Аннотация: Решила выкладывать главы сразу по несколько. Напишите, как вам удобнее читать на этом сайте - каждая глава отдельно, или все вместе.
Глава 26
Махтирия.
Несс плелась в сторону, указанную бабкой.
Болото началось не сразу. Сначала просто земля стала мягче, потом появилась вода, хлюпающая под сапогами. С каждым шагом её становилось всё больше. Несс старалась ступать осторожно, выбирая места, где трава росла гуще - там, говорят, надёжнее, - но ноги то и дело проваливались по щиколотку в холодную, тягучую жижу.
Вокруг, насколько хватало глаз, тянулся странный, мёртвый лес, иногда перемежающийся живыми елями или соснами. Деревья росли прямо из воды - корявые, искривлённые, с голыми ветвями, на которых кое-где висели клочья седого мха. Они отражались в тёмной глади, создавая иллюзию, что лес уходит не только вверх, но и вниз, в бесконечную чёрную глубину. Воздух здесь был сырым, тяжёлым, пах гнилью и чем-то ещё - сладковатым, дурманящим, отчего слегка кружилась голова.
Впереди, метрах в пятидесяти, виднелся колодец. Старый, сложенный из тёмного, замшелого камня, он стоял прямо посреди болота, на небольшом островке твёрдой земли. Массивный, достаточно широкий - несколько человек спокойно поместились бы. Верх колодца был накрыт грубо сколоченными деревянными щитами, почерневшими от времени. Несс сделала ещё шаг и замерла.
Из-за одного из деревьев, чуть поодаль, показалась голова. Женская. Бледная, с длинными тёмными волосами, мокрыми, облепившими лицо. Глаза - большие, тёмные, немигающие - смотрели прямо на неё. Несс затаила дыхание. Голова медленно скрылась за стволом. Она сделала ещё шаг. Теперь из-за другого дерева выглянула другая. Потом третья. Они появлялись и исчезали, как тени, следя за каждым её движением. Русалки. Живые. Несс чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, как руки дрожат, а ноги становятся ватными. Она хотела бежать. Хотела закричать. Но вместо этого остановилась и, глядя в тёмную воду, сдавленно прошептала вслух:
- Я хочу вам помочь...
Голос прозвучал тихо, жалко, почти неслышно. Но на болоте воцарилась тишина. Даже ветер, казалось, замер. Головы перестали появляться. Вода вокруг оставалась неподвижной, чёрной, бездонной. Несс стояла, сжимая в руке кинжал, и ждала. Что будет дальше - она не знала. Но выбора у неё не было. До колодца оставалось шагов десять, не больше. Твёрдая земля под ногами, каменные стенки, закрытые деревянными щитами, - цель была так близко, что она уже протянула руку вперёд, будто пытаясь дотянуться до спасения.
И тут справа, в двух шагах, вода взорвалась тиной, ряской, холодными брызгами - что-то тёмное, стремительное вылетело из болота, вцепилось в полу её рубахи и рвануло вниз. Несс не успела даже вскрикнуть - просто почувствовала, как земля уходит из-под ног, и с тяжёлым всплеском рухнула в воду.
Холод обжёг тело, рот залила тина, но сознание, парадоксальным образом, прояснилось от шока. Она отплевывалась, пытаясь встать на ноги, но дно уходило, вязкое, скользкое, а сверху навалилась тяжесть.
Русалка. Несс увидела её лицо - в дюйме от своего. Оно было страшным. Не красивым, не манящим, как в старых сказках, а именно страшным. Кожа бледно-зелёная, с синеватым отливом, глаза огромные, чёрные, без зрачков, смотрели голодно и злобно. Рот - растянутый, неестественно широкий, полный острых, как иглы, зубов, торчащих в несколько рядов. Из пасти пахло гнилой рыбой и чем-то сладковатым, тошнотворным.
Русалка оскалилась и рванулась к горлу. Несс вскрикнула и выставила руку. Мокрая чешуя, покрывавшая плечи и руки твари, с острыми гребнями, царапнула кожу. Когти - длинные, кривые, похожие на рыбьи кости - полоснули по предплечью, оставляя кровавые борозды. Она отбивалась, брыкалась, пыталась скинуть эту тяжесть, но русалка была сильной, очень сильной. Они барахтались в чёрной воде, поднимая фонтаны брызг. Пальцы, скользкие от воды и тины, судорожно сжимали рукоять кинжала и Несс, будто опомнившись, ткнула вслепую, наугад, и почувствовала, как лезвие входит во что-то мягкое. Русалка взвизгнула - пронзительно, тонко, как птица, - и на мгновение ослабила хватку. Этого хватило. Несс рванулась, выкрутилась, и с силой, о которой и не подозревала, отшвырнула тварь в сторону. Русалка рухнула в воду, взметнув фонтан брызг, и затихла. Тёмное пятно расплывалось вокруг неё, медленно, маслянисто.
Несс, тяжело дыша, поднялась на ноги. Опёрлась левой рукой о холодный камень колодца, правой сжимая кинжал, и медленно, очень медленно, повела оружием вокруг себя, готовая к новой атаке.
И тут она поняла, что стало совсем темно. Солнце село, и над болотом повисла густая, непроглядная тьма, в которой только луна, вынырнувшая из-за туч, давала хоть какой-то свет. И в этом призрачном, серебристом сиянии вода вокруг неё начала светиться.
Чешуя. Русалочья чешуя. Она отражала лунный свет, создавая вокруг Несс кольцо из мерцающих точек. Они приближались. Медленно, неумолимо, сужая круг. Несс слышала их - тихие всплески, дыхание, шорох чешуи о воду. Видела головы, появляющиеся из темноты и снова исчезающие. Они окружали её, как стая волков, готовая к броску.
Она прижалась спиной к колодцу, чувствуя спиной холод камня, и поняла, что отсюда не вырваться. Их слишком много. Она одна. Вода, тьма, и эти твари, которые смотрят на неё голодными глазами.
Несс судорожно переводила кинжал с одной русалки на другую. Они окружили её плотным кольцом - головы то появлялись из воды, то исчезали, чешуя мерцала в лунном свете, создавая иллюзию, что вода вокруг кипит серебристыми искрами.
- Прочь, - прошипела она, но голос сорвался на жалкий хрип. - Отойдите!
