, тот твой новый поставщик пытался всучить тухлую треску как свежую, а какой-то ублюдок с рынка вообще предложил "по-соседски" забрать товар в долг до зарплаты. Все на одного меня. А ты... - он сделал паузу, и в этой паузе звучало что-то опаснее любой ругани, - ты сидишь здесь и предаешься сладострастным воспоминаниям о белых башнях и садах, которых больше нет.
Он выплюнул последние слова, как отраву. Для него память была не священным долгом, а слабостью. Бесполезной роскошью.
- Вместо того чтобы прятаться и ныть о прошлом, ты мог бы выйти и помочь. Хотя бы принять оплату или отвязаться от пьяницы. Но нет. Твои "традиции" дороже. Дороже лавки. Дороже того, что мы хоть как-то едим. Дороже моего горла, которое уже село от крика на этих тварей.
- Считай, что это твой новый урок самостоятельности, - ни капли теплоты или наставничества. Голос звучал так, как никогда прежде. Как приказ, брошенный чиновником своему подручному. - Теперь выйди вон.
Он отвернулся, не увидев, как в тех ледяных глазах вспыхнуло что-то - не обида, а какое-то холодное изумление, а затем и новая, еще более твердая стена презрения. Услышал лишь резкий, отрывистый выдох, шарканье шагов и гулкий удар, с которым занавеска упала на место, а дверь в подсобку захлопнулась, на секунду встряхнув полусгнившие полки с их небогатым скарбом.
В итоге, ценой невероятного усилия, он смог отодвинуть грязь настоящего. В глубине, слабо, но отчетливо, проступило её лицо. Не идеализированное, не иконописное, а живое - с легкой сеткой морщинок у глаз от смеха, с той самой непослушной прядью, вечно выбивавшейся из строгой прически. Он ухватился за этот образ, как утопающий за соломинку. Воспоминания потекли свободнее. Не "сладострастные", как язвительно сказал сын, а простые, теплые, живые. Как она дразнила его за излишнюю серьезность. Как тихо напевала, работая в саду. Её молчаливая поддержка, когда он проигрывал свои экономические баталии. Он отдался этому потоку полностью. До заката.
Когда последний багровый отсвет погас за слюдяным окошком, а в лавке воцарилась густая, привычная темнота, Антариил наконец поднялся. Суставы ныли, спина затекла. Но внутри было пусто и... чисто. Как после долгого поста. Он вышел в торговый зал.
Воздух пах рыбой, дезинфектантом из уксуса и усталостью. В полумраке маячила фигура Сеймариля. Из четырех ламп горела лишь одна. Он механически, с какой-то яростной точностью, мыл пол. Спина его была напряжена, каждое движение отдавалось резким шорохом. Он не обернулся, не подал виду, что слышит отца.
Антариил остановился посреди зала. Тишина между ними была густой, как смола.
- Сеймариль, - голос был тихим, но звучал ровно, с новой, неожиданной твердостью.
Сын не ответил. Только движение тряпки замедлилось на секунду.
- Я не знаю, кто ты, - продолжал Антариил. Он говорил не на языке цифр, лавки, или этого города. Он говорил на том забытом языке, на котором когда-то произносил клятвы и слушал стихи. - Я не знаю, что из тебя выросло здесь, в этой соли и гнили.
Сеймариль замер. Он все еще не оборачивался, но его спина стала подобна натянутой тетиве.
- Но я знаю, кто я, - голос отца окреп, в нем зазвучали дремавшие долгие годы обертоны, - Я - эльф, моя родина - Отхарон. И у меня есть честь. Есть идентичность, за которой следуют традиции. Нормы. Принципы. Ты можешь называть это глупостью. Слабостью. "Сладострастными воспоминаниями". - Он произнес последние слова с ледяным, почти неэльфийским сарказмом. - Ты можешь считать, что все это умерло, как мой мох на том корабле.
Юноша отложил тряпку и медленно повернулся. В полутьме его лицо было бледным пятном, глаза - двумя темными провалами, в которых ничего не читалось.
