Утро, или то, что его заменяло в этом проклятом лесу, учитывая, что они провалились в сон с рассветом, для Гатари началось с тугой тяжести в подреберье. Если бы он сейчас был человеком, то поклялся бы: именно так ощущался желудок после попойки "когтей" по возвращении домой его отряда из "ссылки" в Нумихасе. Хотя, нет. Сейчас было хуже. Всё нутро будто сжималась в разлитой пульсирующей судороге, пока еще терпимой, но вполне неприятно ощутимой. В тысячу раз более навязчивое, отвратное ощущение, чем скукоженные от похмелья кишки. Да и в общем-то, не столько тошнота или голод, сколько целенаправленная тоска по определенной текстуре, ощущению под зубами, когда кусок теплого, с кровью мяса ухает в чрево... Как когда ты сидишь и глушишь эль или пиво всухую, и тебе дико хочется сожрать мяса, закинуть чего-нибудь существенного. Только сейчас утолить это ощущение могла лишь свежая человеческая плоть.
Гатари, вопреки своей же воле, поглубже втянул носом воздух, и, осознав, откуда исходят ароматы этого самого желанного яства, отшатнулся от дремавшего на его боку мужчины так резко, что тот вскрикнул, ударившись головой о землю. Потирая ушибленный затылок, он спросонья уставился на зверя испуганными глазами. Тот лишь фыркнул, избегая взгляда, зарычал, заставляя встать и загоняя в движение, мол, иди живее.
Двинулись дальше, накапливая меж собой молчание с оттенком ожидания, причем с обеих сторон. Бывший наёмник ждал, что этот пепельноволосый мужик, таскающийся с ним уже незнамо сколько, заговорит снова - задаст вопрос, предложит план, ну хоть что-то! Но спутник молчал, пытаясь поймать взгляд твари и вычленить в нем знак, подтверждающий, что недавно произошедшее не было иллюзией воспаленного местными миазмами разума. Но взгляд огромной черной туши с каждым часом всё больше гипнотизировал тропу впереди или чащобу по сторонам.
Ясность в голове Гатари таяла не по дням, а по часам. Через некоторое время он окончательно уверился - все же это был не тот звериный голод, что обязывает волка гнаться за оленем. Та самая тоска росла, быстро заняв основное и законное место в черепной коробке, подкидывая остаткам наёмника извивающуюся червём пульсирующую боль голода.
Раньше запах его спутника был просто частью фона, - многодневный пот смешивался с запахами страха и едва уловимой болезни, от которой, видимо благодаря слюне, сейчас не осталось и следа. Теперь этот аромат, услужливо подкидываемый ветром, вонзался в ноздри раскалённой спицей и мышцы сами напрягались, готовые удовлетворить желание зверя.
На следующий день от сдерживания голода начали приходить видения наяву. Пока зверь шел, перед его внутренним взором всплывали картины настолько реалистичные, что он забывал кто он и где находится - собственные, не то руки, не то когтистые лапы разрывали что-то податливое, теплое и красное. Действо сопровождалось отчетливым хрустом и знакомым привкусом на языке. Часто в центре видений была рожа с черными глазами, смотрящими на своего пожирателя сначала с ужасом, затем - с тупым непониманием, вскоре гаснущим от впивавшихся в плоть клыков. Гатари останавливался, тряся башкой, пытаясь прогнать кошмар.
С каждым днем голодная слюна все чаще сама собой капала с пасти на лесную подстилку. Неуверенные догоняющие шаги единственного попутчика за спиной порождали волны первобытной ненависти. Зверь был готов в любой момент развернуться и...
И он убегал. Кидался вперед, куда глаза глядят, не разбирая дороги, лишь бы оторваться, лишь бы заглушить этот рёв в своей башке расстоянием.
Голод, отвлеченный истощением глупого хозяина, ненадолго отступал, когда тот падал без сил, и оставлял после себя лишь леденящий ужас от того, что скоро всё начнется снова.
***
Несс не могла не заметить изменения в поведении своего не то тюремщика, не то собрата по несчастью. Участившиеся внезапные рывки, такие же внезапные остановки, тяжелое дыхание... Иногда он оборачивался, и в янтарных глазах, как бы Несс ни искала, не проскальзывало и капли того неловкого понимания, что было у озера. Бывало, когда она пыталась вглядеться в его глаза, ей казалось, что вот сейчас, это будут последние минуты ее жизни, вот сейчас он кинется...
