|
|
||
Статья представляет собой критический анализ вопроса о том, дают ли материалы дела и этнографические источники основания обвинять манси в гибели группы Дятлова. Автор рассматривает мансийскую версию не через подбор подходящих культурных аналогий, а через проверку её необходимых следствий: наличия конкретного мотива, участников, конфликта, материальных следов и подтверждённой связи предполагаемого ритуала с событиями 1959 года. Отдельно анализируются попытки обосновать версию сведениями о жертвоприношениях животных, фольклорными сюжетами, мифологией, археологическими материалами разных эпох и рассказами о человеческих жертвах и каннибализме. Показано, что такие источники не могут автоматически превращаться в доказательства конкретного преступления, а перенос сведений между эпохами, географиями и культурными контекстами создаёт риск этнографической подгонки и криминализации культуры. Основной вывод статьи: имеющиеся материалы сами по себе не дают достаточных оснований для обвинения манси - тем более конкретных представителей мансийского народа - в убийстве группы Дятлова; такая гипотеза может рассматриваться только как версия, требующая независимых, конкретных и проверяемых доказательств. | ||
Если бы мне дали ответить за себя. Моя версия: есть ли основания обвинять манси
Около десяти лет назад я сотрудничала с исследователями темы, которые занимались разработкой версии убийства группы Дятлова манси. Это была одна из первых гипотез, которой я серьёзно коснулась в процессе своего знакомства с материалами дела.
Однако по мере работы я пришла к выводу, что не готова, не хочу и принципиально не буду сопрягать своё имя с этой версией. Я не участвовала в разработке хронологии предполагаемого нападения и реконструкции событий на перевале. Это не моя версия событий, ни одну из гипотез я не выдвигала и не доказывала через предложенный авторами сценарий.
Но для себя я решила закончить ряд вопросов и принципиально разобраться в одном: даёт ли совокупность имеющихся материалов основания утверждать, что убийцами были именно манси?
Рассмотрение вероятных мотивов, а также этнографических и мифологических оснований такой гипотезы не дало мне ответа на этот вопрос. Наличие определённых представлений о священных местах, табу, духах, обрядах и отношении к чужакам само по себе не связывает эти представления с конкретным преступлением.
Впоследствии я стала рассматривать проблему шире - сопоставлять различные факторы, материальные обстоятельства, следовую картину, особенности маршрута, погодные условия, свидетельства и этнографические данные. И постепенно обнаружила методическую проблему, которая, на мой взгляд, характерна не только для мансийской версии.
Когда сначала выбирается предполагаемый виновник, а затем под него последовательно подбираются мотив, этнографические параллели, мифологические представления, особенности поведения и отдельные необычные обстоятельства дела, возникает опасность подгонки материала под заранее выбранную гипотезу.
И здесь я пришла к парадоксальному выводу:
Методически начинать исследование с вопроса "кто мог убить группу Дятлова?" - неправильно. Сначала необходимо установить, какие события действительно следуют из совокупности объективных данных, а уже затем проверять, соответствует ли им гипотеза о конкретном преступнике.
И это вообще после того, как мы докажем, что это было именно убийство, а не техногенное или естественное событие.
Иными словами, вопрос должен звучать не:
"Могли ли это сделать манси?"
а:
"Какие признаки мы обязаны были бы обнаружить, если бы это сделали манси, и обнаруживаем ли мы их?"
Именно этот принцип я предлагаю положить в основу дальнейшего рассмотрения мансийской версии.
Это не является утверждением о том, что участие манси в принципе невозможно. Это попытка проверить гипотезу тем же способом, каким следует проверять любую другую версию: через её исходные предпосылки, необходимые следствия и соответствие фактическим данным.
В результате такого подхода мансийская версия для меня перестала быть вопросом этнографической привлекательности или правдоподобия отдельного мотива. Она стала вопросом доказательности.
И именно с этой позиции я рассматриваю её в настоящей статье.
Версия о нападении манси на группу Дятлова возникла практически сразу после обнаружения туристов. Она была понятна психологически: трагедия произошла на территории, населённой коренным народом со своими религиозными представлениями, а некоторые обстоятельства гибели выглядели необычно.
Однако само наличие этой версии среди первоначальных следственных гипотез ещё не означает, что она получила доказательное подтверждение.
При анализе версии необходимо разделять три совершенно разные вещи:
Именно смешение этих уровней является одной из главных проблем мансийской версии.
У манси, как и у любого другого народа, существовали религиозные представления, табу, священные места, погребальные обычаи и различные правила поведения.
Но существование традиции не доказывает совершения преступления.
Это принципиальный методологический момент.
Практически у каждого народа можно обнаружить исторические обычаи, которые современному человеку покажутся необычными, жестокими или пугающими.
Если исходить из логики:
"У народа существовала определённая традиция это значит, представители этого народа могли применить её в данном преступлении",
то таким способом можно создать криминальную версию практически для любого народа.
Поэтому вопрос должен ставиться иначе:
Есть ли доказательства того, что конкретные люди в конкретное время совершили конкретные действия, связанные именно с гибелью группы Дятлова?
На этот вопрос этнография сама по себе ответа не даёт.
Одним из центральных аргументов мансийской версии является утверждение о сакральности района Отортена и Холатчахля, или каких-то других мест по пути маршрута.
Но даже если допустить наличие у местных жителей определённых представлений о священных местах, из этого совершенно не следует цепочка:
священное место → туристы нарушили запрет → манси обнаружили нарушение → организовали нападение → убили девять человек → совершили ритуальные действия → скрылись.