- Но это - мое, - заключил Антариил, и его слова упали в тишину, как камни. Не просьба, не оправдание. Констатация. - Это последнее, что у меня осталось от того, кем я был. И не пытайся у меня это отобрать. Даже если весь мир, включая тебя, считает это ненужным хламом. Не смей.
***
Вечер после закрытия лавки ознаменовал переход в не менее важную для Сеймариля смену. Как только логичная точка рабочего дня (его рабочего дня!), казалось, была поставлена, он выскользнул за дверь. В узелке за спиной болтался пяток плотно завернутых пищух - не самая ценная рыба, но соленая и сытная, она должна была попасть в общак и стать платой за вход, за тепло, и за право несколько часов не быть диваром, остроухим утопленником или сыном Антариила.
Путь на холм занимал полчаса быстрым шагом. Поселок оставался позади, превращаясь в кучку уродливых темных пятен у черной воды. Сарай стоял на отшибе, у подножия скалистого выступа, полуразрушенный, с проваленной в одном углу крышей, он когда-то служил пристанищем для пастухов.
Сеймариль толкнул скрипучую дверь и в нос ударили ароматы сырой земли и дымка - чуть поодаль от центра горел жалкий костерок из хвороста, щепок и старых мешков, отбрасывая прыгающие тени на стены, испещренные грубыми, давно забытыми надписями. Трое фигур сидели вокруг огня, их бледные лица, освещаемые снизу, казались масками из какого-то дикого, древнего ритуала.
- Поздновато ты, - бросил Авииль, даже не глядя, будто ковыряние углей было интереснее. Его руки, как и у Сеймариля, были в мелких шрамах и ссадинах, но от овощной ботвы, вечных заноз и вёдер с помоями, а не от рыбы.
- Лавка, - односложно отрезал Сеймариль, швырнув узелок с рыбой в круг света. Тот развязался, обнажив серебристые бока.
Авииль тут же оживился. Его лицо, обычно сонное и вечно недовольное, озарила редкая, почти детская ухмылка.
- О, пищуха! А не та мелочь, что в прошлый раз была. Спасибо, Сейм. - Он тут же потянулся, чтобы развернуть одну, проверить на соленость языком. Для присутствующих здесь это был почти что деликатес. Не украденный, не выпрошенный - свой. Пусть и добытый через каторгу друга.
Второй сидящий, Нианель, лишь кивнул в сторону Сеймариля. Он был старше, молчаливее, и постоянно что-то чинил, вот как сейчас - то ли сеть, то ли ремень - его длинные пальцы двигались без суеты. Про него знали мало: раньше он был подмастерьем у каменщика, пока того не убили в пьяной драке, а Нианеля выгнали, обвинив в воровстве. С тех пор он перебивался случайными подработками и молчал. Чаще всего, нетрудно было догадаться, - подбирал всякий хлам и чинил его, чтобы перепродать. Его присутствие поначалу тяготило, но потом все попривыкли.
Тарииль сидел, обхватив колени, и смотрел в огонь пустыми глазами. Один из лучших поставщиков рыбы для лавки. В рыбаки подался не от любви к морю, а потому что это была единственная работа, где можно было не разговаривать. Когда садились на корабль - один из последних, отчаянных рейсов из Отхарона - налетела Клина, или кто-то из этой степи. Тарииль рассказал это всего лишь один раз, монотонно, словно зачитывал чужие похоронные записи: на родителей напали прямо на трапе, мать оступилась и упала, отец остался лежать, но корабль уже отошел. Тарииль успел увидеть как тело отца падает в воду вслед за материным, когда трап начали убирать, а его самого, тогда еще мальчишку, сразу после этого затолкали в трюм. Больше он о том времени никогда не говорил.
- Интариаль опять писала, - сказал Авииль, обсасывая хребет пищухи. - Из столицы.
- И? - буркнул Сеймариль, протягивая руки к огню. Вечерний холод пробирался под грубую одежду.
- И ничего. Гниет там же, только по-другому. Пишет, что в "благопристойном районе" им выделили каморку размером с наш сарай, только без дыр в крыше. Отец подметает улицы, мать шьёт что-то. А её выдали замуж. За какого-то эльфа-писца, вдвое старше. Говорит, не бьет пока, и слава Вадашу.