Однажды зверь замер, уставившись на неё так, что похолодела спина. Несс, решив разрядить обстановку, вытащила из кармана каких-то жестких ягод, которых успела насобирать по пути, и протянула их вперед на ладони.
- Есть... - прошептала она. - Возьми.
Зверь вперился взглядом в её руку, но что-то подсказывало Несс, что смотрит он отнюдь не на ягоды. Несмотря на то, что была в теле мужика, она вдруг почувствовала себя маленькой дурехой, будто предлагающей деревенскому соседу, дядьке Дерику, вечно пьяному и жадному до браги, выпить молока. Черная туша рыкнула на нее, отвернулась и унеслась прочь.
В одну из ночей он не вернулся на место, которое сам же выбрал для ночлега. Несс просидела у чахлого костра в одиночестве, почти не смыкая глаз, сжимая в руках кинжал, и слушала, как где-то в глубине леса раздаётся долгий, невыразимой муки рёв.
***
Зверь гнал ее непонятно куда целыми днями и ночами, и если несколько дней назад она могла что-то предъявить ему, проявить упрямство и остановиться у озера, или где-либо еще на подольше, то теперь подобная выходка могла бы оказаться самоубийственной. Силы покидали Несс, ни воды, ни еды, кроме горьких корешков и ягод, не попадалось.
Спустя какое-то время они вышли на журчащую нить относительно чистой воды, разрезающей гнилую подстилку леса. Ручей. Умаявшаяся Несс с тихим стоном рухнула на колени у самой воды и погрузила в неё лицо, попутно жадно хватая ртом холодную влагу.
Зверь остановился далеко, на приличном расстоянии, тем не менее, не выпуская человека из поля зрения. Пасть была приоткрыта, бесконечной вереницей свисала тягучая слюна, язык подергивался, но всё это было уже как-то не с ним. Не с Гатари.
Легкая добыча. Ссутуленные плечи спутника под грубой тканью мокрой от пота рубахи - выдохся, убежать не сможет. Пьет много - обезвожен, мясо может быть жестче, но это ничего, и тай сойдет... Под кожей на шее угадывался рисунок вен, пульсирующий под напором крови и это до безумия манило, стирая и знание о "Несс", и о нарисованных человечках, и о каких-то наемниках. Вместо этого вновь всплыла картина вонзающихся в горло клыков, высвобождающих фонтан алой влаги, сопровождаемая хрустом хрящей гортани...
Желудок сжался спазмом, от которого потемнело в глазах и голод превратился в зов. Последние обрывки воли лопнули с треском, словно ржавые цепи. Разум погас. Остался только зверь.
Чёрная тварь рванула с места с немыслимой для своих размеров скоростью, превратившись в смазанное пятно.
Несс, возможно, и услышала сзади стремительный прыжок, возможно, краем глаза заметила надвигающуюся тень, но у нее не было и шанса предпринять что-то. Она успела только обернуться, как тут же была прибита к земле массивной тушей, вышибившей из легких весь воздух.
На расстоянии пальца от ее шеи маячила раскрытая пасть чудовища, смердящая гнилостным дыханием, густая слюна капала на рубаху. Зубы все приближались, зверь, словно заторможенно, словно раздумывая, склонял к ней голову, но сознание уже плыло, уносимое волной удушья от тяжелой лапы на груди. Единственным, что еще держало Несс в расплывающемся мире, подернувшемся темными пятнами обморока, был горящий желто-оранжевый глаз.
И вдруг в этот миг, в самой глубине этого янтарного ада, что-то дрогнуло.
Зверь был готов сомкнуть челюсти, мышцы были готовы к рывку, останавливаемые едва теплящимся отголоском рассудка кого-то инородного. И тут его собственный взгляд вдруг разглядел в чёрном зрачке жертвы чудовище. Морда, искажённая голодной гримасой, в предвкушении обнажала клыки. Нечисть, не заслуживающая права существовать взирала на него самого. Картина собственного падения ударила в остатки теплящегося уголька сознания.
Судорожный спазм сотряс огромное тело и отчаянный вой, полный отвращения, вырвался из глотки.
"Нет! - пронесся раздирающий изнутри вопль, - Это не я!"
