Прошла неделя. Дожди сменились колючим, пронизывающим ветром с моря, но внутри сарая, благодаря заботливо заделанным Нианелем щелям, было по-прежнему сухо и относительно тепло. Гезариил не появлялся. Его отсутствие висело в воздухе не упреком, а странным, тягостным облегчением, как после удаления больного зуба. Больно было, но дышать стало свободнее.
Сегодня собрались все, кроме него, конечно. Узелок Сеймариля был потяжелее - он притащил не только селедку, но и немного копченого угря, которого шавки Ростина почему-то сочли "некондицией". Для них это был пир.
Разговоры текли вяло, о бытовом: Авииль жаловался, что трактирщик заставляет чистить выгребную яму за похлебку, Нианель молча кивал, у него были свои проблемы с хозяином на новой стройке. Потом речь зашла о погоде.
- Завтра, говорят, ясно будет, - пробурчал Тарииль, неожиданно вклинившись в беседу. Он редко говорил о будущем. - Если ветер стихнет... можно к озеру сходить. За горбушей.
Озеро было далеко, за холмами, пару часов хода быстрым шагом. Но вода там была чище, и рыба - речная, не морская, - считалась почти деликатесом. Поход туда был событием, требующим планирования.
- По графику бы сбиться, - сказал Сеймариль, уже мысленно прикидывая, как выкроить время. Отец не отпустит на полдня просто так. Придется соврать. Или сказать правду и получить в ответ ледяной, разочарованный взгляд. - У меня после полудня лавка пустая обычно. Можно тогда.
Обсуждение на этом заглохло, уткнувшись в тупик их несвободы. Чтобы просто сходить на озеро, нужна была целая операция. От этой мысли стало горько.
Чтобы разрядить атмосферу, Авииль, вечно вертлявый, вдруг поддел ногой валявшееся в углу старое, ржавое ведро.
- Эй, помните, как раньше учили? "Полог безмолвия"? Самый первый урок.
Он поднял ведро, стряхнул паутину, и его лицо озарила редкая, почти озорная ухмылка. Это было не про магию как таковую, скорее про память. Про игру. Про то, чему учили детей в белых городах, предместьях Арисхаля, чтобы они не шумели.
- Давай, попробуй, - беззвучно губами сказал Нианель, и в уголке его глаза дрогнуло что-то вроде улыбки.
Авииль сосредоточился. Он положил ладони на холодное железо, закрыл глаза. Губы его зашептали что-то - не слова заклинания, а их тень, обрывки, как стишок, забытый наполовину. Воздух вокруг ведра слегка задрожал, будто в летний зной. На мгновение показалось, что звуки сарая - потрескивание огня, дыхание - отодвинулись, стали приглушенными.
- Накладываю на... эту ржавую башку! - выкрикнул Авииль и нахлобучил ведро себе на голову.
Он что-то пробормотал из-под него. Звук был глухим, далеким, как из-за толстой стены. Он сдернул ведро, сияя.
- Работает! Ну, почти. Тише стало, да?
Они засмеялись. Коротким, грубым, но искренним смехом. Это была дурацкая, детская забава. Но в ней была капля нормальности. Капля того, что они могли что-то, что было их. Пусть даже это был жалкий "полог безмолвия" на ржавое ведро.
Сеймариль взял его. Железо было холодным и шершавым. Он повторил жест Авииля, положил ладони. Закрыл глаза. Внутри него ничего не отозвалось. Ни легкой дрожи, ни намека на связь. Он пытался вспомнить то, что слышал когда-то краем уха, может, от отца, может, от других беженцев в первые годы. Обрывки. "Тишина меж ладоней... покой в очертаньях..."
Он прошептал. Сконцентрировался. Ничего. Ведро оставалось просто ведром, куском ржавого железа.
Он открыл глаза. Авииль смотрел на него с ожиданием. Нианель - с пониманием.
- Не выходит, - буркнул Сеймариль, отбрасывая ведро в сторону. Оно звякнуло, катаясь по земляному полу.
- Да ладно, с первого раза ни у кого, - сказал Авииль, но его голос прозвучал фальшиво. Он видел. Они все видели. Разницу.
- У отца получается, - жестко констатировал Сеймариль, больше для себя. - Лед для рыбы делает. Вода в бочке за ночь покрывается коркой. Он может.
Он говорил не с завистью, а с холодной констатацией факта. Отец, этот сломленный, плачущий в углу под одеялом человек, все еще мог сделать то, что не мог он. Антариил умел вызвать тишину в собственном сердце и легкий холод в воде. Это было частью его, как длинные волосы. Как знание законов и традиций.
А у Сеймариля... не было ничего. Ни отголосков отцовской магии, ни его принципов. Ни свободы Тарииля, ни наглой приспособленности Гезы. Была только ярость. И пустота там, где у других что-то еще теплилось, пусть слабо, пусть бесполезно.
- Это... как дышать, - тихо сказал Нианель, глядя на свои руки. - Не все умеют осознанно. Особенно если... если нечем дышать. Воздух тут другой.
Он имел в виду не физический воздух. А ту среду, в которой они существовали. Среду, которая душила в зародыше любую тонкую связь с миром. Хотя, может и физический тоже. Все же Отхарон был пропитан дыханием Вадаша и любое проявление магии выходило легче.
Сеймариль молчал. Он думал о льде в лавке. О том, как отец, стиснув зубы от концентрации или от стыда за это унизительное использование древнего дара, заставлял влагу в бочке кристаллизоваться. Это было не великое искусство. Это был трюк. Но трюк, который кормил их. Прагматичное применение обломка былого величия.