Они не отходили. Просто смотрели. Ждали. Несс, не опуская кинжала, свободной рукой вцепилась в доски, которыми был заколочен верх. Дерево было старым, трухлявым, но держалось крепко. Она дёрнула - без толку. Ещё раз - только небольшая щепка отлетела.
Что дальше? - стучало в голове. - Что я буду делать, даже если сниму доски? Нырять туда? Шарить рукой по дну? А если он глубокий?
Она не знала. Но выбора не было. Эти твари не собирались покидать ее.
Вдруг слева, сбоку, вода мягко всплеснула. Несс резко повернулась, наставив кинжал, и увидела, как одна из русалок - молодая, с длинными тёмными волосами - подтянулась на руках и уселась на край колодца. Прямо рядом с ней.
Несс замерла, держа её на острие. Русалка не нападала. Она медленно, очень медленно, потянулась к Несс. Движения были плавными, почти ласковыми, как у кошки, которая крадётся к хозяину.
- Не подходи, - выдохнула Несс, но рука с кинжалом дрожала.
Русалка подползла совсем близко. Протянула руку - мокрую, покрытую мелкой чешуёй, с длинными, но не острыми пальцами - и осторожно, почти нежно, опустила руку Несс с кинжалом вниз. А потом обняла её.
Прижалась всем телом - холодным, скользким, пахнущим тиной и водой. Несс застыла, чувствуя, как по спине бегут мурашки, не имеющие ничего общего с возбуждением. Чистый, животный ужас сковал все её существо.
С другой стороны поднялась ещё одна русалка. Обхватила за ноги, прижалась щекой к бедру. Они гладили Несс - в темноте, в тине, в этой влажной, липкой тьме и это казалось величайшим сюром в ее жизни. Руки скользили по груди, по животу, по ногам - медленно, изучающе, будто пытались понять, что за существо перед ними. Прикосновения могли бы быть приятными, если бы Несс была мужчиной. Если бы она действительно была тем, за кого себя выдаёт. Но сейчас эти поглаживания вызывали только тошноту и желание закричать.
Сзади кто-то ломал доски на колодце.
Несс дёрнулась, но русалки держали крепко. Она слышала, как дерево трещит, как падают щепки в воду, как открывается чёрная, зияющая дыра прямо за её спиной.
Земля ушла из-под ног и холодный камень колодца мазнул спину, темнота стремительно заглатывала Несс целиком.
Не выронить кинжал. Не выронить кинжал. Если выронишь - не найдёшь.
Последнее, что она увидела перед тем, как упасть в чёрную, вонючую глубину, - это серебристые лица русалок, склонившихся над колодцем и смотревших ей вслед. Она даже закричать не успела - только воздух со свистом вырвался из лёгких, когда тело ударилось о воду. Удар был страшным, но не смертельным. Вода - густая, холодная, вонючая - приняла её, обволокла, поглотила. Несс ушла вглубь с головой, инстинктивно задержав дыхание, и в первое мгновение даже обрадовалась: жива, шея цела, можно выплыть...
Она открыла глаза под водой. Тьма. Ничего не видно. Только пузыри воздуха, срывающиеся с губ, и ощущение, что вода здесь гуще, чем в обычном озере, тяжелее, будто маслянистая. Несс рванула вверх, туда, где должен быть свет, где должна быть поверхность. Но не успела сделать и двух гребков, как что-то схватило её за ногу.
Сильное. Холодное. Несс дёрнулась, попыталась брыкнуть свободной ногой, но хватка только усилилась. Её потащило вниз, глубже, в самую чёрную глубь колодца. Вода заливала рот, нос, она закашлялась, вдохнула вместо воздуха жижу и поняла - всё. Сейчас захлебнётся, утонет, и никто никогда не узнает, где её искать.
Сознание меркло быстро. Последним был рывок за ногу, ещё глубже, ещё темнее, и странное, почти нежное прикосновение к лицу. Будто кто-то провёл пальцами по щеке.
***
Гатари крался вдоль стен изб, стараясь держаться в тени, чтобы даже лунный свет не касался его. Деревня спала - или делала вид, что спит. Ни огонька в окнах, ни лая собак, ни скрипа дверей. Только тишина, густая и липкая, как та вонь, что висела над этим местом.
Он вышел к дому старосты. Тот самый добротный пятистенок с петухом на коньке. Тёмный, тихий, неприветливый. Гатари подёргал дверь. Заперто.
- Чёрт, - выдохнул он беззвучно, прикидывая, выбивать или нет. Шум привлечёт внимание, но выбора особо не было. Если там есть припасы, он их заберёт и уйдёт, пока эти полоумные не очухались.
Он уже примерился, собираясь ударить плечом, когда прямо перед его носом, с противным свистом, в дверь вонзился метательный топорик. Гатари отдёрнул голову, но даже выдохнуть не успел, как что-то острое впилось в плечо.
Стрела. Вошла под лопатку, пробив доспех в том месте, где пластины уже не держали форму после схватки с демоном.
- А-а-а, твою ж... - вырвалось у него сквозь зубы. Он рванул вбок, прижимаясь спиной к стене, выхватывая нож здоровой рукой.
И тут он их увидел.
Они выходили из теней, из-за углов, из проулков между домами. Молчаливые, сосредоточенные, с факелами и оружием в руках. Мужики с вилами и топорами, бабы с серпами и ножами, даже подростки - с дубьём и камнями. Лица у всех были злые, иногда испуганные. У некоторых - предвкушающие. Будто они собрались на ярмарку и присматривают молодого теленка.
Их было много. Человек двадцать, не меньше.
Гатари оглянулся. Сзади тоже подходили. Кольцо сжималось.
- Ну здравствуй, демон, - раздался голос из темноты, и из толпы вышел староста. Всё с той же улыбкой, но теперь в ней не было ни капли доброжелательности. Сквозило сытое, хищное удовлетворение. - А мы тебя заждались. Сейчас самое время помолиться.
Гатари сплюнул кровь - прикусил губу, когда стрела вошла. Рану жгло огнём, рука слабела, но он всё ещё стоял.
- Заждались, значит, - процедил он, сжимая нож. - Ну так я пришёл. Чего надо?
Староста шагнул ближе. Толпа замерла, ожидая команды.