Голова мотнулась вбок, оставив на ткани длинные прорехи, но не коснувшись кожи. Голод, взревевший следом с утроенной силой, взбешенный внутренней изменой, требовал завершить начатое. Потребность сожрать, разодрать добычу мгновенно выжигала даже эту мимолетную вспышку ужаса перед самим собой, пробившуюся к наёмнику.
Гатари - точнее то, что от него осталось - понял одно: он не может победить этот голод силой воли - она была смыта проклятием. Но он может навредить его носителю. Зверю. Себе.
Не раздумывая больше, он отшатнулся еще больше в сторону, к толстому, корявому стволу старого дуба, позволяя тонкой струйке воздуха просочиться в сжавшиеся легкие человека.
Бам! - раздался удар, эхом отозвавшийся в черепе. Мир поплыл и будто звёзды вспыхнули перед глазами. Но запах никуда не делся.
Бам! - второй удар оказался сильнее, кора треснула, посыпались щепки. В висках загудела настоящая буря и обоняние, такое острое секунду назад, сбилось, смешивая резкий запах смятой древесины и своей же крови.
Бам!
Дерево сотрясалось под натиском туши, бьющейся в попытке вышибить демона. Голод, порожденный проклятой сущностью, яросто сопротивлялся, сливаясь с головокружением и кашей из боли, шума и разрозненных вспышек сознания. С рыком, больше похожим на стон, тварь оттолкнулась, взрыв комья земли у корней и бросилась в чащу, спотыкаясь о собственные лапы, оглушённая, ведомая лишь слепым желанием убежать от самой себя.
Тем временем, на лесной полянке у ручья пыталась прийти в себя Несс, всё ещё придавленная к земле тяжестью шока, и вспоминала молитву самому Зерду. В ушах ещё слышался тот последний, полный нечеловеческой агонии вой, и перед глазами снова и снова восставало зрелище: чудовище, в ярости долбящее головой о дерево, а затем бешено срывающееся в лесную чащу, чтобы затеряться в ней.
***
Прежде чем рухнуть на землю в изнеможении, он пронесся вихрем сквозь лес, ломая попадающиеся на пути молодые деревца и сухие стволы. Конечно, он мог бежать много дольше, правда, при более благоприятных обстоятельствах, не подгоняемый тупым голодом, забирающим кучу сил. И потому, сейчас могучая грудь зверя ходила ходуном, выталкивая хриплые, свистящие порции воздуха. Голод, как планировал Гатари, должен был покинуть его вместе с физическими силами, но тот и не думал отступать, скорее наоборот. Теперь, когда движение прекратилось, он ударил вновь, превратившись в законное требование подкрепления организма для продолжения существования.
Вдруг в нос ударил знакомый до боли запах крови. Его собственной. Точнее, он и раньше его слышал, но не уделял должного внимания, а потому сейчас, когда разум цеплялся за любой вариант облегчения страданий, незабываемый аромат впился ему в ноздри. Судя по всему, кровь сочилась из рассечённой шкуры где-то на левом плече, видимо, он оцарапался об один из стволов, который снес в процессе своего бесславного побега.
На шерсти алели кровавые потеки, но раны не было. Если даже там и была какая-то достаточно глубокая ссадина, чтобы окрасить шкуру красным, значит она затянулась в мгновение ока, будто и не существовала вовсе.
Демоническое исцеление. Гатари слышал о таком навыке у высшей нечисти, и вроде бы у того же демона она присутствовала, но видеть на себе... Было одновременно пугающе и отвратительно.
Его нынешнее тело, определенно, выступало против него, стирая следы любого внешнего воздействия, сохраняя проклятую оболочку пригодной для исполнения наказания демона - вечного поедания разумных и страдания от этого.
Передышка вышла недолгой - запах крови, пусть и собственной, всё ещё витал в воздухе. Дразня и мучая, он будто сам просочился поглубже в ноздри, и рассудок снова начал затягиваться пеленой. Но прежде чем проблеск сознания окончательно потух, в него вцепилась мысль истинно наёмничья.
"Если демон оскорбился тем, что я его съел и проклял меня так, что я теперь должен есть людей... - Гатари сглотнул слюну от неожиданно пришедшей идеи, - ...то что будет, если я съем свою же плоть?"