Каждое звено этой цепочки требует самостоятельного доказательства.
Особенно важно установить, существовал ли конкретный запрет именно для данной территории, распространялся ли он на туристов, каким образом он должен был исполняться и существовали ли исторические свидетельства о смертельном насилии над нарушителями.
Без этого "священная гора" или 'священная территория' остаются этнографическим обстоятельством, а не мотивом убийства.
Даже воспоминания участников расследования о сакральности территории требуют осторожного отношения. Само сообщение о существовании определённых табу не содержит доказательства того, что существовало правило убивать нарушителей или что такое нарушение было совершено группой Дятлова.
Это особенно важно.
Нельзя говорить, что в 1959 году следствие просто 'не догадалось проверить манси'. Напротив, эта возможность рассматривалась, а манси допрашивались.
В материалах расследования имеется вывод о том, что присутствия других людей в районе высоты 1079 в соответствующий период следствием установлено не было. В материалах также отмечалось отсутствие признаков борьбы и сохранность ценностей группы.
Это не означает, что постановление 1959 года является непогрешимым документом. Следствие могло ошибаться, а отдельные материалы дела могут нуждаться в критике.
Но тогда критик должен показать конкретную ошибку: какой именно факт был неправильно установлен, какое свидетельство было проигнорировано, какой след был неправильно интерпретирован.
Простого утверждения 'следствие всё скрыло' недостаточно.
Если предположить нападение группы манси, возникает естественный криминалистический вопрос:
какие материальные следы должно было оставить такое нападение?
Девять человек должны были быть каким-то образом обнаружены, выведены из палатки, перемещены или преследоваться.
Если речь идёт о нескольких нападавших, возникает ещё большая следовая нагрузка.
Однако следственная документация не дала картины массовой борьбы с посторонними людьми.
В показаниях поисковиков также отсутствует картина, которая однозначно указывала бы на присутствие группы нападавших возле палатки.
Конечно, отсутствие обнаруженных следов нельзя превращать в абсолютное доказательство отсутствия людей.
Но совокупность обстоятельств требует объяснения:
Где материальные следы предполагаемого нападения?
Иногда в качестве аргумента используется знание местности.
Да, местные охотники действительно могли лучше ориентироваться в тайге и горах.
Но это доказывает только потенциальную возможность перемещения.
Оно не доказывает:
Более того, наличие мансийских лыжных следов в районе маршрута само по себе не превращается автоматически в доказательство присутствия нападавших возле палатки.
Знание местности - это возможность. Не доказательство присутствия.
Когда говорится просто 'это могли быть манси', версия остаётся очень общей.
Но некоторые современные реконструкции идут намного дальше и называют конкретных людей, приписывая им конкретные действия.
И здесь требования к доказательствам должны резко возрастать.
Чтобы обвинить конкретного человека в убийстве, недостаточно показать, что он:
Нужно доказать его связь именно с событием 1-2 февраля 1959 года.
Необходимо установить хотя бы:
Без этого конкретизация превращается из расследования в сценарную реконструкцию - макет по мотивам. А указание конкретных лиц превращает такую реконструкцию уже в персонализированное обвинение, которое не только требует прямых и проверяемых доказательств, но и может повлечь реальные репутационные и правовые последствия для названных людей.
Особенно это касается версий, согласно которым на туристов напала группа из нескольких манси.
Такой сценарий требует координации.
Нужно предположить, что несколько человек:
Каждое дополнительное лицо увеличивает количество необходимых предположений.
Поэтому принцип простой:
Чем сложнее преступный сценарий, тем больше независимых доказательств он должен оставлять.
Если доказательств становится меньше, а предположений - больше, версия не усиливается, а ослабевает.
Особенно часто в пользу мансийской версии приводятся тяжёлые травмы Тибо-Бриньоля, Дубининой и Золотарёва, а также отсутствие глазных яблок и языка у Дубининой.
Но здесь необходимо различать факт повреждения и интерпретацию механизма его возникновения.
Например:
'У Дубининой отсутствуют глаза и язык'
- это описание состояния тела.
А:
'Глаза и язык ей вырвали убийцы'
- уже реконструкция механизма.
И тем более:
'Это сделали манси в рамках ритуала'
- ещё один, гораздо более сильный вывод.
Каждый переход требует доказательства.
Особенно опасно рассуждать от внешней необычности повреждения непосредственно к ритуалу.
Часть тел была обнаружена спустя месяцы в сложных природных условиях, в том числе в районе ручья. Поэтому сначала необходимо установить механизм повреждения, а только затем обсуждать его возможный смысл.
Это один из наиболее показательных примеров.
Если предположить намеренное удаление органов, необходимо ответить:
Без этих ответов фраза 'манси вырвали глаза и язык' является не установленным фактом, а интерпретацией.
И особенно важно не перепрыгивать сразу от:
'отсутствуют органы'
к:
'органы удалили'
и затем к:
'их удалили в рамках ритуала'
и наконец к:
'это сделали манси'.
Это четыре разных утверждения, и каждое требует самостоятельного доказательства.
Это принципиально важно не только для дела Дятлова, но и с точки зрения научной добросовестности.
У любого народа существуют:
Но современный представитель этого народа не становится подозреваемым только потому, что его предки имели определённые обычаи.
В случае с манси это особенно опасно: вместо анализа конкретных людей и конкретных доказательств возникает образ абстрактного 'таинственного народа', которому приписывается коллективная способность к ритуальному насилию.
