Маленький текст, который автор позиционирует как "ассоциативную прозу", содержит множество смыслов. Они плотно спрессованы, почти не разделены, напоминая кусок слоистого минерала, щеголяющий разноцветьем структурных паттернов на изломе. Причём кусок вовсе или почти не обработанный - это цепочка впечатлений, ассоциаций и образов без сюжета и кульминации. Однако с чёткой мыслью и финалом.
В этом отношении прозаический текст Хохлева более схож со стихотворением (хотя это не совсем ритмическая проза). По смыслу и заложенным эмоциям он мне напомнил стихотворение Виталия Коротича "Переведи меня через майдан", где образ пёстрой и меняющейся торговой площади - аллегория бурной, наполненной разнообразием форм человеческой жизни, трагично и безысходно обрывающейся в последней строке.
Рассказ Хохлева начинается в мастерской художника, по которой "задумчиво ходит" главный (или уж лирический) герой - маленький мальчик Петя. Он пытается постичь искусство живописи, рассматривая картины и одновременно переносясь в те места, которые они изображают: Париж, Гамбург, Нью-Йорк, Царское Село, Алтай... Это путешествие души по призрачным локациям немного напоминает по технике описания путь в Тенях из "Хроник Эмбера". Ну а что - Роджер Желязны был тонким поэтом и ярким представителем постмодерна прошлого века, хоть и писал фантастику.
Как бы то ни было, рассказ представляет собой поток образов, рождённых в сознании мальчика под влиянием внешних впечатлений - сцен, отображённых в искусстве и взятых прямо из реальной жизни. Такое чувствование несёт художественный метод, именуемый сенсуализм - эстетика ощущений, тонкое переживание момента в деталях. Большими мастерами его были японские писатели - Кавабата Ясунари, Юкио Мисима. Не случайно в рассказе Хохлева упоминается японский сад камней - мини-модель мироздания: "Какая польза от камней на берегу Финского залива? В лесу? В садах Японии?"
Однако в какой-то момент чувственное познание мира переходит у ГГ в его философское осмысление. Правильно - мальчик растёт, хотя сюжетно он как бы продолжает пребывать в мастерской, но читатель шестым чувством осознаёт, что на самом деле ГГ проживает жизнь. Петя теряется в мощном потоке образов, внешне никак не складывающихся в единую картину: "Мир не может быть безобразным. Но зачем столько образов? Различий?" Он пытается сложить её, задавая вопросы: "Почему жук блестит? Зачем крылья стрекозы пропускают свет? Для чего комар пищит? С какой целью? Чтобы предупредить о своем приближении? У каждого предмета или явления своя задача, своя миссия. Свой образ!"
Образы с картин сменяются сценами из реальной жизни: Куба, Москва, Петербург... Более того, тонкий сенсуализм местами переходит в приземлённую публицистику, бичевание уродливых бытовых проявлений: "Петя собирает в большой пакет. Несет к пухто. Пацаны гогочут и плюются. Главный крутит пальцем у виска. Привыкли жить в грязи и не уюте. Всем всё "по барабану". Главное - деньги! Какая красота, какие субботники? Вы с ума сошли. Мусор - дело мусорщиков. А мы - свободные люди".
Ничего страшного - такое делал и тот же Кавабата, но менее стройными и красивыми от этого его вещи не становились. Не портит текст и декларация эстетических воззрений автора, отвергающего БЕЗобразность модерна в пользу природных форм: "Жан Огюст Доминик Энгр писал "Источник" 36 лет. Почему так долго? Чтобы добиться гармонии линий, цвета. Гармонии женского образа. Красоты. Чего добивался Пикассо, изображая женщин? Падения красоты. Безобразия. Уродства прекрасных женских тел, созданных Богом совершенными".
Образ - порядок, его отсутствие - хаос: "Без образность - отрицание любви. Отрицание жизни. Гармонии вселенной".
Впрочем, разбираемый рассказ в некоторых аспектах сам близок к модернизму, точнее, к сюрреалистическому взгляду на мир - Сальвадор Дали упомянут тоже совсем неспроста. Ведь его творчество, хоть и запечатлевало безумие, в деталях было сугубо реалистичным. И разбираемый рассказ радует парадоксальными, но метафорически точными определениями явлений: "Небо распростерто. Капля центростремительна. Одуванчик центробежен"; неожиданными ассоциативными твистами: "Петя рисует бабушку. В роговых очках. Морщинистые, натруженные руки. Внук-вождь погиб в бою с бледнолицыми. В долине Юта. У хребта Уосатч"; лапидарной, но неожиданной экспозицией: "В Париже душно. Разносчики еды - в тонких футболках. Дети - в фонтанах".
Но через созерцание жизненных форм ГГ пытается постичь их глубинный смысл. И всё яснее угадывается в них Высшая благая воля Творца: "Почему купола церквей похожи на капли? На луковицы? На шлемы воинов? Что в этих образах общего? Еще похожи на огоньки свечей. На листья липы". Сценка удачной рыбной ловли ГГ очень знаменательна - рыбарь Пётр, апостол, трижды отрёкшийся от Христа, но ставший ключарём Царствия Небесного...
Но путь ГГ подходит к концу: из волшебного мерцающего марева петербургской белой ночи он возвращается к началу: "В мастерской известного художника гаснет свет. Неожиданно. Петя засыпает. Без снов - до самого утра. Мальчик очень устал искать. Что?"
Финал не столь трагичен, как в стихотворении Коротича: "А поля не было, где кончился майдан". Мальчик просто заснул. Но он проснётся. Мы все заснём в этом пёстром, многообразном, страшном и прекрасном мире, и проснёмся - в мире ином, наполненном другими, но ещё более прекрасными формами: "Мир - образ. Жизнь - многообразна. Любовь образует новую жизнь".