Подкрепляемый толикой логики, чудовищный замысел осел на задворках сознания. Если суть проклятия в поедании себе подобных... Точнее, он съел ту нечисть, и теперь нечисть хочет через него отомстить, заставляя пожирать свой же вид - людей, якобы он поменял наёмника и жертв местами... В общем, в таком случае, он всё еще человек внутри. Он ведь мыслит, может назвать своё имя, считает себя человеком, соответственно - человек, хотя бы внутри. Плоть, наверное, тоже человеческая, пусть и искаженная магией.
Твари эта идея, казалось, понравилась, в отличие от пространных размышлений. "Какая разница! Плоть есть плоть! Наконец-то! Давай уже!" Но та часть, что была Гатари, содрогнулась от этих мыслей, ведь это говорил он сам.
Ярость от собственного бессилия, отвращение к тому, во что он превратился, и отчаянная ненависть к проклятию сделали борьбу решений недолгой. Если это единственный способ не сожрать единственную надежду на исцеление... пусть будет так.
Резко, с силой, не давая себе передумать, он впился зубами в собственное левое предплечье, чуть ниже локтевого сустава. Клыки, созданные, чтобы рвать чужие шкуры, без труда пробили густую шерсть зверя и плотную кожу.
Боль.
Мир побелел. Какие уж там царапины от тех четырех бандитов на поляне, которые они успели ему нанести, или удары головой о деревья и камни - даже в ряд стыдно поставить. Но разомкнуть челюсть было нельзя - не сейчас, когда он уже на полпути к осуществлению задумки. С каким-то чудовищным рыком, в котором прослеживалось отчаянное торжество, он дернул головой в сторону. Раздался звук рвущихся мышечных волокон. Кусок его собственной плоти, размером с хороший кулак, остался у него в пасти.
Дикий вопль вырвался из звериной глотки и разнесся по лесу. Обрушившиеся ощущения от отрывания мяса своими же клыками чуть не лишили его сознания.
Зверь трясся всем телом, сжимая во рту теплый кусок плоти. Голод, на миг отступивший перед шоком, снова поднял голову, почуяв свежее мясо. Давясь, заливаясь собственной кровью, которая теперь хлестала из страшной раны на лапе, попытался проглотить, но его тут же вырвало, и кусок вылетел из пасти, обляпанный желчью. Гатари без сил припал на живот. По морде что-то потекло. Слёзы? "У чудовища могут быть слёзы?" - пронеслось в голове сквозь мучения. Видимо, могут. Когда оно ест само себя.
Превозмогая боль, сунул морду в окровавленную массу на земле, подцепил оторванный кусок и, задержав дыхание, чтобы не чувствовать запах, снова проглотил. На этот раз его тело, сбитое с толку, не сопротивлялось. Мясо проскользнуло вниз.
Гатари тяжело дышал, лежа на земле в луже своей же крови и рвоты и старательно прислушивался к ощущениям. Голод... все-таки будто стихал, удовлетворенный варварской жертвой. Разорванная плоть невыносимо горела, пульсировала в такт ударам сердца. Из рваного месива на предплечье быстрыми ручейками сочилась кровь, края не стягивались, мясо не регенерировало. Демоническая исцеляющая сила, только что затянувшая рану на лбу, будто не видела этой травмы. Как будто этот акт самопожертвования был чем-то, что выходило за рамки правил проклятия. Нарушало его внутреннюю логику.
Звук, вырвавшийся из глотки, напоминал прерывистый скулёж, какой мог бы издавать огромный пёс, случайно ступивший в капкан. Мокрые темные дорожки под глазами не высыхали.
Кружащая голову невыносимая агония, сконцентрированная в левой лапе, казавшаяся враждебным существом, привязанным к нему раскалённой кочергой, с каждым ударом сердца отдавалась новым взрывом огня. Гатари плакал от абсурдной картины, где он оказался главным действующим лицом и жертвой одновременно. Наёмник, который когда-то за хорошие деньги мог устранить любую бессловесную или разумную тварь, теперь сидел в обличье нечисти в проклятом лесу и позорно выл, потому что только что съел кусок собственной плоти. Если бы кто-то из прошлой жизни сказал ему подобное, он бы покрутил пальцем у виска и посоветовал умнику меньше пить.
Ясность, добытая такой ценой, смылась волной бессилия от понимания механизма сдерживания. Очевидно, его ждал путь к тому, чтобы по кусочкам съесть себя заживо, превратиться в изуродованное, вечно голодное, страдающее существо, которое в итоге все равно сорвется на ближайшую потенциальную жертву.