- Ты, демон, будешь нашей жертвой, - сказал он просто, будто о погоде говорил. - Нечисть мы забиваем испокон веков. Русалок - вон, в озере. А таких, как ты, - на алтаре. Силы больше даёт.
Он махнул рукой, и толпа шагнула вперёд.
Гатари оскалился. В голове пронеслось: Вот так и сдохнуть - от рук каких-то полоумных крестьян, которые жрут русалок и молятся непонятно кому. И даже этот идиот Несс не придёт - он там, у колодца, с бабкой, делает хорошие дела...
Мысль обожгла, неожиданная, странная, но он тут же отогнал её.
- Ну давайте, - прохрипел он, выставляя нож. - Подходите по одному. Или сразу все. Мне без разницы.
Толпа заколебалась. Староста цыкнул.
- Берите его, - приказал он. - Не бойтесь, он ранен, кровью истекает. Это всего лишь зверь в человечьей шкуре.
Гатари чуть не рассмеялся. Как иронично.
- Зверь в человечьей шкуре, - прошептал он, и в голосе прозвучало что-то такое, от чего самые ближние попятились. - Ну да. Конечно.
Он рванул стрелу из плеча. Кровь хлынула сильнее, но он даже не поморщился. Перехватил нож поудобнее и приготовился умереть дорого. Толпа качнулась, но никто не решался подойти первым. Гатари стоял, прижимаясь спиной к стене, сжимая нож в здоровой руке, и ждал. Кровь из раны на плече текла по руке, капала на землю, и с каждой секундой сил становилось меньше.
Если они не подходят, значит, боятся, - пронеслось в голове. - Значит, надо заставить их бояться ещё сильнее. Рвануть в толпу, полоснуть парочку, остальные разбегутся...
Он рванул. Один стремительный выпад вперёд, прямо на ближайшего мужика с вилами. Тот даже дёрнуться не успел - нож Гатари полоснул его по горлу, и мужик, падая, выронил оружие и начал захлебываться.
Но в ту же секунду в спину ударила боль. Первая стрела вошла между лопаток - глухо, тяжело, пробивая остатки доспеха. Гатари пошатнулся, но устоял. Вторая - чуть ниже, в поясницу. Третья - в ногу, под колено, и нога подкосилась. Он упал на одно колено, опираясь рукой о землю. Кровь сочилась из ран, смешиваясь с грязью. В ушах звенело, перед глазами поплыли круги.
- Хорош, - услышал он голос старосты, будто издалека. - Ещё парочку для верности.
Четвёртая стрела вошла в здоровое плечо. Гатари зарычал - скорее от бессилия, чем от боли. Попытался подняться, но ноги не слушались. Толпа, видя это, осмелела, задвигалась, загудела.
- Тащите его на лобное место, - распорядился староста. - Быстро, пока не изошёл кровью. Там и прикончим, как полагается.
Чьи-то руки схватили Гатари за плечи, потащили волоком по земле. Он пытался вырываться, но сил почти не осталось. Видел над собой куски неба, крыши домов, лица, проплывающие мимо. И с каждым рывком, с каждым толчком в нём поднималось что-то тёмное, горячее, неконтролируемое.
Ярость. Она начиналась где-то в груди, тяжёлым комком, и медленно растекалась по телу, согревая, наполняя силой. Вместе с ней пришёл голод - не тот, привычный, ноющий, а острый, звериный азарт хищника, который чует добычу.
Мясо, - стучало в висках. - Мясо рядом. Много мяса.
Ещё немного - и он сорвётся. Ещё чуть-чуть - и он покажет им, кто тут демон. И вдруг кольцо на пальце вспыхнуло болью. Не просто жжением - адским, выворачивающим наизнанку огнём, который впился в палец, пронзил руку, добрался до самой груди, пытаясь затолкать зверя обратно в клетку. Гатари закричал - не от ран, от этой пытки, разрывающей его изнутри.
- Что с ним?! - испуганно спросил кто-то из толпы.
- Не останавливайтесь! - рявкнул староста. - Тащите!
Его бросили на землю у подножия лобного места - грубо сложенного возвышения из старых, почерневших брёвен, на котором уже не раз проливалась кровь. Кто-то занёс над ним топор, кто-то - нож.
Кольцо жгло палец калёным железом, но он уже почти не чувствовал. Внутри поднималась волна - тёмная, горячая, неудержимая. Зверь просыпался. Не тот, с которым можно договориться, не тот, которого можно удержать. А тот, голодный, бешеный, каким он был в лесу в первые безумные дни.
- Сейчас... - прохрипел он, сам не зная, кому это говорит. - Сейчас я вас всех...
Он не договорил. Сознание погасло, сменившись чем-то красным, горячим, не знающим ни жалости, ни страха. Последнее, что он увидел перед тем, как тьма поглотила его - это перекошенные лица крестьян, тащивших его к лобному месту. И луну. Большую, круглую, равнодушную.
Глава 27
Махтирия.
Воды было так много, что казалось, лёгкие сейчас лопнут. Он задыхался, бился в темноте, но чья-то невидимая сила держала крепко, не давая всплыть, не давая даже пошевелиться. А потом вдруг хватка исчезла, и он вынырнул.
Вдох был как рождение заново. Воздух ворвался в лёгкие, обжигая, раздирая горло. Разбойник закашлялся, выплёвывая мутную воду, жадно хватая ртом воздух. Голова кружилась, перед глазами плясали тёмные пятна. Он не понимал, где находится, жив ли вообще, или это уже предсмертный бред.
С усилием он приподнялся на локтях и огляделся. Пещера. Или грот. Свод уходил куда-то вверх, теряясь в полумраке. Вокруг было мелко - вода покрывала ладонь, не больше, этакий лягушатник. Дно песчаное, мягкое, с редкими вкраплениями камней разного размера, от гальки до валунов.
Но самое странное - свет, исходящий от стен. Голубоватые, бирюзовые, призрачные огоньки мерцали на сырых камнях, покрывая их россыпью светящихся точек. Лишайники? Грибы? Какие-то неизвестные растения, которые росли прямо на скале и источали этот холодный, подводный свет. Он был тусклым, но достаточным, чтобы видеть.