Интариаль была их ровесницей. Её родители, мелкие торговцы, дольше всех цеплялись за иллюзию, что в столице Намегоша есть законы и порядок. Собрали последнее, увезли дочь "из этого дерьма". Глупцы. Но... у них хотя бы хватило ресурсов попытаться. У этих четверых в сарае не было и намёка на это.
- Ростин сегодня опять свою шелуху присылал, - сказал Сеймариль, больше чтобы разорвать тягостное молчание. - Толстый уродец. Всё нюхал, будто мы тухлятину в бочки подмешиваем.
- А вы не подмешиваете? - с мертвой серьезностью спросил Нианель, не отрываясь от починки.
- Нет. Отец говорит, репутация дороже.
Авииль фыркнул.
Говорили о Ростине, о ценах на соль, о том, как один из трактирщиков на днях поколотил Авииля за то, что тот слишком медленно полол чахлые грядки. Делились крохами мелких побед: Авииль стащил у хозяина почти целую булку хлеба и не попался, Нианель нашел на свалке почти целый медный котел - можно будет греть воду, когда совсем холодно. Тарииль молча протянул Сеймарилю пару ракушек необычного цвета - безделушки, найденные в сетях.
После обсуждения дел насущных тишина в сарае была теплой, почти живой. Прерывали ее лишь потрескивание хвороста и тихий скрип инструмента в руках Нианеля. Сеймариль уже начал оттаивать, чувствуя, как ледяная скорлупа дня потихоньку трескается от этого простого тепла.
И тут дверь с грохотом распахнулась, впустив внутрь бурю в образе еще одного остроухого паренька, сопровождаемую порывом ледяного ветра и мокрой грязью.
- Так и знал, что вы тут! - прогремел голос, слишком резкий для этого укрытия, слишком радостный для этого вечера.
Гезариил. Его имя само по себе было вызовом. Жёсткие, режущие звуки "Г" и "З" резали слух, были чужды плавному, певучему отхаронскому наречию. Он оправдывался тем, что родом с самой окраины, с юго-запада Отхарона, откуда-то с границы, где эльфы жили бок о бок с людьми и их варварские имена "перенимались для удачи". Но Сеймарилю всегда казалось, что Геза просто любил быть другим. Вызывающим. А еще появляться там, где его не ждали, и вести себя так, будто его ждали больше всех.
Одежда была промочена насквозь, облепляя тощее, но жилистое тело. Взгляд Сеймариля скользнул по фигуре, зацепился и застыл.
С коротких, неаккуратно остриженных белых волос струилась вода.
Короткие волосы. У эльфа. Торчащие в разные стороны, как у ошпаренного кота. Внутри что-то ёкнуло - не возмущение, а что-то вроде ошарашенного, почти физического диссонанса. Это было так же неестественно, как увидеть рыбу с птичьими перьями. Длинные волосы, убранные или распущенные, но всегда ухоженные - это был... не закон. Не традиция даже, а норма, неотъемлемая часть того, как выглядит эльф. Геза своим видом ломал что-то фундаментальное, и делал это с таким видом, будто сбросил тяжкие оковы.
- Ну и ливануло снаружи! - весело выдохнул он, отряхиваясь с такой энергией, что брызги полетели на сидящих у огня. Он всегда действовал как большая, навязчивая собака, не чующая чужих личных границ. Нианель лишь молча отодвинулся, чтобы брызги не попали на его работу. Авииль инстинктивно прикрыл рукой остатки селедки.
Геза бодрым шагом прошел к очагу, его ярко-синие глаза с неприкрытой жадностью мгновенно оценили обстановку: угли, узелок, рыбу.
- А, пищуха! Повезло вам с папашей, Сеймар, - бросил он, уже пристраиваясь на корточки рядом с Авиилем, будто нарочно вторгаясь в его пространство. - А я сегодня у трактирщика в помоях ковырялся, так он мне пару огрызков дал, "за труд". - он швырнул на пол мокрый, грязный сверток, из которого действительно выглядывало нечто коричневое и бесформенное, отдаленно напоминающее овощные очистки.