И еще он плакал, потому что ослабевал. Потеря крови, болевой шок, невероятное напряжение последних дней по сдерживанию себя - всё это высасывало силы. Голова начала склоняться, веки наливались свинцом. Холод, невесть откуда взявшийся, пробирался под шкуру, словно обволакивая кости.
Звериный инстинкт заставил его потянуться к увечью, ведь любое животное, дикое или одомашненное, всегда пытается зализать свои раны, так ведь? Язык коснулся кровавого месива и боль от ворошения укуса ударила с новой силой, заставив его дернуться и издать очередной жалобный скулеж. Слюна демона, странно сработавшая на полудохлом разбойнике, исцелив того, сейчас будто отказывалась делать что-либо с травмой, словно сама природа повреждения, нанесенного с целью самопоедания не считалась достойной этого. Как напоминание, наказание - пошел против проклятия? Страдай теперь.
Беспомощно тычась мордой в свое же здоровое плечо, он заскулил громче. Зверь, который не может зализать свою же рану. Человек, заточенный в туше проклятой нечисти, отказывающейся подчиняться логике выживания. Ни то, ни другое, ошибка выжившего, ревущая от боли и отчаяния.
Дрожь от шока и кровопотери начала сотрясать его. Ясность сознания, добытая немыслимой ценой, начинала снова покидать Гатари, но на этот раз уже под натиском утекающих сил. Мир вокруг расплывался, терял очертания, превращаясь в изумрудно-бурое марево и единственным, что еще удерживало на плаву, была идиотская жалость к себе, прорывающаяся наружу тихим звериным плачем.
***
Несс неслась по следам твари, каждый вдох обжигал лёгкие и кости грудины еще ныли от недавнего давления.
"Зачем? Зачем я это делаю?!" - визжал внутренний голос, полный животного ужаса, но ему тут же противостоял другой, до жути рациональный - "А что ещё делать, чёрт возьми? Остановиться? Остаться одной в этом гнилом месте, где каждый шорох - угроза, а каждое озеро может скрывать нечто похуже твари-людоеда? Выкопать землянку и ждать, пока придут другие монстры, более "дружелюбные"?
Этот хоть был уже... Своим? Нет, не своим. Это слово было бы слишком тёплым, слишком родным для той твари, что только что пыталась вгрызться ей в плечо. Но в то же время, он был... знакомым. С этими странными попытками общения, со слепой яростью, с фырканьем... А неизвестность нового чудовища, выпрыгнувшего бы на ее путь, который она бы продолжила одна, не содержала бы даже этого.
Найти его оказалось не сложно. Сначала ее вел рев и вой, с которым он сорвался в чащу, да снесенные деревья. Но вскоре до ее ушей долетел протяжный вопль, полный такой невыносимой муки, что по спине пробежали мурашки.
Она замедлила шаг, и, крадучись, прижалась к стволам. Показалась массивная тень.
Зверь полусидел-полулежал, сгорбившись, под деревом, могучая голова низко опущена, спина подрагивала в такт прерывистому дыханию. Из глотки вырывался тихий, душераздирающий скулеж, будто у побитого кутенка.
Несс замерла, затаив дыхание, охваченная противоречивыми чувствами. С одной стороны - жалость, с другой - дикий страх, требовавший развернуться и бежать без оглядки, пока это плачущее чудовище не подняло голову и не сорвалось на нее вновь.
Взгляд упал на его левую переднюю лапу, которую он прижимал к груди. Там, ниже локтевого сустава, зияло ужасная рваное месиво. Несс осторожно осмотрелась по сторонам, оглянулась - ничего и никого чужого, никаких следов драки, только кровь, с примесью какого-то неприятного запаха, будто от рвоты. Тогда откуда эта страшная рана у ее спутника?
"Неужели он... он сделал это с собой? Отгрыз себе кусок? Чтобы... чтобы не съесть меня?"
Звук ступающих ног по мху скрадывался скулежом. Несс подошла, остановившись шагах в двадцати от него.
- Эй, - голос ее прозвучал хрипло и неуверенно. Как его теперь назвать, после всего, что он поведал ей о себе через каракули на земле. Зверь? Демон? Ни то, ни другое не казалось уместным сейчас.
Подвывания оборвались и черная туша слегка вздрогнула при виде спутника. В янтарных глазах, полных муки и растерянности, вперившихся в человека, читался немой вопрос: "Зачем пришел?"