Такой подход научным назвать нельзя.
Отдельного рассмотрения заслуживают утверждения о якобы существовавшем у манси 'ритуальном каннибализме' и попытки связать его с гибелью группы Дятлова.
Здесь необходимо провести ещё более жёсткую границу между этнографическим источником и криминальной реконструкцией.
Само по себе утверждение, что где-то когда-то существовал рассказ, легенда, слух или сообщение о поедании человеческой плоти, не доказывает, что соответствующий народ в целом являлся каннибалами.
Тем более оно не позволяет перейти от общего этнографического предположения к конкретному утверждению: что органы погибших на перевале Дятлова были изъяты и съедены в рамках ритуального жертвоприношения.
Для такого вывода необходимо доказать каждое промежуточное звено: факт изъятия органов, факт их употребления в пищу, связь этого действия с ритуалом, существование соответствующей практики у конкретной группы манси в 1959 году и, наконец, причастность конкретных людей к этому событию.
Тем более это не доказывает существование соответствующей практики у конкретной территориальной группы манси в 1959 году.
И тем более не доказывает, что она имела какое-либо отношение к гибели туристов.
Здесь возникает классическая ошибка переноса:
рассказ → традиция → практика → практика конкретной группы → практика конкретного человека → мотив конкретного преступления.
Каждый переход требует отдельного подтверждения.
Если же вместо источников, подтверждающих реальную практику именно в нужной местности и в нужный исторический период, используются отдельные рассказы, позднейшие интерпретации, мифологические сюжеты или пересказы, то мы имеем дело уже не с доказательством, а с построением фантазийной реконструкции.
Особенно недопустимо переносить на 1959 год сведения, относящиеся к совершенно другому времени, месту или культурному контексту.
Современная этнографическая литература описывает сложную религиозно-обрядовую систему манси, включая культы духов, святилища, жертвоприношения и погребальные практики. Но из самого существования таких обрядов не следует существование ритуального каннибализма.
Поэтому даже если кто-то где-то сказал:
'Манси ели людей',
это ещё не означает:
'Манси - каннибалы'.
А тем более:
'Манси в 1959 году могли совершить ритуальное убийство туристов и использовать человеческие останки в каннибальском обряде'.
Последняя конструкция требует уже совершенно иных доказательств.
Нельзя превращать слух о возможной практике в характеристику целого народа, а затем использовать эту характеристику как доказательство конкретного преступления. В данном случае тем более важно подчеркнуть, что нет достоверных доказательств того, что манси в 1959 году практиковали каннибализм - ни как общепринятую или сохранявшуюся у народа практику, ни как индивидуальную практику конкретных людей.
Слухи, отдельные рассказы, частные записки и пересказы сами по себе не являются достаточным доказательством существования такой практики, тем более доказательством её связи с гибелью группы Дятлова.
Следовательно, подобные материалы не могут служить основанием ни для характеристики целого народа как каннибалов, ни для обвинения конкретных манси в совершении ритуального убийства. Такие обвинения, особенно в отношении конкретных лиц, могут иметь реальные репутационные и правовые последствия и потому требуют особенно высокого стандарта доказательности.
Именно здесь этнография особенно легко превращается в инструмент создания страшного образа 'дикого племени', хотя реальные исследования культуры требуют гораздо большей точности и осторожности.
Именно поэтому я рекомендую авторам версий утверждающих такое или намекающих на каннибализм исключить подобные утверждения хотя бы до тех пор, пока не будет представлено более серьёзного и убедительного массива доказательств (в чём я сомневаюсь), позволяющего подтвердить их документально и фактически.
Есть и обратная сторона.
Мансийские охотники участвовали в поисках туристов. В материалах поиска фигурируют местные жители.
Это само по себе не доказывает их невиновность - преступник теоретически способен участвовать в поисках.
Но тогда возникает дополнительный вопрос:
каким образом предполагаемые убийцы могли после преступления участвовать в поисковой операции, не обнаружив при этом поведения или следов, которые позволили бы связать их с происшествием?
И снова появляется необходимость в дополнительных допущениях.
Для версии о нападении нужен мотив.
Однако необходимо установить не просто абстрактное существование мансийских табу, а конкретный конфликт между группой Дятлова и конкретными представителями местного населения.
Где произошёл конфликт?
Кто его видел?
Когда он произошёл?
Что именно сделали туристы?
Кто из манси узнал об этом?
Почему конфликт перерос именно в массовое убийство девяти человек?
Если на эти вопросы нет документальных ответов, мотив приходится реконструировать задним числом.
Очень важна историческая дистанция.
Нельзя автоматически брать этнографическое описание XIX или начала XX века и переносить его на конкретного человека в 1959 году.
Культура меняется.
Особенно это относится к советскому периоду, когда традиционный уклад северных народов подвергался серьёзным социальным изменениям.
Поэтому для доказательства версии необходимо установить не просто:
'У манси когда-то существовал такой обычай',
а:
'Этот обычай сохранялся именно в данной местности, у данной группы, в 1959 году, был известен конкретным людям и предусматривал именно такие действия'.
Это совершенно другой уровень доказательства.
Главный недостаток версии - необходимость одновременно объяснить слишком большое количество обстоятельств.
Она должна объяснить:
Иными словами, мансийская версия должна объяснять не только сами повреждения и гибель туристов, но и весь комплекс обстоятельств дела - включая те странности, которые обычно используются сторонниками криминальных версий как аргументы против официального расследования.