Русалки. Они были везде. Сидели на камнях, лежали в воде у самых стен, плавали в тех местах, где глубина позволяла, свешивались с низких выступов. Не меньше пары десятков. Может, больше. Их глаза - чёрные, без зрачков, огромные - смотрели на незваного гостя со всех сторон. Чешуя тускло поблёскивала в голубоватом свете, длинные волосы струились по воде, по камням, по их собственным телам.
Вокруг стоял непрекращающийся шум. Шипение, шёпот, какие-то гортанные звуки, которые невозможно было разобрать. Они переговаривались между собой, крутили головами, тянули к нарушителю покоя руки и тут же отдёргивали, будто обсуждая, споря, решая его судьбу.
И поверх всего этого - напевы. Чужак слышал их краем сознания и не мог заткнуть уши. Тихие, тягучие, тянущиеся отовсюду сразу. Они могли бы быть красивыми - если бы не вызывали только одно чувство: жуткое, липкое отторжение. Это было неправильно. Не для человеческих ушей. Эти песни проникали под кожу, в самую душу, и заставляли его сжиматься в комок от страха.
Мужчина переводил взгляд с одной русалки на другую, и каждая встреча с чёрными глазами отдавалась холодом в позвоночнике. Они смотрели на него как на добычу. Или игрушку. Как на что-то, что им нужно.
Пальцы сами сжали рукоять кинжала. Он чуть не застонал от облегчения - оружие было здесь, вросло в ладонь, казалось, намертво. Пальцы онемели, но не разжимались. Кинжал был единственной путеводной звездой в этом кошмаре, единственной ниточкой, связывающей с тем миром, где он был человеком, где был тот, другой, рыжий, где был хоть какой-то шанс на спасение.
Мужчина видел, как русалки вокруг замерли. Одна за другой они переставали напевать - их голоса стихали, оставляя после себя звенящую тишину, в которой отчётливо слышался только плеск воды и его собственное, слишком громкое дыхание. Все глаза - десятки чёрных, бездонных глаз - смотрели на него.
Одна из русалок, та, что была ближе всех, медленно, перебирая руками по дну, подползла к нему. Её движения были плавными, текучими, как вода, но от этого не менее пугающими. Чешуя тускло поблёскивала в бирюзовом свете, длинные мокрые волосы тянулись за ней, как водоросли.
Она остановилась в шаге от чужака и зашипела. Слова выходили с трудом, ломаные, неправильные, будто человеческий язык был для её горла неестественным:
- Не... дес-ствовать... - выдохнула она. - Не работать...
Мужчина сжался, инстинктивно отползая, но сзади поджимали другие. Отступать было некуда.
- Что не действует? - выдохнул он, сжимая кинжал так, что побелели костяшки.
Русалка склонила голову набок. Черные бездонные глаза буравили незваного гостя.
- Пес-снь, - прошипела она. - На тебя... не работать.
Разбойник моргнул, пытаясь переварить услышанное. Песнь. Они пытались его очаровать? Усыпить? Заставить подчиниться? И не смогли. Почему? Потому что он не такой, как другие? Потому что его сознание не поддаётся?
- Я здесь, чтобы помочь, - заговорил он быстро, понимая, что каждая секунда может быть последней. - Колдунья сказала... бабка из землянки... что здесь кости первой жертвы. Первой русалки, которую убили. Их нужно отнести к озеру. Чтобы гниль ушла. Чтобы люди перестали...
Он не договорил. Русалка подплыла ещё ближе и коснулась его ноги.
Прикосновение было холодным, скользким, но не грубым. Почти нежным. И в тот же миг чужак почувствовал, как со всех сторон к нему приближаются другие. Шёпот заполнил пещеру, многоголосый, пульсирующий:
- Неважно...
- Другой...
- Продолжение...
Они повторяли эти слова снова и снова, перекатывая их, как камешки в воде. Русалки подбирались всё ближе. Со спины, с боков, спереди - отовсюду. Холодные руки ложились на плечи, на спину, на бёдра. Пальцы скользили по мокрой одежде, по открытой коже, гладили - медленно, изучающе, собственнически. Он застыл, боясь дышать. И вдруг одна из русалок - та, что была ближе всех, - опустила руку ниже. Туда.
Из горла вырвался полувздох-полустон - его тело, сильное, мужское тело, отозвалось. Он почувствовал это - холодный, предательский отклик плоти, которая не спрашивала разрешения, не слушала страха, не понимала, что здесь не место, не время, не с теми.
- Нет... - прошептал он, пытаясь отодвинуться, но со всех сторон были только они. - Нет, пожалуйста...
Он попытался отбиться - слабо, безнадёжно. Но как можно отбиваться, когда тебя облепили со всех сторон, когда руки скользят по телу, когда чешуя царапает кожу, а холод проникает в самые кости?
- Что вам нужно от меня?! - выкрикнул мужчина в отчаянии, хотя в глубине души уже знал ответ. Знал и боялся его до тошноты, до дрожи, до желания провалиться сквозь землю.
Самая настойчивая русалка - та, что гладила его первой, - ловко, по-хозяйски устроилась на его бёдрах. Её лицо приблизилось к лицу чужака вплотную. Губы разомкнулись, обнажая острые зубы, и она прошипела, вкладывая в это слово всю свою древнюю, нечеловеческую суть:
- Продолш-шение... рода.
Собрав остатки сил, он рванулся, вскочил, сбросив с себя русалок, и выпалил, захлёбываясь словами:
- Нет! Я не могу... Я... Я девушка! Я не подхожу вам!
На мгновение русалки замедлились, но, тем не менее, шепотки не прекратились, где-то в отдалении вновь послышались песнопения, больше похожие на завывания ветра.
Та самая, что была наглее прочих и только что сидела на бёдрах мужчины, словно по-новому осматривала добычу. Её взгляд скользнул по его лицу, по шее, по груди, по рукам - оценивая, изучая. И вдруг она снова зашипела, и в этом шипении не было ни капли разочарования:
- Неваш-шно.
Сбоку, откуда-то из темноты, донёсся другой голос, такой же ломаный, неправильный:
- Пахнеш-ш... мущ-шина.
Ему хотелось просто закрыть глаза. Провалиться. Исчезнуть. Чтобы этого не было. Он стоял, окружённый со всех сторон, и понимал, что правда ничего не меняет. Им всё равно. Если пахнет мужчиной - значит, мужчина. А то, что внутри, их не волнует. Им нужно продолжение. Им нужно тело.