Несс сглотнула. Пальцы без ее воли сжали подол рубахи.
- Рана, - сказала она просто, кивнув в сторону его окровавленной лапы. - Перевязать бы.
Взгляд лихорадочно скользнул по лесной подстилке в поисках какой-нибудь полезной травы, подорожника, тысячелистника... Но здесь, в этом проклятом, гнилом лесу, росло лишь что-то ядовито-глянцевое, запрятанное ковром мха. Подорожника точно не было. Несс одернула себя. Даже если бы и был, на такие раны его не кладут и такой "царапине", являющейся месивом, из которого медленно, но верно утекала жизнь, никакая бы простая травка не помогла бы.
Паника попыталась подняться в горле, но Несс задавила её. Не сейчас. Сейчас нужно перевязать рану или просто хоть как-то попытаться помочь... Но как?
Взгляд упал на подол собственной рубахи, той самой, что она так старательно стирала в озере несколько дней назад. Сейчас, правда, от постирушек уже не осталось и следа - грязь и пот снова въелись в ткань, но лучше было так, чем никак. Благо, что рубаха была будто большевата, видимо, Хатри любил свободу движений и ветерок по телу - можно было надеяться, что полотна хватит, чтобы обернуть лапу зверя хотя бы на один раз.
Не задумываясь о стыде или холоде, она стащила рубаху через голову. Вечерний прохладный воздух обжёг кожу, вызывая мурашки и тут же промелькнула отстранённая мысль: "Вот он, плюс мужского тела - не надо груди стесняться". Настолько она была неуместной сейчас, что Несс чуть не фыркнула нервным смешком. Безумие. Всё вокруг было настоящим безумием.
Разорвав ткань по шву, после этого поддев ее кинжалом еще на несколько полос, превратив в примитивные бинты, Несс ступила к зверю.
- Не... не шевелись, - просипела она, не зная, поймёт ли он.
Когда Несс опустилась чуть сбоку, чтобы не оказаться прямо перед мордой, рана вблизи бросилась в глаза чистым ужасом. Рваные края, обнажённые волокна мышц... Несс воздела взгляд куда-то в верхушки деревьев, пытаясь справиться с накатившей тошнотой. Её знаний деревенской медицины (приложить холод, забинтовать, дать отвар ромашки) тут катастрофически не хватало. Единственное, что она сейчас могла сделать - это попытаться свести края, чтобы хоть как-то ограничить кровотечение и не дать туда набиться грязи, и туго перевязать. Всё.
Несс протянула к нему руку, молясь, чтобы он не кинулся и дал ей прикоснуться.
- Спокойно, - сказала она больше для себя, чем для него.
Чуть ли не задержав дыхание, Несс начала аккуратно обматывать кусок ткани у верхнего края раны. Зверь зарычал, но она проигнорировала. Полосы рубашки едва хватало, чтобы обогнуть массивную лапу. Действовала очень медленно, боясь причинить еще больше боли, но вскоре поняла, что так ничего не получится - ткань скользила и выпадала из пальцев, мгновенно пропитываясь кровью. Длинно выдохнув, сосредоточилась только на движении рук, насильно придав им уверенности: обернуть, затянуть, закрепить.
Зверь, тяжело дыша, терпел, изредка порыкивая. Несс чувствовала напряжение в его мышцах, но он не двигался, будто понимал, что человек не желает ему зла, или же просто был слишком слаб, чтобы сопротивляться.
Наконец, когда последний узел был завязан, Несс, вытирая руки о штаны, отпрянула назад. Получилось криво и кровь уже проступала сквозь слои ткани, но пусть лучше так, чем никак - хотя бы грязь набиваться не будет...
- Всё, - выдохнула она, глядя на свою работу, а потом подняла взгляд на его морду. - Держись... держись, понял? Больше так не делай.
Происходящее было выше понимания любой логики наемника или зверя. Он сожрал "друзей" этого чудака, только что чуть не сожрал его самого, и теперь этот малохольный жертвует рубаху на тряпки, чтобы перевязать лапу. Собственно, от самого этого действия смысла было мало, но не прогонять ведь его?.. На последнее сил совсем не было. Но где-то там, под грудой отчаяния на саму ситуацию, екнуло чувство, которое Гатари считал уже давно мертвым. Что-то сродни... благодарности? Или нет, признания?