Если для каждого пункта приходится вводить новое предположение, получается не объяснение, а реконструкция.
Правильный научный подход заключается не в том, чтобы спрашивать:
'Что в материалах можно истолковать как мансийский след?'
Нужно спросить:
'Что мы должны были бы обнаружить, если бы это действительно было мансийское ритуальное убийство?'
Например, мы ожидали бы:
Если вместо этого мы получаем набор формулировок 'могли', 'знали', 'верили', 'считали священным', 'могли увидеть', 'могли напасть', то перед нами уже не доказательная реконструкция, а цепочка предположений.
Самый серьёзный методологический переход происходит тогда, когда общая версия 'манси могли быть причастны' превращается в утверждение:
'Вот эти конкретные люди были убийцами'.
Это уже требует совершенно другого стандарта доказательств.
Нельзя сначала выбрать этническую группу, затем найти среди её представителей людей, которые теоретически могли находиться в районе, затем реконструировать их предполагаемые действия и после этого использовать саму реконструкцию как доказательство их причастности.
Это логическое кольцо.
Правильная последовательность должна быть обратной:
доказательство → установление лица → установление действия → установление мотива → реконструкция события.
А не:
версия → выбор подозреваемых → реконструкция → поиск подтверждений версии.
Постановление о прекращении дела 28 мая 1959 года содержит вывод об отсутствии состава преступления; в опубликованных материалах также имеется вывод о том, что присутствие других людей в районе высоты 1079 в соответствующий период следствием установлено не было.
Этот документ нельзя использовать как окончательное доказательство природной причины трагедии.
Но он имеет другое значение:
Поэтому современный исследователь, возвращающий мансийскую версию, обязан представить новые доказательства, а не просто повторить старые предположения.
Есть ещё одна проблема, которая особенно заметна в современных обсуждениях мансийской версии.
По мере развития этой версии некоторые её авторы вынуждены наделять предполагаемых участников события практически исключительными физическими и психологическими возможностями.
В обсуждениях можно встретить рассуждения о том, что местные жители якобы могли исключительно быстро передвигаться по зимней тайге, незаметно преследовать группу туристов, появляться и исчезать, действовать в сложнейших погодных условиях и при этом практически не оставлять следов.
Иногда предполагаемые участники преступления описываются таким образом, что обычный человек уже с трудом узнаётся в этом образе: возникает почти литературный персонаж - опытный охотник, способный бесшумно преследовать группу молодых туристов в экстремальных условиях.
Однако здесь возникает принципиальный методологический вопрос:
Где заканчиваются реальные этнографические сведения и начинается художественная реконструкция?
То, что человек является опытным охотником и хорошо знает местность, действительно может иметь практическое значение.
Но это не превращает его в человека, способного игнорировать физиологические ограничения, погоду, рельеф, усталость и следовую обстановку.
Особенно проблематично предполагать, что несколько человек могли организованно преследовать группу туристов в условиях зимнего Урала, совершить сложное нападение, перемещаться между различными участниками события и затем практически полностью исчезнуть из следовой картины.
Чем больше исключительных способностей приписывается предполагаемым преступникам, тем больше доказательств необходимо предъявить в подтверждение самой версии.
В некоторых обсуждениях возникает почти парадоксальная конструкция.
С одной стороны, предполагаемые нападавшие описываются как обычные местные жители, которых можно конкретно идентифицировать по именам и фамилиям.
С другой стороны, для объяснения отсутствия материальных следов им приписываются необыкновенная мобильность, способность незаметно передвигаться, прекрасно ориентироваться в любых условиях, быстро преследовать группу и действовать практически безошибочно.
Но если конкретный человек является обычным человеком, его возможности должны оцениваться исходя из реальной физиологии и реальных условий местности.
Если же для спасения версии приходится наделять его почти исключительными способностями, это уже признак того, что сама версия плохо согласуется с исходными данными.
Иными словами:
Не отсутствие доказательств должно объясняться исключительными способностями предполагаемых преступников; наоборот, предполагаемые способности должны подтверждаться доказательствами.
В некоторых дискуссиях о мансийской версии появляется риторика, согласно которой местные жители якобы представляются исключительно выносливыми, бесшумными, невероятно быстрыми и практически неуловимыми преследователями.
Такой образ не имеет отношения к научной этнографии.
Мансийский охотник - это не мифологический персонаж и не человек со сверхчеловеческими возможностями.
Его преимущества в тайге могли заключаться в знании местности, навыках охоты, ориентировании, использовании лыж и понимании природных условий.
Это реальные и вполне объяснимые навыки.
Но именно поэтому их и нужно оценивать реалистично.
Знание тайги не отменяет следов. Опыт охоты не отменяет усталости. Хорошая физическая подготовка не отменяет мороза. Знание местности не создаёт способности исчезать бесследно.
В обсуждении мансийской версии иногда используется и обратный аргумент: если убийство действительно совершили местные жители, их личности давно должны были бы стать известны.
В чистом виде этот аргумент тоже нельзя считать абсолютным доказательством невиновности. Преступления действительно иногда остаются нераскрытыми.
Однако в конкретном случае есть важное обстоятельство:
речь идёт не об одном случайном преступнике, действовавшем совершенно изолированно, а о предполагаемом групповом нападении, участники которого должны были иметь определённый мотив, вступить в контакт с туристами, совершить ряд действий и затем продолжать жить в местном сообществе.