Русалки снова зашевелились. Зашептали. Заплескали хвостами по воде. Кольцо сжималось. Разбойник с ужасом понял, что второго насилия за такой короткий срок он не перенесёт. Первое - от того, чьё тело теперь носил, - почти сломало ту, что была внутри. Второе просто убьёт всё, что ещё теплилось в этой оболочке.
Русалки снова вцепились в его штаны, в мокрую рубаху, и вновь повалили в воду. Песок впился в кожу, сверху навалились тела - скользкие, тяжёлые, неумолимые. Чьи-то руки скользнули по поясу, рванули мокрую ткань. Он чувствовал, как с него стягивают одежду, как холодный воздух касается кожи там, где её не касался никто, кроме него самого. Мужчина закричал - отчаянно, дико - и полоснул кинжалом. Лезвие нырнуло во что-то мягкое. Та самая настойчивая русалка, что была активнее прочих, пронзительно взвизгнула и отпрянула, зажимая рукой ключицу, из которой хлестала тёмная, непохожая на человеческую кровь. Её лицо исказилось болью, и на мгновение нарушителю покоя показалось, что сейчас они отступят. Но нет. Остальных это не смутило. Они будто озверели пуще прежнего. Новые руки вцепились ему в запястья, прижали к песку, распяли на дне. Кто-то схватил за волосы, дёрнул, заставляя запрокинуть голову. Он ощущал себя ягнёнком перед забоем, окружённым голодными селянами.
Разбойник зажмурился, готовясь к самому страшному.
И вдруг по пещере прошло шипение. Громкое, властное, перекрывающее все остальные звуки. Русалки замерли. Те, что трепали мужчину, остановились на полудвижении. Хватка ослабла - чуть-чуть, но достаточно, чтобы он мог вздохнуть. Шипение продолжилось, переходя в шёпот, перекатываясь под сводами, и вдруг вылилось в слово - ломаное, неправильное, но явно человеческое:
- Ш-шенщ-щина...
Словно очнувшись ото сна, Несс закрутила головой, отчаянно ища источник звука. Кто это сказал? Кто понял?
Чьи-то руки - холодные, но нежные - взяли её лицо и повернули в сторону. К стене.
Там, в нише, едва заметной среди камней и светящихся лишайников, на локтях приподнялась русалка. Ничем особо не отличающаяся от остальных: не старая, не молодая, такая же бледная, с такими же чёрными глазами и длинными тёмными волосами. Но все смотрели на неё. Все ждали.
- Ш-што ищеш-ш? - спросила она. Голос был тихим, но в нём чувствовалась власть.
Несс набрала в грудь побольше воздуха, стараясь, чтобы голос не дрожал.
- Я хочу помочь вам, - сказала она. - Вас же убивают люди? Я хочу забрать кости первой жертвы. Отнести к озеру. Чтобы гниль ушла. Чтобы люди перестали...
Она не договорила.
Сбоку раздалось шипение, злое, резкое. Несс обернулась и увидела ту самую русалку, которую полоснула кинжалом. Та покачивалась на хвосте, зажимая рану, и в её чёрных глазах горела такая ненависть, что у Несс похолодела спина.
- С-суть неваш-щно, - прошипела она, перебивая. - Род ваш-шнее.
Внутри Несс всё упало. Она поняла, что для них важнее. И это были не какие-то там кости или притеснения от людей.
Русалка на камне ответила. Голос её был спокойнее, но в нём чувствовалась усталость - древняя, бесконечная усталость существа, которое видело слишком много.
- Другой... мош-шет плохо нам. Хуш-ше людей. Не то. Он не то. Не врать.
Первая русалка - та, с раной - не унималась. В её шипении послышалось раздражение, почти злость:
- Пробоват-сс.
И русалки снова зашевелились. Несс почувствовала, как кольцо вокруг неё сжимается, как руки снова тянутся к её телу, и поняла, что сейчас всё начнётся заново.
- Тиш-ше, - прошипела русалка на камне, и все замерли.
Она посмотрела на Несс долгим, изучающим взглядом. Потом подала голос:
- Ты хотеть кос-сти первой. Мы хотеть род. Обмен?
Несс пребывала в шоке. Неужели им настолько всё равно, что люди их убивают, что они готовы отдать ей кости в обмен на это? Тогда весь смысл затеи теряется. Если самим русалкам это не нужно, то и зачем Несс помогать им?..
Но было уже поздно. Она уже была в этом чёртовом логове, окружённая десятками холодных, блестящих тел, и выбора у неё не оставалось.
- Разве вы не страдаете от людей? - выпалила она, и голос прозвучал жалко, слишком надрывно. - Вас убивают! Отпустите меня, и я помогу вам...
Русалка сбоку, та самая, которую Несс полоснула по ключице, зашипела с нескрываемым раздражением. Из её раны всё ещё сочилась тёмная, непохожая на человеческую кровь жидкость, но, кажется, ей было всё равно.
- Лучш-ше помош-щ - род, - выплюнула она, и в её голосе слышалась такая злоба, что Несс невольно сжалась.
Но русалка на камне - та, кого все слушались, - подала голос. Тихий, шипящий, но в нём чувствовалась власть:
- Кинш-шал... на кости. Уходить.
Несс похолодела. Казалось бы, куда уж больше - она уже была вымокшая в ледяной воде, в окружении чудовищ, без надежды на спасение. Но эти слова ударили сильнее любого холода.
Кинжал. Её единственное оружие. Единственная защита. Единственная ниточка, связывающая её с тем миром, где она ещё могла бороться.
- Я... - начала она, но голос сорвался.
Русалка на камне смотрела на неё не мигая. Она не хотела зла. Она хотела, чтобы это существо, пахнущее мужчиной, имеющее тело мужчины, но источавшее более опасные эманации какой-то неправильности, просто ушло. Или осталось на их условиях.
Несс сжимала рукоять так, что пальцы онемели. В голове пронеслось всё: как она получила этот кинжал, как Хатри держал его у её горла, как Гатари вернул его ей, как она полоснула им русалку минуту назад. Это было не просто оружие. Это была часть её кошмара. Часть её самой теперь.