А он, Сеймариль, не мог даже этого. Он мог только драться, считать и ненавидеть. Наблюдая за тем, как Авииль нахлобучивает ведро на голову Тарииля, пытаясь рассмешить того, Сеймариль чувствовал себя еще более чужим, даже среди своих. Он был лишен даже этих жалких, детских отголосков того, кем они были.
Разговор о магии потихоньку угас, сменившись привычным, уставшим молчанием. Даже Авииль перестал дурачиться с ведром, уставившись в огонь. Обсуждали, кто что слышал о других эльфах в поселке - ходили слухи, что семья стеклодува где-то на окраине пытается наладить свое дело, но люди бьют их окна.
- Если бы да как бы, - вздохнул Авииль, - собраться бы всем, хоть эльфов десять... - Он не договорил. Десятеро против целого поселка? Смешно.
Сеймариль слушал, но мыслями был далеко. Он думал о льде. О том странном, почти незаметном усилии воли, которого он не мог повторить. Это казалось такой мелкой, ничтожной вещью. Но ее отсутствие злило его, как личная неудача. Как очередное доказательство его неполноценности. Не как эльфа - как существа, которое должно уметь хоть что-то, кроме злобы.
Именно в этот момент Тарииль, сидевший ближе всех к щели у двери, резко замер. Его поза, всегда расслабленно-сгорбленная, вдруг стала похожа на позу насторожившегося зверя. Он не шевельнулся, только глаза, обычно пустые, сузились, став острыми и внимательными.
- Тише, - прошипел он, едва слышно.
Все замолчали, затаив дыхание. Сначала они не услышали ничего, кроме воя ветра и шороха вновь припустившего дождя. Потом... да. Через шум стихии пробивались другие звуки. Грубые голоса. Смех. Топот нескольких пар сапог по грязи. И не просто топот - целенаправленный. Шаги приближались к их холму.
Тарииль, не делая резких движений, прильнул глазом к широкой щели в стене. Он смотрел долю секунды, потом отпрянул, и на его лице, обычно бесстрастном, промелькнуло нечто, заставившее кровь всех остальных похолодеть. Это был не страх. Это было холодное, ясное осознание беды.
- Люди? - беззвучно спросил Авииль, побледнев.
Тарииль покачал головой. Его губы беззвучно сложились в два слова. Потом он прошептал, и голос его был плоским, как лезвие ножа:
- Сыновья Ростина. И... их подручные. Из поселковой "дружины".
В этой богом забытой дыре не было настоящей городской стражи. Ее функции исполняла "дружина" - сброд местных головорезов, пьяниц и родственников хоть сколько-нибудь влиятельных лиц, вроде Ростина. Они "патрулировали", собирали "налог на безопасность" и были главным орудием расправы для тех, кто не нравился сильным мира сего. А их сыновья, отпрыски вроде толстого племянника, что похаживал с проверками к лавке, были самой мерзкой их частью - молодыми, жестокими, полными сознания своей безнаказанности.
- Их шестеро. Семеро, - уточнил Тарииль, снова бросая взгляд в щель. - Идут сюда.
Что им нужно?!
Мысль пронеслась в голове у каждого, молнией. Их сарай был никому не интересен. Никому, кроме них самих. И Гезы. Мысль ударила Сеймариля, как обухом. Слух о мхе... Гезариил, болтающий с "ребятами с причала"... Неужели?
Но времени на раздумья не было. Шаги уже гремели в двадцати шагах от сарая, сопровождаемые громким, пьяным гоготом. Кто-то тяжело пнул камень.
- Эй, в этой развалюхе кто-то есть? - проорал молодой, наглый голос. Голос, который Сеймариль слышал, когда тот требовал у отца "дань за защиту от воришек". Голос старшего сына Ростина, Гриммо. - Выходи, кто там! По распоряжению старосты - проверка!
"Проверка". Самое удобное слово. Можно вломиться куда угодно, что-то сломать, что-то забрать, кого-то побить. И все - по закону. Вернее, по тому, что здесь за закон сходило.
Нианель метнул быстрый взгляд по сараю. Бежать было некуда - только одна дверь. Прятаться - негде. Оставалось одно.
- Спрячь рыбу, - тихо бросил он Авиилю. - И ведро. В угол, под солому.
Авииль засуетился, сгребая остатки их ужина. Сеймариль встал. Его сердце бешено колотилось, но разум работал с ледяной четкостью. Он не был испуган. Он был в ярости. Ярости, что даже этот последний уголок у них отнимают.
- Сеймариль, - тихо сказал Нианель, глядя на него. - Говорить буду я. Молчи.
Но было уже поздно. Дверь содрогнулась от мощного удара сапога.
- Открывай, я сказал! Или вышибать будем!
Их никогда не "накрывали". Они были призраками на окраине этого мира: эльфы-рабочие, эльфы-рыбаки. У них не было ничего, что стоило бы отнимать. Ни ценностей, ни власти. Только этот сарай, огонь и рыба. Что тут накрывать? Зачем?
Но логика не имела значения. Она разбивалась о пьяный хохот за дверью и тяжелые удары, от которых древесина трещала. Убежать они уже не успевали. Единственный выход был там же, где и вход - в эту самую дверь, в которую ломились.