Поэтому версия о групповом нападении требует ответа на вопрос:
Какие независимые свидетельства связывают конкретных местных жителей с происшествием?
Если таких свидетельств нет, нельзя заменять их утверждением, что 'доказательств просто не сохранилось'.
Ещё более серьёзным усложнением становится предположение, что государство якобы сознательно защищало местных жителей от ответственности.
Но тогда появляется уже вторая версия, которую необходимо доказать отдельно:
Каждый из этих пунктов требует доказательств.
Нельзя использовать отсутствие доказательств против первой версии как доказательство второй.
Иначе получается замкнутая конструкция:
доказательств убийства нет → значит, убийство хорошо скрыли → значит, отсутствие доказательств подтверждает сокрытие.
Такой способ рассуждения нефальсифицируем: любое отсутствие свидетельств начинает работать на пользу гипотезы.
Иногда говорится, что советская власть была достаточно жёсткой и потому могла решить практически любой вопрос.
Но из этого совершенно не следует, что она обязательно стала бы скрывать массовое убийство девяти туристов ради защиты нескольких местных жителей.
Важно также не смешивать понятия локального конфликта и межнационального противостояния. Даже если предположить конфликт между туристами и несколькими конкретными местными жителями, в том числе конфликт, которому сторонники версии приписывают ритуальный характер, это ещё не превращает произошедшее в межнациональный конфликт между манси и русскими или между двумя этническими группами.
Точно так же само по себе предположение о причастности нескольких местных жителей не доказывает, что государство обязательно стало бы скрывать массовую гибель девяти туристов ради того, чтобы замести под ковёр некий межнациональный конфликт.
Более того, если государство действительно обладало полной властью и хотело скрыть преступление, необходимо объяснить, зачем ему было сохранять настолько сложную и уязвимую конструкцию, в которой оставалось множество людей, связанных с поисками, следствием, медицинским исследованием и другими обстоятельствами дела.
Само наличие строгого государства не является доказательством существования конкретного заговора.
Если от природной или техногенной версии требуют объяснить каждую деталь, то точно такие же требования должны предъявляться к криминальной версии.
Если сторонник мансийской версии спрашивает:
'Как могла произойти такая травма?'
- это совершенно справедливый вопрос.
Но следующий вопрос должен звучать:
'А какие конкретные признаки должны были остаться, если эту травму причинил человек?'
Если спрашивается:
'Почему туристы покинули палатку?'
- необходимо также спросить:
'Какие следы должен был оставить человек, заставивший девять туристов выйти наружу?'
Если утверждается:
'Их преследовали местные жители',
необходимо спросить:
'Где следы преследования и как реконструируется маршрут преследователей?'
Если утверждается:
'Это был ритуал',
необходимо спросить:
'Какой конкретно обряд, где он этнографически зафиксирован и какие материальные признаки этого обряда должны присутствовать?'
Такой подход не защищает заранее ни одну другую версию.
Он просто требует одинакового стандарта доказательности.
Формулировка 'могли ли манси это сделать?' сама по себе поставлена неправильно.
Теоретически огромное количество людей могло бы совершить преступление.
Правильный вопрос:
Есть ли доказательства того, что это сделали именно они?
И далее:
Есть ли доказательства того, что это сделали именно те люди, которых называют современные авторы версии?
Это два совершенно разных вопроса.
В первом случае обсуждается возможность.
Во втором - доказанность.
Для исторического расследования трагедии 1959 года именно второй вопрос является определяющим.
Критика мансийской версии не должна превращаться в утверждение, будто нельзя обсуждать роль местного населения вообще.
Обсуждать можно всё, для чего имеются основания.
Но необходимо соблюдать важную границу:
исследование культуры манси - одно; обвинение конкретных манси в массовом убийстве - другое.
Первое требует этнографических источников.
Второе требует криминалистических доказательств.
В конечном счёте мансийская версия сталкивается не с одной отдельной проблемой, а с целой системой вопросов.
Необходимо доказать одновременно:
Иными словами, мансийская версия должна объяснять не только гибель туристов и характер их повреждений, но и весь комплекс необычных обстоятельств дела, включая радиологические материалы, вопросы секретности и другие обстоятельства, которые могут рассматриваться в рамках других гипотез.
Если вместо этого появляются многочисленные предположения о том, что предполагаемые убийцы 'могли', 'знали', 'умели', 'успели', 'не оставили следов', 'были защищены государством', то количество допущений начинает расти быстрее, чем количество доказательств.
И это важный критерий оценки любой версии:
Хорошая версия должна объяснять факты посредством доказательств. Плохая версия объясняет отсутствие доказательств новыми предположениями.
Именно поэтому мансийская версия, особенно в её современной криминально-ритуальной форме, требует не дальнейшего усложнения сценария, а прежде всего предъявления конкретных, независимых и проверяемых доказательств.
Вопрос о возможной причастности манси к гибели группы Дятлова нельзя решать посредством этнографических ассоциаций, мифологических параллелей или реконструкции предполагаемого поведения людей, чья связь с местом трагедии не доказана.
Почему я не обсуждаю фотодоказательства мансийской версии
Я принципиально не принимаю в качестве доказательства мансийской версии субъективные интерпретации фотографий с места трагедии. На одном и том же снимке разные авторы могут видеть совершенно разное - фактически как в тесте Роршаха. Серьёзный анализ фотографических материалов требует специальных исследований, работы с оригиналами и обязательного сопоставления фотографий с документами следствия.