- Я не могу, - прошептала она. - Это... это всё, что у меня есть.
Русалки зашевелились. Зашептали. Кто-то снова начал подбираться ближе, но русалка на камне подняла руку, и всё замерло.
- Ты хотеть кости, - сказала она медленно, будто вдалбливая каждое слово. - Мы хотеть род. Ты не дать род. Дать кинш-шал. Мы - кости. Уходить.
Несс смотрела на неё и понимала, что сейчас выносят приговор. Кинжал или ничего. Кинжал или... она даже не хотела думать, что могло было бы быть, согласись она. Несс прикрыла глаза на мгновение, но затем вновь уставилась на русалок. На их чёрные глаза, на их голод, на их древнюю, нечеловеческую нужду.
- Хорошо. Забирайте.
Она разжала пальцы, и кинжал с тихим, грустным плеском упал в воду рядом с ней. В то же мгновение чья-то рука метнулась из тел, схватила его, и он исчез в толпе русалок, переходя из рук в руки, будто драгоценность.
Перед Несс в воду плюхнулся холщовый мешочек - старый, выцветший, перевязанный бечёвкой. Она осторожно подняла его, чувствуя сквозь ткань твёрдые, угловатые очертания. Кости, или их остатки, то, что не успело истлеть. То, за чем она пришла. Несс подняла глаза на русалку, которая лежала на камне. Та смотрела на неё всё так же не мигая, и в её чёрных глазах не было ни торжества, ни злобы. Она повернула голову куда-то в сторону и что-то прошипела. Одно слово - короткое, резкое, похожее на имя. Несс не поняла, но через мгновение услышала, как та самая раненая русалка, будто дёрнулась всем телом. Русалка на камне снова зашипела, на этот громче, и в этом шипении явственно прозвучало:
- Вывес-сти.
Несс не успела даже отшатнуться. Раненая русалка в мгновение ока оказалась рядом, грубо схватила её за запястье и дёрнула в сторону. Пальцы у неё были холодными, сильными, чешуя на руках царапала кожу. Она потащила её прочь. Остальные расступались, давая дорогу, но их глаза провожали Несс с тем же выражением - голодным, оценивающим, непонятным.
Они шли куда-то вбок, туда, где вода становилась темнее, а своды пещеры уходили вниз, в глубину. Вскоре под ногами пропало дно, вода поднялась выше колен, выше пояса, выше груди. Несс прижимала мешочек с костями к себе одной рукой, русалка тащила её всё дальше, в самую гущу черноты.
- Куда ты меня тащишь?! - крикнула Несс, захлебываясь водой.
Русалка обернулась. В темноте её глаза горели, как два уголька. Она оскалилась - не угрожающе, а скорее... нетерпеливо.
- Вывес-сти, - прошипела она снова и рванула Несс за собой в глубину.
Вода сомкнулась над головой. Несс зажмурилась, задержала дыхание, чувствуя, как холод проникает в самые кости, как темнота сжимает её со всех сторон. Мешочек с костями она не выпускала. Это было единственное, что у неё осталось.
Подводное путешествие длилось долго - по крайней мере, так казалось в темноте, холоде и с мёртвой хваткой на запястье. Иногда ей казалось, что она снова теряет сознание, что лёгкие вот-вот разорвутся, но каждый раз, когда чернота подступала слишком близко, рывок за руку возвращал её в этот кошмар.
А потом - всё кончилось. Несс осознала себя, только когда колени коснулись твёрдой, влажной земли. Она стояла на четвереньках, жадно хватая ртом воздух, и не сразу поняла, что воды вокруг больше нет. Что она дышит. Что луна светит холодно и безлико прямо над головой.
Где-то вдалеке ухал филин. Совсем рядом, в камышах, квакала пара лягушек - обычные, живые звуки, от которых после подводного безмолвия кружилась голова. Мокрая одежда облепила тело, и налетевший ветер неприятно холодил кожу. Волосы потемнели от воды и противно лезли в глаза. Она откинула их дрожащей рукой, скосила глаза и увидела мешочек. Он валялся рядом, на мокрой траве, тот самый, с костями.
Она глянула через плечо. Жутким памятником в центре болота виднелся колодец. Тёмный, молчаливый, он стоял там, где и стоял, будто ничего не случилось. Будто не было этой бездонной глубины, этих русалок, этого кошмара.
Всё.
Несс перевела взгляд на пустые руки. Нет больше кинжала. Нет последней связи с её родным телом. Той самой единственной ниточки, что связывала её с прошлым, с тем днём, когда всё началось, с Хатри, с кровью на лезвии - больше не существовало. Русалки забрали его. Исчез. Утонул в их темноте.
Несс упала на спину, прямо в мокрую траву, и слёзы потекли сами собой - она даже не всхлипывала, просто лежала, глядя в холодное небо, и плакала. От страха, от боли, от отчаяния, от того, что она выжила, но потеряла единственное, что у неё было. От того, что впереди - неизвестность, Гатари, который, наверное, уже ограбил старосту и ушел, или, возможно, валяется где-то с пробитой головой, и её собственное тело, которое всё ещё где-то там, в мире, с Хатри внутри.
Глава 28
Западные воды, Огибающее море, морской путь в Намегош.
"Седой ветер" били и толкали волны от неожиданного препятствия, хотя, казалось бы, откуда в море взяться препятствию? К борту каравеллы приближалось чужое судно.
Лиррениэль стоял у фальшборта, сжимая пальцами мокрое от солёных брызг дерево леера, и смотрел, как чей-то корабль ложится в крутой поворот, подставляя "Седому ветру" свой темный борт. Флаг на его мачте был чёрным - без гербов, без опознавательных знаков, которые могли бы выдать хозяина. Пираты? Наёмники? Те, кто должен был его забрать? Он не знал. Ему не назвали ни имени капитана, ни флага, ни каких-либо других нюансов. Только примерный день и широту. Их каравеллка уже просрочилась - всего на пару дней, когда попала в штиль, а затем в шторм, но в море это вечность. Может, они ждали. Может, это они.
На палубе началась суматоха. Кто-то заорал "Пираты!", и этот крик прокатился по кораблю, как огонек по пожухлой траве. Матросы бежали кто куда, хватались за абордажные сабли, за топоры, кто-то уже тащил арбалет. Капитан "Седого ветра" вылетел из своей каюты, на ходу застёгивая жилет, и его голос перекрыл шум: "Все наверх!"