Нианель метнул последний оценивающий взгляд. Четыре эльфа, не худые, скорее жилистые от тяжелой работы, но против шестерых-семерых массивных, сытых людей, озверевших от скуки и чувства полной безнаказанности... Это была бы не драка, а избиение.
- Открывай, - глухо сказал он Сеймарилю. Голос его был лишен интонаций. Это был приговор. Они откроют. Потому что иного выбора нет. И будут надеяться на милость. Зная, что ее не будет.
Сеймариль, стиснув зубы, отодвинул засов. Дверь тут же влетела внутрь, едва не сбив его с ног. На пороге, заливая сарай ледяным ветром и запахом дешевого самогона, стояли они.
Старший, Гриммо, сын Ростина, широкоплечий увалень с лицом, как у заплывшего теленка. Рядом - его брат Волька, чуть поменьше, но с хищными, быстрыми глазами и вечной ухмылкой. И еще четверо-пятеро подручных - такие же отбросы поселка, с дубинками и ножами за поясом.
- А, вот они где, наши дивары! - гаркнул Гриммо, шагая внутрь. Его маленькие глазки жадным взглядом обежали сарай, выискивая добычу. И не находили ничего. Пустые углы, ржавое ведро. Его лицо исказилось разочарованием, которое быстро сменилось злобой.
- На колени, твари! - рявкнул один из подручных, но Волька махнул ему рукой.
- Не спеши. Осмотримся.
Они начали обыск с похабным, издевательским усердием. Толкали эльфов, заставляя их встать лицом к стене. Обшарили их карманы - пусто. Пнули сверток с остатками рыбы, потом подняли, развернули и с отвращением понюхали.
- Тьфу, селедка. Воняет.
Ржавое ведро подняли, заглянули внутрь, швырнули в угол. Они обнюхивали воздух, как ищейки, заглядывали в каждую щель, ворошили старую солому на полу. И все время спрашивали, обращаясь то к одному, то к другому, тыча пальцами в грудь:
- Где мох, а? Говори!
- Какой мох? - спросил Нианель, и его голос был на удивление спокоен.
- Не тупи! Эльфийский! Дурь ваша! Тот, что вы тут выращиваете втихаря! Слухами полон поселок!
В голове у Сеймариля, стоявшего, сжав кулаки и глядя в грязную стену, сложилось два плюс два. Слух. Геза. Его намек неделю назад. Его "ребята с причала". Все-таки не поверил мне. Решил рискнуть. И слушок дошел до Ростина. А этот жирный крендель, учуял возможность для новой побочной прибыли.
И тут Волька, проходя мимо, пригляделся к Сеймарилю.
- О! - его лицо расплылось в узнающей, мерзкой ухмылке. - Да это ж наш! Антариилов щенок! Из лавки!
Все внимание мгновенно переключилось на него. Гриммо подошел вплотную, дыша ему в лицо перегаром и чем-то тухлым.
- Ну что, щенок? Где твой папаша прячет свой эльфийский деликатес? Мох, говорят, у него волшебный. Показывай, где тут у вас плантация.
- Я не знаю никакого мха, - сквозь зубы выдавил Сеймариль. - И здесь его нет.
- Врешь! - Волька дал ему подзатыльник, не сильно, но оскорбительно. - Покажи, где есть. У отца в лавке? В вашей конуре? Говори, а то хуже будет.
Сеймариль молчал. Ярость, черная и густая, поднималась в нем из самой груди. Он видел краем глаза, как Нианель, стоявший у стены, медленно, почти незаметно, покачнулся, готовясь к рывку. Тарииль замер, как камень. Авииль дрожал.
- Да он не понимает по-хорошему! - взревел Гриммо и внезапно схватил Сеймариля за волосы. За его длинную, заплетенную в тугую, грубую косу. Он намотал ее на свой кулак и рванул на себя, заставляя Сеймариля вскрикнуть от боли и неожиданности, запрокинув голову.
Именно это и было сигналом. Пока все внимание было приковано к Сеймарилю, Нианель резко рванулся к двери, сбивая с ног одного из подручных, загородившего проход. Тарииль, молчаливый и быстрый, как тень, метнулся за ним. Авииль, с визгом, рванул следом, проскочив между растерявшихся на секунду людей.
- Держи! - заорал Волька, но было поздно. Трое эльфов исчезли в темноте и дожде за дверью, растворившись в знакомых им переулках.
- Суки! - Гриммо дернул косу еще сильнее, и Сеймариль почувствовал, как корни волос горят огнем. - Ну, этот-то наш! С ним разберемся!
Сыновья Ростина и пара подручных бросились было в погоню, но Волька крикнул им вслед:
- Ладно уж, идите! Этот наш, Антария сын. Сам разберусь. Папаше его потом счет предъявим.
Часть людей, нехотя, послушалась, уходя в темноту, продолжая ругаться. В сарае остались Гриммо, Волька и один самый туповатый здоровяк, прислонившийся к дверному косяку.
Сын Ростина, не отпуская косы, притянул лицо Сеймариля к своему.
- Ну что, щенок? Твои дружки тебя же и сдали. Теперь говори. Где мох? Или тебе эту твою косичку оторвать, а?
Сеймариль, сквозь слезы боли, видел его перекошенное злобой лицо. Он знал, что они не шутят. Косу оторвут. Или отрежут ножом. "Практично", как сказал бы Геза.
- Не знаю я! - хрипло выкрикнул он. - Отец... он что-то с травой возится, да! Но это жалкие ростки! Ничего не стоит! Это память, а не товар!