Мансийская культура сама по себе не является аргументом обвинения.
У любого народа существуют собственные религиозные представления, обычаи, табу и обрядовые практики. Сам факт существования таких традиций не доказывает, что конкретные представители народа совершили преступление и тем более применили в нём какие-либо элементы своей культуры.
Традиция не является мотивом, пока не доказано её отношение к конкретному событию.
Даже если определённый обычай действительно существовал, необходимо доказать, что он сохранялся именно в рассматриваемое время, был известен конкретным людям и имел отношение к произошедшему. Иначе историческая традиция превращается в предполагаемый мотив только потому, что она кажется подходящей для реконструкции.
Вера в священное место не является доказательством убийства.
Даже существование у местного населения представлений о сакральности определённой территории ещё не означает, что нарушение этих представлений каралось физическим насилием. Тем более необходимо доказать сам факт нарушения, реакцию конкретных людей и связь этой реакции с гибелью туристов.
Знание местности не является доказательством присутствия.
То, что местные жители лучше знали тайгу и особенности зимнего передвижения, говорит лишь об их потенциальных возможностях. Чтобы сделать из этого криминалистический вывод, необходимо доказать, что конкретные люди действительно находились в районе палатки и были связаны с произошедшими событиями.
Отсутствие части мягких тканей не является доказательством их намеренного удаления.
Сначала необходимо установить механизм возникновения обнаруженных повреждений и изменений останков. Только после этого можно обсуждать возможность их искусственного происхождения, а затем - если для этого имеются основания - искать связь с конкретным человеком или обрядом.
Сообщение о предполагаемом каннибализме где-либо и когда-либо не является доказательством того, что манси были каннибалами, тем более - доказательством ритуального убийства туристов в 1959 году.
Даже достоверное сообщение об отдельном случае или исторической практике ещё не позволяет автоматически переносить её на весь народ, конкретную территориальную группу и конкретную историческую эпоху. Тем более нельзя без дополнительных доказательств связывать подобные рассказы с гибелью группы Дятлова.
Эпосы, легенды и мифологические сюжеты не являются доказательствами конкретного убийства и не могут заменять собой фактические и криминалистические доказательства.
Мифологический сюжет может быть важен для понимания культуры и мировоззрения народа, но он не является протоколом реально совершённого преступления. Использовать легенду как доказательство того, что конкретные люди совершили конкретные действия, - значит смешивать совершенно разные категории источников.
А отсутствие доказательств не может автоматически объясняться существованием тайного заговора.
Если отсутствие следов, свидетелей или документов всякий раз объясняется тем, что их якобы уничтожили или скрыли, версия становится практически неуязвимой для проверки. Любой факт начинает трактоваться в её пользу, и тогда исследование превращается уже не в проверку гипотезы, а в её защиту.
Поэтому итоговый вывод должен быть максимально строгим и одновременно максимально осторожным:
Имеющиеся материалы не дают достаточных оснований для вывода о причастности манси к гибели группы Дятлова; тем более они не дают достаточных оснований для обвинения конкретных представителей мансийского народа в убийстве.
Если такая версия когда-либо будет подтверждена, это должно произойти не благодаря тому, что к ней удалось подобрать достаточно красивую этнографическую или мифологическую реконструкцию, а благодаря появлению новых объективных доказательств.
До тех пор методически правильнее оставить мансийскую версию именно там, где она находится сегодня:
в числе гипотез, требующих серьезных доказательств, а не в числе установленных объяснений трагедии.
Я понимаю, что авторам версии может быть неприятна моя критика, особенно учитывая, что около десяти лет назад я сотрудничала с ними и помогала в оформлении отдельных материалов. Однако хочу чётко обозначить: моё участие никогда не означало полного совпадения с их версией, и моё мнение никогда не было идентично их мнению.
Я не участвовала в разработке их хронологии и не принимала участия в реконструкции описываемых ими событий на перевале. Поэтому сегодняшняя критика не является 'отказом от собственной версии' - это моя самостоятельная оценка гипотезы, с которой я когда-то соприкасалась. Я принципиально не хочу, чтобы мне приклеивали ярлык соавтора к чужой реконструкции событий на перевале.
За прошедшие годы я продолжила изучать материалы дела и пришла к собственным выводам. Я имею право пересматривать свои взгляды и публично выражать своё мнение, в том числе критически оценивать версию, с которой когда-то сотрудничала.
Я готова обсуждать факты, документы, источники, аргументы и логику реконструкции. Если мои выводы ошибочны - их можно опровергнуть содержательно.
Но при этом мне бы хотелось, чтобы возможная дискуссия оставалась именно в рамках самой темы - обсуждения аргументов, источников и выводов. Различие во взглядах, даже достаточно существенное, не обязательно должно становиться личным вопросом.
Моя нынешняя оценка является результатом моего дальнейшего самостоятельного изучения материалов, и я оставляю за собой право иметь и выражать собственное мнение. Надеюсь, что и его обсуждение будет происходить исключительно на уровне аргументов и фактов.