"Больше так не делай". Какая глупость, естественно, он будет это делать, к сожалению, это было очевидно. Голод вскоре вернется с новой силой и опять нужно будет выбирать - собственная плоть или разбойничья. Но тем не менее, на этих словах, глядя в замызганное лицо мужчины, вытиравшего пот со лба, он захотел послушаться.
И всё же, этот жест - порвать свою последнюю рубаху на повязки, а не бросить опасного, ослабевшего зверя и бежать - окончательно выбивал Гатари из колеи. Разбойник не поступил бы так. Даже самый трусливый или расчетливый бандит использовал бы любую возможность укрепить свою позицию, например, убив зверя или сбежав. А этот Несс действовал по какой-то иной, абсолютно нечитаемой логике. Может, он не разбойник? Безродный бродяга? Юродивый? Жертва какого-то другого проклятия, снесшего крышу? Но у него был кинжал, и, судя по всему, не простой. Руки у того были в мозолях от оружия и движения, когда он не думал, выдавали привычку к насилию. Разбойник. Однозначно. Но какой-то... неправильный.
Взгляд скользнул с перевязанной лапы на голый торс человека - тот уже покрывался мурашками от холода. И тут Гатари пронзило болезненной вспышкой памяти. Вот он сам, с изодранным в клочья после боя с демоном, снаряжением, стоял над тушей, прагматично прикидывая, как бы не околеть ночью и поесть сытно. Решение было известно - снять шкуру с побежденного врага и накинуть на спину, какая же глупость... Помутнение сознания, минутная слабость! Риск инфекций его тогда отчего-то совсем не напугал... Не иначе, на голову действовал этот проклятый лес с проклятыми миазмами.
Но... Этот разбойник... он ведь не сделает то же самое?.. Не попытается убить его?.. Снять шкуру...
В глубине звериной сущности зашевелилось что-то едкое, смутно напоминавшее человеческую ярость наёмника. Что, если это жалкое, помешанное на чистоте существо может посметь увидеть в нём не спасение, не союзника, а просто... Шкуру? Мясо, трофей?
"Я не позволю этому случиться, - прошипело в его сознании, - Убью свою единственную надежду на избавление, но не умру от этой руки, не стану тем же, кем стал тот демон".
Несс, которая в этот момент уже ежилась от холода, занимавшего все мысли, не могла заметить мелькнувший огонек в глазах зверя, высчитывающего вероятность предательства. Она поёжилась, пересекая руки на груди, и подумала, что ночью снова, как и в прошлый раз, придётся греться об него. Может, повезёт, и не заболеет...
Она рискнула нарушить тяжёлое молчание, кивнув на его перевязанную лапу:
- Как дальше с такой лапой пойдёшь? Хромать будешь?
Внезапно отвлечённый от мрачных дум, зверь аккуратно, с видимым усилием поднялся на три лапы, поджимая раненую. Пошатнулся, едва удержав равновесие, затем попытался осторожно опереться на перевязанную лапу - тут же вырвался сдавленный стон вперемешку с рыком. Бесполезно - боль была слишком острой, да к тому же и шанс вновь спровоцировать усиленное кровотечение, которое и так то не до конца остановилось.
Идти он мог, конечно, на трех лапах, коряво хромая. Перед глазами всплыла бодро перемещающаяся трехногая собака, примелькавшаяся его отряду в одной из многочисленных осад в его карьере. Он даже не помнил, что за кампания это была, но вот сама псинка в памяти засела - "когти" подкармливали забавную живучую тварь объедками, и за это она, преданно виляя обрубком хвоста, сторожила их палатки ночами.
"На что я, чёрт возьми, похож..." - мысль была горькой.
Идти-то можно, но куда? Он огляделся. Кругом - всё та же зелёная, бесконечная муть. Чаща, которая водила его по кругу. Проклятый лес, не желающий отпускать.
Наверное, от того, что они одну ночь никуда не пойдут, ничего не изменится. Сколько они уже здесь? Неделю, две, месяц?
Сон, окончательно сморив демона, словно поддакивая невеселым раздумьям, заставил того бессильно опуститься на землю, уткнув морду в здоровую лапу. Последнее, что он смутно ощутил, прежде чем провалиться в бездну, - это лёгкую дрожь тела, пристраивающегося у его тёплого бока.