- Память, - передразнил его Волька. Он подошел ближе, его хищные глаза выискивали ложь. - А на что тогда меняет? Кому продает? Ты врешь. Чую.
Он действительно чуял. Чуял страх, ненависть и ту крупицу правды, которую скрывал Сеймариль. Да, отец менял. По ночам. На жалкие монеты. Но признаться в этом - значило подписать отцу приговор. Ростин бы сожрал его.
- Я... - начал Сеймариль, и в этот момент Волька, решив, что слов уже достаточно, двинулся, чтобы схватить его за шиворот.
Рефлексы, отточенные в уличных стычках и бесконечной работе, сработали сами. Сеймариль резко дернулся в сторону, против хвата за волосы. Боль была адской, но движение оказалось неожиданным. Гриммо, не удержав, разжал кулак, и Сеймариль, потеряв равновесие, рухнул на пол, но уже свободный. Он не стал вставать - он откатился в сторону, под ноги здоровяку у двери, сбив того с толку.
- Держи его! - взревел Волька, но было уже поздно. Сеймариль, как угорь, выскользнул из-под неуклюжего захвата, рванулся к двери и исчез в темной, мокрой ночи, оставив в сарае только эхо ругани и дикую, пульсирующую боль в скальпе, где была вырвана часть волос.
Он бежал, не разбирая дороги, держась за голову, чувствуя, как по шее стекает что-то теплое - наверное, кровь. Ярость, подстегнувшая его вывернуться от прихвостней Ростина, теперь сменилась страхом и паникой, вернула ход мыслей в жестокое, прагматичное русло. Что делать? Бежать? С чем? В том, что на нем было, он замерзнет за ночь в поле или в лесу. Пойти куда? В столицу, где такие, как Интариаль, гниют в других, но таких же конурах? Отсиживаться в канаве - и ждать, когда сыновья Ростина или местные дружинники найдут его, как бездомную собаку? Убежать из поселка? Нет. Это был бы не выход, а предательство самого себя. То самое, которое он презирал в Гезарииле и которого боялся как возможного исхода для себя будущего.
Гнев вновь затопил его, такой всепоглощающей, что грозил разорвать изнутри. Злость на Гезу, на сыновей Ростина, на этот проклятый поселок чуть было не заставила Сеймариля повернуть обратно к сараю и наброситься на двух подонков. Не сейчас. Потому что...
Отец.
Мысль ударила, как обухом. Ростин. Сыновья сказали, что "разберутся с папашей". Они могли прийти к лавке прямо сейчас. Или уже пришли. Нужно было предупредить. Нужно было опередить.
Сжав зубы, откинув боль в затылке на задний план, Сеймариль рванул пуще прежнего вниз, к поселку. Он бежал по темным, скользким переулкам, петляя, срываясь в лужи, не обращая внимания на оклики пьяных обывателей. Он летел, как призрак, единственная цель которого - успеть.
Когда он, запыхавшись, подбежал к их улице, к знакомому фасаду лавки с кривой вывеской, свет в окнах был уже не торговым, а жилым - тусклым, желтым, из их подсобки. Но в самом торговом зале тоже горел светильник. И в окне, сквозь мутное, давно не мытое стекло, Сеймариль увидел фигуры.
Ростин. "Дорогой хозяин". Упитанный, в добротном, хоть и поношенном кафтане. Он стоял, заложив руки за спину, и что-то говорил, кивая своей тяжелой, лысеющей головой. Напротив него, спиной к окну, стоял Антариил. Его поза была неестественно прямой, той самой, "советнической", но в ней читалась не уверенность, а окаменелое напряжение. О чем же они могли говорить?
Конечно. О чем же еще.
Сеймариль прижался к холодной стене соседнего дома, сливаясь с тенью. Дождь, превратившийся в морось, скрадывал звуки, но через щель в раме доносились обрывки голосов.
- ...глупости, господин Ростин, уверяю вас... простые попытки... но ничего... - голос отца, приглушенный, пытающийся быть ровным, но в нем слышалась трещина.
Сеймариль видел, как Антариил повернулся, исчез в проеме двери в подсобку и через мгновение вернулся. В его руках была та самая кадка. Та, с жалкими, поблекшими, почти засохшими ростками гибридного мха. Он поставил ее на прилавок с таким видом, будто подносил на суд последнее свое сокровище и одновременно вел себя на эшафот.
Ростин наклонился, разглядывая. Его толстые пальцы потянулись, небрежно отщипнули несколько сухих стебельков. Он растер их между подушечками, поднес к носу, понюхал. Потом, с отвращающей любознательностью, лизнул крошку.
- Определенно та самая дурь, - раздался его хриплый, уверенный голос. - Запах... специфический. Но... - он разжал пальцы, и серая пыль посыпалась на прилавок, - вижу, засохшая. И ваша конура... - он жестом, полным презрения, махнул в сторону подсобки, - не амбар. Спрятать негде. Так.
Он вытер пальцы о свой кафтан и уставился на Антариила. Взгляд его был тяжелым, испытующим.
- А оживить можешь? Вырастить еще? Настоящий, не эту труху.
Голос Антариила, когда он заговорил снова, долетел до Сеймариля глухим, испуганным эхом. Отец стоял дальше, отвернувшись.
- Я... я пытался, господин... Но условия... - он замялся, и посыпались слова, звучавшие как отчаянная, жалкая пародия на его былые доклады, - повысилась соленость воздуха с моря... мало солнечных дней в этом сезоне... влажность, наоборот, превысила оптимальную отметку для этого сорта... он очень капризный...