Показательно рассмотреть не только общий тезис о 'ритуальном убийстве', но и конкретные источники, которые используются для его обоснования. При сопоставлении дат, содержания и предмета этих источников обнаруживается существенное логическое несоответствие: материалы относятся к разным эпохам, разным культурным контекстам и разным типам явлений, а затем используются для построения единой реконструкции событий 1959 года.
| Источник | Дата / период | Что он действительно показывает | Что из него пытаются вывести | Сила как доказательства каннибализма |
|---|---|---|---|---|
| Материалы судебно-медицинского исследования тел группы Дятлова | 1959 | Зафиксированные повреждения и состояние тел погибших. | Предположение о ритуальном характере повреждений, изъятии органов и их дальнейшем использовании. | Очень низкая. Даже предполагаемое отсутствие или повреждение органа не доказывает его ритуальное извлечение, употребление в пищу и тем более не доказывает ритуальный каннибализм. |
| К. Д. Носилов, этнографические описания жертвоприношений вогулов | конец XIX - начало XX века; публикации Носилова относятся к началу XX века | Обряды жертвоприношения, в том числе жертвоприношения животных и действия с органами жертвенных животных. | Аналогия между извлечением органов животного и предполагаемым извлечением органов человека. | Очень низкая. Жертвоприношение животного не является свидетельством каннибализма. Наличие определённых действий с органами животного не доказывает аналогичного обращения с человеческим телом. |
| 'Героический эпос манси (вогулов): Песни святых покровителей', сост. Е. И. Ромбандеева | издание 2010; фольклорный материал собирался в XIX веке | Свод произведений устного поэтического творчества манси. | Фольклорные сюжеты о человеческих жертвах используются как свидетельство реального существования соответствующей практики. | Очень низкая. Фольклорный сюжет является источником для изучения представлений и мифологии, но сам по себе не доказывает историческое существование описанного обряда. |
| Сообщение Романа Анямова, приведённое через переписку | 1970-е годы | Позднее свидетельство о существовавших рассказах или представлениях о человеческих жертвах. | Вывод о сохранении практики человеческих жертвоприношений у манси вплоть до 1976 года. | Низкая. Необходимо установить происхождение сообщения, его первичный контекст, источник сведений и различие между рассказом о практике и фактическим совершением обряда. |
| Археологические материалы Журавлёво-4, Танай-7 и других памятников | эпоха поздней бронзы | Особенности древних погребений и нарушения положения останков. | Аналогия с предполагаемым отношением манси к человеческому телу и возможное объяснение повреждений тел погибших в 1959 году. | Практически нулевая. Археологические материалы другой эпохи и других археологических культур не доказывают существование аналогичной практики у манси в XX веке. |
| Символика глаз, языка, головы и других частей тела | разные исторические периоды и культуры | Различные представления о душе, речи, зрении и посмертной судьбе человека. | Символическое значение органов используется для объяснения предполагаемого изъятия органов у погибших. | Нулевая как доказательство каннибализма. Символическое значение органа не означает его употребления в пищу. |
В результате разнородные сведения фактически объединяются в одну конструкцию:
жертвоприношение животных → фольклорный сюжет о человеческой жертве → археологический материал древнего населения → символическое значение частей тела → повреждения тел группы Дятлова → ритуальное убийство → изъятие органов → каннибализм.
Однако ни один из этих переходов автоматически не следует из предыдущего.
Особенно показателен пример Носилова. Даже если принять его этнографические описания как достоверный источник, речь идёт о жертвоприношениях и действиях с животными. Из этого невозможно логически вывести существование человеческого жертвоприношения или каннибализма. Это может быть источником для изучения религиозной символики манси, но не доказательством человеческих жертвоприношений и употребления человеческой плоти.
Не менее существенна разница между фольклором и историческим фактом. Том Е. И. Ромбандеевой 'Героический эпос манси (вогулов): Песни святых покровителей' был издан в 2010 году, а вошедшие в него произведения устного творчества были собраны в XIX веке. Само описание издания характеризует его как свод произведений устного поэтического творчества мансийского народа. Поэтому наличие определённого сюжета в эпосе свидетельствует прежде всего о существовании такого фольклорного мотива, но не устанавливает, что описанное событие являлось реально совершавшимся обрядом в 1959 году.
Ещё более проблематично использование археологических материалов эпохи поздней бронзы. Журавлёво-4 и Танай-7 относятся к археологическим памятникам древнего населения Западной Сибири; например, Танай-7 и Журавлёво-4 рассматриваются в исследованиях в контексте поздней бронзы и ирменской культуры. Даже доказанная особенность древнего погребального обряда не позволяет без дополнительных доказательств переносить её на манси XX века.
Чтобы перейти от этих материалов к утверждению 'манси в 1959 году практиковали человеческие жертвоприношения и ритуальный каннибализм', необходимо отдельно подтвердить как минимум следующие положения:
На приведённых страницах такой доказательной цепочки нет. Вместо неё используется система аналогий между источниками, относящимися к разным эпохам и разным уровням реальности: этнографическим наблюдением, фольклором, археологией, символикой и судебно-медицинскими данными.
Таким образом, проблема заключается не в том, что перечисленные источники сами по себе не представляют интереса. Проблема заключается в том, что их доказательная сила существенно ниже того вывода, для подтверждения которого они используются.
Именно поэтому корректнее говорить о гипотезе автора и её интерпретации источников, а не о доказанном существовании у манси ритуальных жертвоприношений и каннибализма в 1959 году.
1. К. Д. Носилов
'Тут уже вынули внутренности и пили, припавши к животному, горячую кровь; там вырывали, запустивши руки, печень, легкое и сердце; даже разбивали кости и ели мозг... Легкие, сердце, языки, губы, уши животных складывались в особую чашку, остальное все ими съедалось...'
Источник: К. Д. Носилов, 'Серебряная баба', 1904.