Тарииль, молчавший всю вечность, лишь отвел взгляд. Такое даже на прикормку рыбе не взял бы.
Новоприбывший говорил громко, заполняя собой всё пространство сарая и его присутствие давило своей навязчивостью, как зубная боль. Он съедал не только еду (может поэтому Авииль поспешно начал есть принесенную Сеймаром рыбу?), но и саму атмосферу - ту тихую, молчаливую солидарность, которая была для них ценнее любой пищи. С его появлением их приют превращался в шумную, неуютную забегаловку.
Сеймариль в оцепенении наблюдал, как Геза, отломив самый жирный кусок рыбы, с жадностью его уплетает, громко причмокивая, будто выставляя напоказ эти свои короткие, мокрые волосы, грубые манеры, свою липкую простоту. И впервые не просто раздражался, а чувствовал угрозу. Не физическую. Геза не был сильнее него. Геза был тем, кем они все, по мнению людей, должны были быть: грязными, неотесанными, вульгарными дикарями, радующимися объедкам. Парень и не думал бороться с этим ярлыком и теперь своим существованием словно говорил: "Смотрите, как легко. Можно же не напрягаться. Можно просто быть таким".
Геза, поймав его взгляд, широко ухмыльнулся, показывая зубы.
- Что, Сейм, стрижка не нравится? Практично! Ничего не мешает, не лезет в глаза. Люди стригутся - и ничего. Мы что, хуже?
Вопрос повис в воздухе, тяжелый и неудобный. "Мы что, хуже?" - звучало это как насмешка над всеми их немыми усилиями сохранить хоть какую-то внутреннюю границу между "нами" и "ими". Геза же эту границу стирал одним махом ножниц.
- Сильно мешали что ли? - только и смог выдавить Сеймариль.
- А? Да, чертовски мешали! На ветру в глаза лезли, в работе путались... Взял и обрезал. Практично! - Он провел рукой по коротко остриженному затылку, и в этом жесте была какая-то нарочитая, почти людская брутальность. - А то ходить, как девка, с косой - ну, не по-мужски. Плюс - вши не заводятся. Попробуй, Сейм, тебе идет хмурый вид, если еще подстрижешься - так вообще бандюга отпетая будешь.
В сарае стало тихо настолько, что слышно было, как капли дождя, пробиваясь через дыру в крыше, падают в лужу на земле.
Сеймариль чувствовал, как по спине бегут мурашки от ярости. Геза сейчас буквально перевёл с отхаронского, с языка поэзии, долгой памяти и сложных условностей - на грубый, примитивный язык Намегоша всю их границу идентичности, которую они, пусть с горем пополам, но все же охраняли. Он показывал, что можно не просто выживать, ненавидя, можно стать частью этого хаоса - грубой, простой, "практичной" частью.
- Практично, - повторил Сеймариль, и в его голосе зазвучала сталь, отточенная за прилавком, - Значит, скоро и уши обрежешь? Чтобы в драке не оторвали? Тоже практично.
Гезариил перестал ухмыляться. Широкое лицо стало внимательным, почти настороженным. Он почуял вызов, но, кажется, не до конца понял его природу.
- Не дойдёт до драк, если с людьми по-хорошему, - парировал он, и в его тоне впервые проскочила некая оборонительная нота. - Я вот с ребятами с причала договорился - помогаю счеты вести, они мне - лишние водоросли, устриц всяких. Свежие, чищенные. Не чета конечно вашей рыбе, - он зыркнул на Тарииля, - но точно свежее, лучшего качества, как говорится. Без всяких драк.
- Говорили же, сегодня не собираемся, - внезапно процедил Тарииль сквозь зубы.
- Да? А сейчас тут что, какой-то закрытый совет? - Гезариил развалился поудобнее, бесцеремонно оттесняя Нианеля. Тот отпрянул, будто от прикосновения к чему-то грязному. - Место-то общее. Холодно, мокро, вот я и пришел. Или для сегодняшнего присутствия статус архонта требуется, которым меня обделили?