Он сыпал терминами, цифрами, пытаясь построить стену из научной чепухи, которая мало интересовала Ростина. Но каждая фраза звучала как признание. Признание в том, что он пытался. Что он знает, как это должно расти. Что у него были планы.
Ростин слушал, его свиное лицо оставалось непроницаемым. Он не понимал половины слов, но понимал суть: эльф что-то скрывал, что-то пытался сделать, и у него это не вышло. А значит, потенциал, возможно, был.
- Значит, мог бы, если бы условия были? - переспросил Ростин, и в его голосе зазвенела привычная, хищная нота. - На хорошей земле? В теплице?
Антариил замолчал. Он понимал ловушку. Сказать "нет" - значит признать свою полную бесполезность в этом вопросе, но, возможно, отстать. Сказать "да" - значит подписать себе пожизненный контракт на рабство в качестве садовника при каком-нибудь подвале Ростина.
- Я... не уверен, - выдавил он наконец. - Теория... и практика...
Сеймариль, прижавшись лбом к холодному камню стены, чувствовал, как ярость в нем сменяется чем-то худшим. Стыдом. Жгучим, всепоглощающим стыдом за него. За эти жалкие, виляющие оправдания. За то, как он стоял, ссутулившись, перед этим человеком, отдавая ему на растерзание последний кусочек своей тоски по дому. За то, что не смог ни красиво солгать, ни гордо отказаться. Он просто метался, как рыба на крючке.
Все чувства в груди Сеймариля заледенели в один плотный, болезненный ком, когда он увидел знакомые коренастые фигуры, вываливающиеся из темноты переулка и направляющиеся к лавке. Гриммо и Волька. По их размашистой, уверенной походке было видно - они не просто шли, они шли с чувством выполненного долга и в предвкушении продолжения.
Заходить было нельзя. Но оставаться снаружи, беспомощным свидетелем, когда они ворвутся внутрь и начнется расправа над отцом, - было невозможно.
Сеймариль оттолкнулся от стены. Быстрыми, резкими движениями он отряхнул куртку от налипшей грязи, поправил рубаху, чтобы скрыть самые явные следы борьбы. Ладонью провел по голове, по косе - она была растрепана, выдернуты клочья, но в полутьме это можно было принять за беспорядок от ветра. Он вытер лицо рукавом, стараясь стереть с него выражение дикой ярости, заменив его привычной, отстраненной маской.
Он сделал глубокий вдох, впустив в легкие холодный, влажный воздух, и толкнул дверь в лавку.
Звонок звякнул неестественно громко в напряженной тишине. Оба мужчины у прилавка повернулись. Ростин - с легким раздражением от помехи. Антариил - и Сеймариль увидел в его глазах мгновенную вспышку ужаса, тут же придавленного ледяным страхом.
- Сеймариль, - произнес Антариил, и голос его сорвался. Он сделал над собой усилие. - Ты... где был?
- Доброго вечера, - буркнул сын и кивнул Ростину как равный, затем прошел мимо них к табуретке в дальнем углу за прилавком.
Его движения были нарочито медленными, уставшими, будто он действительно только что закончил работу. Он сел, положил руки на колени и уставился на пустой прилавок со льдом, делая вид, что не вмешивается, но всем своим видом демонстрируя присутствие.
Ростин хмыкнул, оценивающе оглядев его с ног до головы, но не стал тратить время на "щенка". Его интересовал отец. И мох.
- Так вот, Антариил, - продолжил он, как будто перерывa не было. - Ты говоришь, не вышло. А я думаю... может, просто руки не оттуда растут. Или голова. Может, сынок твой... - он бросил взгляд на Сеймариля, - соображает лучше? Молодая кровь, все дела.
Антариил замер. Сеймариль почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Ростин не отступал. Он чувствовал добычу и рыскал, куда бы вцепиться.
- Он... он не обучен, господин, - поспешно сказал Антариил. - Он с рыбой неплохо... С цифрами.
- Цифры - это-то хорошо, - Ростин усмехнулся. - Прибыль считать. А мох... мох - это очень хорошая прибыль. Если бы рос.
В этот момент дверь снова распахнулась, на этот раз - с силой, от которой дребезжащее оконное стекло задергалось в истерике.
В проеме, заливая помещение холодом и агрессией, стояли сыновья хозяина. Их одежда была в грязи, лица раскраснелись от бега и злости. Гриммо, увидев Сеймариля, сидящего в углу, выпучил глаза.
- А, так ты уже тут, крысиный утопленник! - проревел он, делая шаг внутрь.
Сеймариль медленно поднялся с табуретки. Он не отпрянул. Он просто встал, приняв весь свой, уже почти взрослый, рост. Его руки повисли вдоль тела, не сжатые в кулаки, но готовые. Он молчал.
- Что это? - голос Ростина прозвучал резко, в нем зазвенела привычная власть. Он окинул взглядом своих отпрысков. - Вы чего, ушатались уже?
- Мы его, папаня! - Волька ткнул пальцем в Сеймариля, его хищные глаза горели. - Он с бандой своей в сарае на холме сидел! Скрывались! И он... он знает про мох! Скрывал!
Антариил побледнел еще сильнее, его взгляд метнулся от сына к Ростину и обратно. В воздухе запахло настоящей бедой.