Лиррениэль стоял как вкопанный, не представляя, что делать дальше. Тот ли это корабль? Тот, который должен был вытащить его из этой передряги, увести подальше от Намегоша, от болот, от той судьбы, которую ему уготовили? Или это просто морские разбойники, которые сейчас начнут резать всех подряд, и он погибнет здесь, на этом затхлом суденышке, в компании человеческого отребья и бастардки, которую везут на заклание?
- Лиррен! - пьяный матрос - тот самый, что таскался за ним последние недели, как привязанный - толкнул его в плечо, едва не сбив с ног. - Лиррен, не дрейфь! Щас будет что-то! - он оскалился в пьяной улыбке, глаза бегали, но вместо страха в них читался азарт, - Держись рядом, я тебя прикрою!
Не дожидаясь ответа, он сорвался с места, побежал куда-то в сторону носовой части, размахивая ножом, и скрылся в толпе.
Лиррениэль смотрел ему вслед, и внутри поднималась липкая, гадливая волна. Человеческое отродье. Привязалось к нему, будто они были друзьями. Как будто эльфу из клана Тахаргасс могло быть дело до какого-то пьяного матроса с обветренной рожей и руками в мозолях. Будь неладна эта магия Вадаша, которая прет из всех щелей, как вода сквозь плотину. Он не колдовал над этим человеком. Никогда. Но искра, что жила в нём, делала своё дело - люди тянулись к нему, доверяли, видели в нём друга, защитника, кого-то, кому можно верить. А он не хотел этого. Ему не нужны были эти уродливые, неуклюжие создания с их грязными мыслями и короткой жизнью.
На мостике между кораблями что-то заскрипело, заскрежетало. Лиррениэль резко обернулся. Абордажные мостки только начали накидывать, но пираты уже переходили на "Седой ветер". Первым показался капитан - коренастый, широкоплечий, с носом картошкой, явно пару раз сломанным и криво сросшимся, с короткой чёрной бородой, в которой поблескивала седина. За ним - несколько человек с обнажёнными саблями, с лицами, на которых не было ничего, кроме готовности к убийству. Капитан поднял руку, и его люди замерли.
На "Седом ветре" тоже затихли. Слышно было только, как вода шлёпает о борта, как скрипят снасти, как кто-то сдавленно дышит и покашливает.
Лиррениэль напрягся, вслушиваясь в каждое движение, в каждый вздох. Капитан пиратов оглядел палубу цепким, хозяйским взглядом, усмехнулся в бороду и сказал:
- Где капитан этого корыта?
Капитан "Седого ветра" вышел вперёд, показывая, что не вооружён, но Лиррениэль видел, как напряжены его плечи, как взгляд скользит по палубе, оценивая расстояние до оставленных матросами топоров.
- Я капитан, - голос его был слабым и страха не внушал.
Пират оскалился. Зубы у него были редкие, жёлтые, и это почему-то вызвало у Лиррениэля тошнотворное чувство - будто он уже знает, чем это кончится.
- Отдавайте, что везёте, - голос у капитана был низкий, спокойный, даже ленивый, как у человека, который делает это каждый день и давно перестал нервничать. - И никто не пострадает.
- Везём соль, посуду, мясо, - капитан "Седого ветра" говорил ровно, но в голосе проскальзывала фальшь, которую Лиррениэль уловил сразу. - Ничего такого, что могло бы вас заинтересовать.
Чернобородый медленно обвёл взглядом палубу. Его глаза скользнули по матросам, сжавшим оружие, по бочкам и ящикам, наспех принайтованным к палубе. Потом он увидел эльфов - кто-то замер у грот-мачты, кто-то стоял у кормы, кто-то, как Лиррениэль, вцепился в поручни. Капитан переводил взгляд с одного на другого, и на губах его заиграла усмешка.
Взгляд скользнул по Лиррениэлю, но не задержался. Не узнал. Не заметил. Лиррениэль почувствовал короткий, острый укол - не страха, нет, чего-то другого, от чего захотелось стиснуть зубы. Он ждал этого момента. Готовился. А этот наёмный ублюдок даже не посмотрел на него.
- О, эльфятники! - капитан расплылся в улыбке, обнажая редкие зубы. - Отхаронские, небось? В Намегош путь держите? Как вас там... - он прищурился, делая вид, что вспоминает, - будете почетными диварами! Давно вас в этих водах не было, думал уж всё, великое переселение закончилось.
Он хохотнул, переглянулся со своими людьми. Те поддержали - нестройно, грубо.
Потом капитан махнул рукой, и еще несколько пиратов спрыгнули на палубу "Седого ветра". Их сапоги глухо стукнули о доски, и Лиррениэлю показалось, что корабль качнулся под этим весом. Капитан подошёл еще ближе к хозяину судна, остановился на расстоянии вытянутой руки.
- А если на судне есть эльфы, - сказал он негромко, почти доверительно, - значит, оно идёт в Намегош. А если оно идёт в Намегош, значит, на судне есть контрабанда. Веди в трюм, - капитан кивнул в сторону люка. - И никто не пострадает.
Капитан "Седого ветра" стоял молча, и Лиррениэль видел, как побелели его костяшки, сжатые в кулаки. Секунда, другая. Потом он коротко кивнул, развернулся и поспешил к лестнице, ведущей вниз. Капитан пиратов незамедлительно последовал и пятеро двинулись следом за ним. У самого входа он оглянулся, бросил трём оставшимся на палубе:
- Смотрите тут. Если кто дёрнется - режьте.
И скрылся в трюме.
На палубе повисла тишина, тяжёлая, как свинец. Пираты стояли у люка, поигрывая саблями. Матросы "Седого ветра" замерли, не решаясь двинуться. Эльфы жались к мачтам, к поручням, стараясь не попадаться на глаза.
Лиррениэль стоял, вцепившись в дерево поручней, и чувствовал, как внутри поднимается паника. Это не те. Или те, но он не знает. Или знает, но делает вид. Что, если он просто грабит, а меня потом убьют вместе с остальными? Что, если я переберусь к ним, а они зарежут меня как собаку?