Нианель поднял глаза от работы. Взгляды его и Сеймариля встретились на долю секунды. В глазах старшего был лишь тот же холодный вопрос и та же безмолвная ярость. Они не знали, как бороться с этим, как выразить неприязнь тому, кто уже сломался так, что даже не считал это поломкой.
А Гезе было всё равно. Он грелся у их огня, ел их рыбу и громко рассказывал о том, как сегодня обманул какого-то проезжего старика-купца, подсунув ему вместо медяка похожую железную шайбу. Он был здесь, в их сарае, но принадлежал какому-то другому, более жалкому и при этом пугающе приспособленному миру. Его присутствие делало их собственное убежище чуть менее своим, чуть более уязвимым. Потому что если такие, как Геза, - это будущее их народа в Намегоше, то будущего не было вовсе.
Он продолжал трещать, как сорока, разбрызгивая слюну и крошки вместе с историей о старике. "...а он, балда, даже не посмотрел! Подумал, медь потускнела!" Его смех - громкий, надрывный, неприятно-человеческий - заполнял сарай, давя на уши.
Сеймариль сидел, скрипя зубами, и смотрел в огонь, но видел не пламя. "Вот же ублюдок", - думал он, глядя искоса на короткие, белоснежные волосы Гезы. "Отрезал. Просто взял и отрезал. Как рыбью башку. Как что-то лишнее."
Как он посмел? Это же... Это было как плюнуть на могилу. Нет, хуже. Это было как выкопать кости и сделать из них ложки. Практично.
Но тут же, из самого темного угла его сознания, поднимался другой, тихий, предательский голос. Голос, звучавший его собственными мыслями, которые он боялся признать вслух.
"А вот Тариилю, в отличие от нас всех - повезло."
Да. Он думал так. Что Тариилю в каком-то извращенном смысле повезло. Не было у него этой мучительной раздвоенности, которую Сеймариль чувствовал в себе. Никакой дурацкой эльфийской спеси, тянущейся из прошлого. Никаких "традиций", за которые надо цепляться, как за соломинку. Тарииль был чистым продуктом катастрофы. Говори на каком хочешь языке - все равно не для кого. Иди куда хочешь - все дороги ведут в никуда. Хочешь - бейся с Ростином и ему подобными. Хочешь - умри на этом поле боя. В его пустом взгляде была страшная свобода - свобода от надежды. Разве это не то, к чему Сеймариль сам стремится? Сбросить этот невидимый, давящий хомут того, "каким должен быть эльф"?
Его взор скользнул на Тарииля. Тот, весь будто скукожившись, отделившись от их компании, от этого маленького мирка, сидел, уткнувшись подбородком в колени и пустые глаза буравили языки пламени, являя собой черную, бездонную дыру, куда провалилось всё: прошлое, будущее, даже настоящее. Всё же нет, не похоже это на свободу. Скорее уж на смерть при жизни.
И тут Сеймариля осенило с такой ясностью, что стало почти физически больно. Тарииль не был свободен - он был освобожден. От всего. Насильно. И это убило в нем что-то важное. Он не выбирал свою пустоту. А Геза... Геза выбрал. Он увидел мир вокруг - грубый, вонючий, жестокий - и решил: "Я буду таким же. Я стану еще одной его грязной, шумной деталью". Не будучи раздавленным охотниками из Клины, и не сломленным, как отец, под давлением людей, он добровольно присоединился к последним с почти радостным рвением.
Волна отвращения накатила на Сеймариля с новой силой, но теперь была смешана с паническим, почти животным страхом. Потому что если путь Гезы - это "нормально", если это разумный выбор, то... то что тогда он, Сеймариль? Упрямый дурак, который мучает себя и отца понапрасну? Сумасшедший, который воюет с ветряными мельницами собственного происхождения?
Его разрывало на части. Одна часть кричала, что Геза - тварь, и его надо вышвырнуть отсюда вон, в тот самый дождь, из которого он вылез. Другая, холодная и логичная, шептала: а чем ты лучше? Ты же сам презираешь отцовские традиции. Ты же сам завидуешь пустоте Тарииля. Ты - лицемер и просто боишься сделать последний шаг и стать таким, как он. Боишься окончательно перестать быть собой, даже не зная, кто ты.