- Это вранье, - спокойно, слишком спокойно сказал Сеймариль. Его голос резанул тишину, как лезвие. - Мы просто сидели. Грелись. Никакого мха там нет и не было. Они вломились, обыскали все, избили меня. - Он слегка повернул голову, давая увидеть растрепанные, с капельками крови, волосы на затылке.
- Врешь! - сынок, тот что покрупнее, шагнул к нему, но Ростин поднял руку.
- Стой. - Он смотрел то на Сеймариля, то на своих сыновей. В его голове явно шли расчеты. Конфликт с подчиненным, который приносит стабильный доход с рыбы, из-за слухов о каком-то мхе... С одной стороны. С другой - наглость этого эльфийского щенка и возможность все-таки выжать из этой истории прибыль. - Ты говоришь, нет мха. Они говорят, есть. Кто-то кого-то обманывает. - Его взгляд упал на Антариила. - Или обманывают меня.
Антариил открыл рот, чтобы что-то сказать, но Волька его опередил.
- Он дрался! Вырвался и убежал! Если не виноват - чего бежал? Чего скрывался?
- От вас, - бросил Сеймариль, не отводя взгляда от Ростина-старшего. - Кто от таких не побежит? Вы ворвались, оскорбляли, волосы рвали. Это законно? - законов в их Царями забытой дыре, конечно же не было. - Это "проверка"? Я пришел сюда, потому что куда мне еще идти? Это мой дом, и мне нечего скрывать, - внутренне он поморщился, - А они... пришли докладывать.
Он играл на самом тонком нерве Ростина - на его самолюбии мелкого царька. В его вотчине сыновья самовольно устроили расправу над сыном его ценнейшего сотрудника? Без спроса? Это ставило под сомнение его авторитет.
- Значит, мха нет, - резюмировал Ростин. - А вы... устроили дебош. Испугали моих дорогих работников. - Он сказал это со странным ударением, давая понять Антариилу, что тот все еще на крючке. - Идите. Ждите меня дома. Поговорим.
Два бугая зароптали, но под тяжелым взглядом отца попятились к выходу. Волька, проходя мимо Сеймариля, прошипел ему на ухо, так, чтобы не услышал отец:
- Ты у нас получишь, остроухий. Получишь по полной.
Дверь захлопнулась. В лавке снова остались трое. Напряжение не спало, а превратилось в другую, более тягучую и опасную форму. Ростин обернулся к Антариилу.
- Видишь, какие проблемы из-за твоих... хобби. Слухи. Сыновья дураки, но дыма без огня не бывает. - Он потыкал пальцем в засохший мох в кадке. - Это все, что у тебя есть?
- Все, - прошептал Антариил.
- Жаль. - Ростин вздохнул, как человек, отказывающийся от сомнительной, но все же заманчивой авантюры. - Ладно. Забудем. Но чтобы сараев этих, сборищ... не было. Понял? Работать надо. А не по чердакам шляться. - Его взгляд скользнул по Сеймарилю. - И сына в ежовых руковицах держи. А то... неприятности будут. Большие.
Он кивкнул будто сам себе, больше не глядя на эльфов, и вышел, хлопнув дверью.
В лавке воцарилась гробовая тишина. Антариил стоял, опершись о прилавок, его плечи поникли. Потом он медленно поднял голову и посмотрел на сына. В его глазах был не вопрос, не благодарность за вмешательство. Там был ужас. Чистый, немой ужас от того, как близко они подошли к краю. И немой вопрос: Что ты наделал?
Сеймариль не выдержал этого взгляда. Он резко повернулся и шагнул в подсобку, в их вонючую, тесную каморку. Он не мог смотреть на отца. Потому что в этот момент он ненавидел его еще больше, чем сыновей Ростина. За этот страх. За эту слабость. За то, что даже сейчас, после всего, отец боялся не за сына, которого чуть не убили, а за их шаткое, жалкое благополучие в этой выгребной яме мира.
Дверь в подсобку закрылась, отсекая лавку с ее запахами рыбы и страха. Но тишина в каморке была громче любого крика. Антариил стоял посреди тесного пространства, его пальцы судорожно сжимали и разжимали какую-то прихваченную с прилавка салфетку. Когда он заговорил, это был не голос, а шипящий выдох, полный отчаяния и обвинения.
- Когда ты успел?!.. Растрепать про мох? - слова вылетали отрывисто, как удары кнута. - Я же... я же говорил! Никому! Ни слова! Ты должен был забыть! Стереть из памяти! Ведь ты же... ты же видел!
Сеймариль, сбросивший мокрую куртку на свою койку, обернулся. Его лицо в полутьме было похоже на маску из белого камня. Только глаза горели холодным, синим пламенем.
- Забыть? - его шепот звучал спокойно, но в этой тишине это спокойствие было страшнее крика. - Видел что? Как ты по ночам продаешь последнюю память о доме за медяки? Это да, видел. И забыл бы с радостью.
Антариил вздрогнул, словно от пощечины.
- Ни слова я никому не говорил, - продолжил Сеймариль, и каждое слово падало, как гвоздь в крышку гроба их прежних отношений. - Неужели ты думаешь, я настолько туп? Чтобы болтать с кем-то о том, что и так еле дышит в твоей кадке?
- Тогда откуда они..
- А не думал ли ты, - перебил Сеймариль, уже почти шипя в лицо отцу, - что это твои клиенты? Твои ночные "покупатели"? Или их дружки? Или их клиенты по цепочке? Или кто-то еще из наших "благородных" соплеменников, который увидел, как ты меняешь труху на медяки? Ты думал, это секрет? Это был позорный секрет, отец. И он вонял на всю округу. Просто раньше никому не было дела. А теперь Ростину стало интересно, видимо, потому что до него слухи дошли.