Это описание жертвоприношения животного. Оно действительно свидетельствует о существовании определённой жертвенной обрядности, связанной с кровью, мясом и внутренними органами животного.
Однако в данном фрагменте нет человеческой жертвы и нет человеческой плоти.
Жертвоприношение животного ≠ человеческое жертвоприношение ≠ каннибализм.
2. Юван Шесталов
'Мансийский писатель Юван Шесталов описывает обычный ужин, в ходе которого мы узнаем, что глаза и язык оленя обязательно, в первую очередь, надо пожертвовать духам'.
Здесь также речь идёт об олене и о ритуальном значении его органов.
Источник может свидетельствовать о религиозной символике частей тела животного, но не подтверждает аналогичного обряда с человеческим телом.
Ритуальное значение глаз и языка оленя ≠ изъятие глаз и языка человека ≠ каннибализм.
3. И. А. Морозов, М. Л. Бутовская, А. Е. Махов
'Глаза и язык как органы, контактирующие с окружающим миром, имели особое значение для древних народов. Изъятие у жертвы этих органов означает невозможность в ином мире видеть и говорить... Согласно архаическим воззрениям душа человека могла располагаться в различных жизненно важных органах, таких как голова, уши, глаза и язык'.
Источник: Морозов И. А., Бутовская М. Л., Махов А. Е. 'Обозначение языка. Кросс-культурное исследование семантики древнего жеста'.
Этот материал касается символического значения органов в различных культурах.
Он может объяснять, почему глаза или язык могли восприниматься как значимые части тела, но не доказывает, что манси реально изымали эти органы у людей в рамках обряда и тем более употребляли их в пищу.
Символика органа ≠ доказательство практики его изъятия ≠ каннибализм.
4. В. И. Даль
Используется ссылка на Даля (1881) в связи с лишением человека языка, речи, голоса, 'веса' и влияния.
Но это лексикографический материал, а не описание конкретного мансийского обряда.
Следовательно, он может использоваться для анализа значения слов и представлений, но не может служить доказательством существования у манси человеческих жертвоприношений или каннибализма.
5. 'Песни святых покровителей'
'Что касается аналогии с человеческим жертвоприношением, то в эпосе "Песни святых покровителей" упоминается ритуал с изъятием глаз и языка ребенка, уготованного в жертву'.
Здесь действительно имеется сюжет о человеческой жертве.
Но это фольклорный материал. Он свидетельствует о существовании соответствующего сюжета или представления, а не автоматически о том, что описанный обряд реально совершался.
Тем более он не доказывает, что подобная практика сохранялась у манси в XX веке или существовала в 1959 году.
Фольклорный сюжет ≠ исторически установленная практика.
6. Роман Анямов
'А у нас манси говорят, что если найдёшь "тотма", то надо человеческую жертву принести. Да, да, Виктор. И этот обычай сохранился и по сей день. Они говорят, что надо (человеческую жертву - В. А. М.) русского человека или мальчика из посёлка (своровать) похитить и там принести богу в жертву эту душу...'
Это наиболее существенная из приведённых цитат именно для утверждения о представлениях о человеческой жертве.
Однако сама формулировка принципиальна:
'манси говорят'
а не: 'я видел совершение такого обряда', 'мне известен конкретный случай' или 'такой обряд был совершён'.
Поэтому это свидетельство о рассказе или представлении, а не непосредственное доказательство реально совершавшегося человеческого жертвоприношения.
Кроме того, слово 'тотма' имеет значение 'клад'. Следовательно, речь идёт о представлении, связанном с обнаружением клада, а не о специальном названии человеческой жертвы.
Таким образом:
'Манси говорят о человеческой жертве' ≠ 'манси действительно приносили людей в жертву'.
И тем более:
'Существовало представление о человеческой жертве' ≠ 'существовал ритуальный каннибализм'.
Получается, что в одном доказательном ряду оказываются:
Носилов - жертвоприношение животного;
Шесталов - ритуальное значение органов оленя;
Морозов, Бутовская, Махов - символика языка и органов;
Даль - лексикографический материал;
'Песни святых покровителей' - фольклорный сюжет о человеческой жертве;
Анямов - позднее сообщение о том, что 'манси говорят' о человеческой жертве.
Но ни один из этих источников не является прямым доказательством того, что манси в 1959 году практиковали человеческие жертвоприношения или ритуальный каннибализм.
Особенно важно, что ни один из них не устанавливает факт принесения людей в жертву и употребления человеческой плоти или человеческих органов в пищу.
Именно поэтому переход от этих материалов к утверждению о человеческих жертвоприношениях в 1959 году и каннибализме представляет собой не доказанный вывод, а дополнительную интерпретацию, для которой требуется самостоятельное доказательство.
Ромбандеева Е. И. (сост.). Героический эпос манси (вогулов): Песни святых покровителей. Ханты-Мансийск: Принт-Класс, 2010. 648 с. Издание представляет собой свод произведений устного поэтического творчества манси, собранных в XIX веке.
Бобров В. В., Чикишева Т. А., Михайлов Ю. И. Могильник эпохи поздней бронзы Журавлево-4. Новосибирск: Наука, 1993. 157 с.
Бобров В. В., Мыльникова Л. Н., Мыльников В. П. Материалы исследований могильника Танай-7; памятник относится к комплексу памятников поздней бронзы.
Носилов К. Д. Этнографические очерки о вогулах и остяках. Материалы Носилова могут использоваться для изучения жертвенной обрядности, однако описания жертвоприношения животных не являются доказательством каннибализма.
|