Он перевёл дыхание, стараясь унять дрожь в пальцах. Рядом, совсем близко, кто-то всхлипнул. Он не обернулся. Не мог.
В трюм, следом за пиратами и капитаном "Седого ветра", скользнула знакомая фигура. Кассиэль. Ну конечно. Эта шавка везде, где есть хоть какая-то угроза для его драгоценной принцессы. А сама принцесса, надо думать, на камбузе осталась. Забилась в угол и ждёт, когда её спасут. Тем лучше для неё. И для него.
Лиррениэль перевёл взгляд на пиратский корабль. Тот покачивался на волнах в нескольких сотнях шагов, абордажные мостки всё ещё соединяли суда, поскрипывая при каждом движении. На чужой палубе маячили фигуры - ещё с пару десятков человек, может больше. Остальные, видимо, уже перешли на "Седой ветер" или остались у штурвала. Корабль как корабль. Ничем не лучше и не хуже того, на котором он торчит уже который месяц. Но в конце этого плавания его ждал Намегош. Чужая, неприветливая земля. Судьба, которую он не выбирал.
Лиррениэль заставил себя дышать ровно, отгоняя панику. Нужно думать. Если это не тот корабль - если эти люди просто пираты, которые сейчас ограбят трюм и уйдут, - он упустит единственный шанс. Если это те, кто должен его забрать, но они не знают его в лицо, не видят среди остальных, он просто останется здесь, на "Седом ветре", и поплывёт дальше, в Намегош, в туман, в неизвестность, из которой нет возврата.
Он не может ждать. Он должен действовать сам.
Лиррениэль бросил взгляд на пиратов, оставленных на палубе. Трое у входа в трюм. Пятеро на мостках, готовые сорваться в бой чуть что. Никто не смотрит в его сторону. Следят за командой "Седого ветра", за эльфами, жмущимися к мачтам, за теми, кто замер в страхе. Никто не ждёт, что кто-то из "отхаронских диваров" попытается перебежать на их корабль.
Если это всё-таки не те, если они его не узнают - он может заставить их узнать. Или увидеть то, что ему нужно. Вопрос только в том, хватит ли у него сил. В голове уже крутились обрывки заклинаний, те самые, которым его втайне учили в детстве, которые он не использовал годами, боясь, что о его даре узнают те, кому не надо. Иллюзия - проще всего. Заставить одного, двоих, троих увидеть, что Лиррениэль - тот самый их капитан с гнилыми зубами. Или он мог бы сделать так, чтобы его не заметили, когда он будет переходить на тот корабль. Сделать так, чтобы пираты смотрели сквозь него, как сквозь пустое место. Но иллюзия требует концентрации, а концентрация в этом хаосе - роскошь. Стоит кому-то окликнуть его, схватить за плечо, и чары развеются.
Захват сознания - сложнее. Глубже. Страшнее. Он мог бы заставить одного из пиратов поверить, что он свой. Что он всегда был с ними. Что его нужно взять на борт. Но на это уйдёт много силы. Слишком много. А потом, когда чары спадут, когда пираты поймут, что их обвели вокруг пальца - что тогда? Они выбросят его за борт. Или зарежут. Или хуже.
Пиратский корабль покачивался рядом, манящий, чёрный, безликий. Может быть, тот самый. Может быть, нет. Но другого шанса не будет.
***
В трюме пахло солью и потом набившихся тел. Кассиэль стоял за спиной капитана "Седого ветра", готовый в любой момент навязать сражение. Пираты копошились среди тюков и бочек, вскрывали ящики, разрывали брезент. Капитан захватчиков стоял в центре, скрестив руки на груди, и наблюдал, как его люди перетряхивают груз.
Сначала шла соль. Пират ткнул ножом в мешок, попробовал на язык, сплюнул. Потом посуда - дешёвая глиняная, для таверн. Пират вытащил пару мисок, покрутил, бросил обратно, разбив. Потом вяленое мясо - пират откусил, прожевал, кивнул своим.
- Да есть тут что-то, - сказал он, обтирая рот рукавом.
Капитан пиратов усмехнулся, не сводя глаз с капитана "Седого ветра".
Потом один из пиратов добрался до дальнего угла. Там, под ворохом брезента, у самого борта, лежал тюк, перетянутый верёвками. Пират поддел верёвки ножом, откинул край грубой ткани, принюхался.
И заорал:
- Мох!!!
Кассиэль увидел, как пират запустил руку в тюк, вытащил спрессованный, спутанный комок, поднёс к лицу, втянул ноздрями воздух. На лице его расцвела жадная, довольная улыбка.
- Мох! Эльфийский мох!
Капитан пиратов расплылся в улыбке, повернулся к хозяину судна.
- А ты говорил - соль, посуда, мясо. Ничего интересного. - Он шагнул ближе, и в голосе его зазвенело что-то опасное. - Это, выходит, тоже неинтересное?
Кассиэль смотрел на капитана "Седого ветра" и чувствовал, как внутри поднимается глухая, тяжёлая волна. Как тот посмел? Как посмел везти эту дрянь под прикрытием принцессы?! Под носом у Отхарона, под видом дипломатического груза?! Он сжимал рукоять меча так, что костяшки побелели, и думал о том, что эти люди - все они - торгуют чем угодно, когда никто не видит. Ресурсы Отхарона, честь, достоинство - всё идёт в оборот, если цена правильная. Жалкие людишки, не знающие ничего, кроме наживы. Капитан "Седого ветра" забормотал что-то, пятясь, выставляя вперёд руки, - что-то про то, что готов отдать весь мох, только не трогайте команду, уходите с миром...
Бывший гвардеец уже не слушал, потому что в окружение ворвался знакомый голосок.
- Кассиэль? Капитан? Что случилось?
Тонкий, испуганный, срывающийся на высоких нотах. Кассиэль резко обернулся. Сильнара стояла на верхней ступеньке лестницы, ведущей из трюма, вцепившись в деревянный поручень. Лицо бледное, глаза огромные, испуганные. Она смотрела на него, на капитана, на пиратов, не понимая, что происходит, не понимая, что только что выдала себя с головой.
В трюме стало тихо. Чернобородый медленно повернул голову, проследил за взглядом Кассиэля, и его лицо осветилось новой, совсем другой улыбкой.