Молчание воцарилось в их жалкой конуре.
- Повезло... - наконец выдавил Антариил, глядя в пол, - повезло, что действительно весь мох засох. Что последние партии... на той неделе продал. Иначе... - Он не договорил. Иначе бы Ростин нашел что-то. И тогда конец был бы неминуем.
Спор заглох сам собой. Не потому, что они пришли к согласию. Потому что говорить стало не о чем. Они стояли по разные стороны пропасти, которая только что разверзлась между ними навсегда.
Антариил смотрел на пустую кадку, стоявшую у его кровати - символ его последней, тайной надежды и самого жалкого падения. Он видел лицо Ростина, крошащего мох в пыль. Слышал голоса его сыновей, грубые и полные ненависти. Он чувствовал дрожь в своих коленях и леденящий ужас в душе - не за себя, а за хрупкую, гнилую перегородку, отделявшую их от голодной улицы. И он принял решение.
Больше никакого мха. Никаких тайн. Никаких ночных сделок. Никаких "памяток о доме". Только рыба. Только прилавок. Только опущенная голова и тихое, беспрекословное "конечно, Ростин". Он отползет в свою раковину, замурует вход и будет тихо доживать, стараясь не привлекать внимания. Это было решение выжженной земли. Решение сдать все позиции, чтобы просто остаться. Даже если "остаться" означало перестать существовать по-настоящему.
Сеймариль стоял, глядя в грязное, запотевшее окошко, за которым копошился враждебный мир. Он чувствовал жгучую боль на затылке, где Гриммо вырвал клок волос. Он видел перед собой ухмылку Вольки, слышал его шепот: "Ты у нас получишь". Он вспоминал пустые, полные бессильной ярости глаза отца. И холодный, беспристрастный анализ, вбитый в него годами, выдал заключение: слабость привлекает агрессию. Уязвимость - мишень. Привязанность - оковы.
И он принял свое решение. Он станет сильнее. Не в абстрактном смысле. Физически. Научится драться не как загнанный зверь, а как воин. Найдет тех, кто сможет научить. Попросит Нианеля дать ему уроки. Это возможность получить силу. Настоящую. А для начала...
Он приблизился к старому, треснувшему осколку зеркала, висевшему на гвозде. В тусклом свете коптилки его отражение было бледным и искаженным. Длинная, густая коса, когда-то вызывавшая гордость отца за сына и, вероятно, матери, покоилась на спине. Теперь же она отождествляла все, за что можно ухватиться, чтобы причинить боль. Он снял шнурок и волосы рассыпались по плечам. Оковы прошлого. Уязвимость. "Как девка", - сказал бы Геза.
Сеймариль повернулся, его взгляд упал на ящик с инструментами. Там лежали чистые ножи для рыбы. Он подошел, открыл его. Рука без колебаний выбрала самый большой, с коротким, широким лезвием, отточенным для разделки туш.
Антариил, видя его движения, замер. Ужас в его глазах сменился немым, леденящим вопросом.
- Что ты... - начал он.
Сеймариль не ответил. Он схватил прядь своих длинных, белых волос, оттянул ее. Лезвие блеснуло в полутьме.
Один резкий, решительный взмах.
Тупая, отрывистая боль. Пучок отрезанных волос остался в его руке, тяжелый и безжизненный. Он бросил его на пол, у своих ног. Потом схватил следующую прядь.
Чик.
Еще один клок лег на грязные доски.
Антариил вскинулся и издал какой-то смазанный звук - негромко, хрипло, как будто резали по его собственной плоти. Он сделал шаг вперед, руки его протянулись, чтобы остановить, но замерли в воздухе. Он не посмел. В глазах сына, отражавших тусклый свет и движение лезвия, он увидел что-то окончательное и беспощадное. Не бунт и не глупый вызов. Какую-то холодную, абсолютно неизбежную необходимость.
Сеймариль работал быстро, грубо, не следя за ровностью. Клочья белых волос падали вокруг него, как неестественный в своей форме, печальный снег. Когда он закончил, его голова стала легкой, странно голой. Волосы теперь едва доставали до ушей и торчали в разные стороны. И так сойдет, - подумал он.
Он поднял голову и встретился взглядом с отцом. В его обновлённом, огрубевшем облике не было ни вызова, ни торжества. Только болезненная решимость.
Никакой Волька больше не сможет ухватить его за волосы. Никакое прошлое не сможет так просто привязать его к позорному столбу. Он отрезал не просто волосы. Он отрезал последнюю нить, которая связывала его с тем мальчиком, что мог позволить себе быть уязвимым, и с тем отцом, что учил его беречь эту уязвимость как святыню.
***
Отхарон. Арисхаль, Белые залы.
Кассиэль стоял по стойке "смирно", спина прямая, руки за спиной, взгляд устремлён чуть выше головы сидящего за массивным столом мужчины. Он не позволял себе дрогнуть, но под броней арисхальского гвардейца сердце билось тяжёлыми, глухими ударами.
Наставник - Кассиэль никогда не называл его иначе, даже мысленно - не торопился. Он изучал рапорт, лежавший перед ним, водя пальцем с идеально подстриженным ногтем по строчкам. Его лицо, вырезанное, казалось, из лучшего эльфийского мрамора, было бесстрастно. Волосы, собранные в высокий хвост, только подчёркивали его ледяную, нечеловеческую ухоженность.
- Кассиэль, - наконец произнёс он, откладывая пергамент. Голос был ровным, без эмоций, как стук метронома. - Здравствуй. Присаживайся.
Гвардеец опустился на край предложенного стула, не расслабляясь. Он знал, что любое проявление слабости здесь - недопустимо. Особенно теперь. Единственное, что он не смог подавить - огонек в глубине бледно-голубых глаз. Огонек, который разжигали не амбиции, а недавние события. Донос. Ночной обыск в покоях его дяди. Унизительные допросы сестры. Официальное "предупреждение" семье о "неблагонадежных контактах". Их род не был в опале - еще нет. Но их поставили на заметку. И в Отхароне "заметка" могла в любой момент превратиться в приговор.
- Мне понятна твоя... ситуация, - продолжил Наставник, складывая пальцы домиком. - Давняя гибель отца на границе. Арест брата по обвинению в симпатиях к диссидентам. Сестра... Давление на семью. Тяжело. Особенно для того, чья карьера только началась. Пятно на репутации, которое не отмыть службой.
Каждое слово было ударом, точным и безжалостным. Кассиэль чувствовал, как сжимаются мышцы челюсти. Он молчал.
- Поэтому для тебя есть работа, - Наставник сделал паузу, давая словам проникнуть глубже. - Особая. За пределами наших границ. Ты поплывёшь.
Кассиэль почувствовал, как в груди что-то ёкнуло - не надеждой, а настороженностью. Работа "за пределами" могла быть чем угодно - от почётной миссии до пожизненной ссылки под прикрытием.
- Куда, наставник? - спросил он, и его собственный голос прозвучал хрипловато.
Наставник посмотрел на него прямо. В его тёмно-синих, глубоких глазах не было ничего, кроме холодного расчёта.
- В Намегош.
Слово повисло в воздухе, тяжёлое и уродливое. Намегош. Грязная человеческая страна на другом краю света. Свалка для отбросов, беженцев и неудачников. Позорное клеймо для любого отхаронца.
Кассиэль не смог сдержать лёгкого, почти невидимого движения - едва уловимого сужения зрачков. Это было худшее, о чём он мог подумать. Не просто ссылка. Позорная ссылка в самое дно.
- В Намегош? - переспросил он, пытаясь вложить в голос не эмоции, а запрос на уточнение задачи. - В качестве кого?
- В качестве телохранителя, - ответил Наставник, не моргнув глазом. - Ты будешь прикомандирован к одному... частному лицу. Твоя задача - обеспечить его безопасность в процессе нахождения на территории человеческого государства и во время обратного пути.
Частное лицо. В Намегоше. Которому нужен телохранитель из Отхарона. Пазл складывался в картину, от которой становилось ещё холоднее. Это была не служба. Это была тюрьма с обязанностями. Или что-то ещё более тёмное.
- Наставник, позвольте... - Кассиэль начал, инстинктивно пытаясь найти лазейку, сослаться на долг здесь, на границе.
- Это не обсуждается, - голос Наставника не повысился, но в нём появилась сталь, способная перерубить любые возражения. - Это - возможность. Возможность доказать, что на тебя можно положиться. Что семейные... неурядицы не повлияли на твою благонадёжность. Или же - окончательно прояснить твою позицию.
В этих словах не было скрытой угрозы. Угроза была явной. Поедешь - будешь под наблюдением, но получишь шанс. Откажешься... Отказаться было нельзя. Отказ был бы равносилен признанию в собственной нелояльности. Судьба брата была красноречивым примером.
Кассиэль опустил глаза, скрывая бурю, бушевавшую внутри - смесь гнева, страха и горького понимания. Его загнали в угол. И выход из этого угла лежал через вонючий Намегош.
- Я понял, наставник, - сказал он, поднимая взгляд. В его глазах теперь была лишь пустая, отточенная дисциплина. - Когда отплытие?
- Точной даты нет, мы с тобой встретимся еще раз. Перед отплытием тебе дадут все инструкции и документы. Забудь свои доспехи, форму, плащ. Забудь, что ты гвардеец. Ты - наёмник с охранными функциями. С проблемной репутацией, которого наняли за гроши. Понятно?
- Понятно.
- Иди. Готовься.
Кассиэль встал, отдал безупречный, бездушный армейский поклон, развернулся на каблуках и вышел, закрыв за собой дверь с бесшумной, отработанной точностью.
Он шёл по длинному, пустому коридору с белыми стенами, и каждый его шаг отдавался гулким эхом, как шаги приговорённого. Намегош. Телохранитель. Частное лицо. Готовиться... Судя по всему - морально. Это был не просто перевод. Это было погребение заживо. Или... или проверка на лояльность. Он ещё не знал, что страшнее.
Но одно гвардеец знал точно: с этого момента его старая жизнь, с её чёткими правилами, карьерой и призрачными надеждами восстановить честь семьи, - была кончена. Впереди был только грязный корабль, человеческие взгляды, полные ненависти и страха, и тень того "частного лица", которому он должен был продать свою жизнь и свою бдительность. И тихая, невысказанная мысль: а что, если эта "работа" - лишь предлог? Что, если его отправляют туда не охранять, а... забыть?
Он вышел на улицу, под бледное, холодное солнце Отхарона, и впервые за многие годы почувствовал, как его безупречная осанка, вымуштрованная с детства, дала трещину. Невидимую, но глубокую.