![[]](/img/w/wjacheslaw_m_k/organicheskijputxchetwertajapoliticheskajateorija/organicheskijputxchetwertajapoliticheskajateorija-1.jpeg)
|
|
||
Коршунов Вячеслав Михайлович в своей книге "Органический путь: четвёр-тая политическая теория" предлагает собственный взгляд на кризис Модерна и Постмодерна, рассматривая их как этапы духовного, политического и цивилиза-ционного истощения современного мира. В центре книги находится поиск четвёртой политической теории как альтерна-тивы либерализму, социализму и корпоративизму. Через категории Естественно-го порядка автор формулирует свою концепцию четвёртой политической теории. Оглас, который подводит итог всего труда, является воззванием к России. Ав-тор призывает к освобождению Евразии и сохранении Российского государства как Удерживающей силы - Катехона, который спасает нормальность во всём ми-ре. | ||
Коршунов Вячеслав Михайлович
Органический путь:
четвёртая политическая теория
Петрозаводск
2026
УДК 32-027.21+101.1:316
ББК 66.0+87.6
К70
Все права защищены. Никакая часть настоящего издания не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, электронными или механическими, включая фотокопирование, запись или использование в информационных системах, без письменного разрешения автора. Ответственность за соблюдение авторских прав несут пользователи настоящего произведения.
Коршунов В. М.
К70 Органический путь: четвёртая политическая теория 2026. Электронное издание.
ISBN 978-5-6056312-0-0
Коршунов Вячеслав Михайлович в своей книге Органический путь: четвёртая политическая теория предлагает собственный взгляд на кризис Модерна и Постмодерна, рассматривая их как этапы духовного, политического и цивилизационного истощения современного мира.
В центре книги находится поиск четвёртой политической теории как альтернативы либерализму, социализму и корпоративизму. Через категории Естественного порядка автор формулирует свою концепцию четвёртой политической теории.
Оглас, который подводит итог всего труда, является воззванием к России. Автор призывает к освобождению Евразии и сохранении Российского государства как Удерживающей силы Катехона, который спасает нормальность во всём мире.
УДК 32-027.21+101.1:316
ББК 66.0+87.6
ISBN 978-5-6056312-0-0 | (C) Коршунов Вячеслав Михайлович, 2026 |
Оглавление
Глава 1. Мир Премодерна и мир Модерна 6
Глава 2. Три великие идеологии Модерна 9
Сущность всех идеологий Модерна 12
Глава 3. Переход к Метамодерну 16
Отказ от Модерна и Постмодерна 16
Глава 4. Четвёртая политическая теория 19
Поиск и формирование четвёртой политической теории 19
Глава 5. Естественный порядок 29
На протяжении тысячелетий человечество жило в пространстве Премодерна мира Традиции, сакрального порядка, религии, общины и преемственности поколений. Это была эпоха, в которой мир воспринимался не как материал для социальной инженерии, а как Космос, наполненный высшим смыслом, внутренней мерой и божественным замыслом. Человек видел себя частью большего целого: рода, народа, веры, земли и установленного свыше миропорядка.
В центре тогдашнего мира стоял Бог, традиция и общность. Власть осмыслялась как ниспосланная свыше и несущая не только право управлять, но и обязанность служить. Социальный порядок воспринимался как естественный и органический, а не как временный общественный договор между индивидами. Жизнь человека была вплетена в ткань духовного и природного Космоса, где прошлое выступало мерилом истины, а будущее понималось как продолжение пути, уже заданного предками, верой и высшим Законом.
Такой мир был целостным. В нём не существовало жёсткого разрыва между земным и небесным, между культурой и верой, между политикой и нравственным порядком. Община, семья, государство и религиозная жизнь не противостояли друг другу, а составляли единую структуру бытия. Это был интегральный органичный строй. Человек следовал принятой Истине. Именно поэтому Премодерн был эпохой смысловой полноты: человек знал, откуда он происходит, чему принадлежит и ради чего живёт. Его свобода понималась не как освобождение от всех связей, а как способность жить в согласии с истиной, долгом и собственной природой.
Модерн возник как радикальный перелом по отношению к миру Традиции. Именно на Западе началось глубокое переосмысление человека, общества и истории, в результате которого прежние сакральные основания были поставлены под сомнение, а затем и последовательно разрушены. Центр мировоззрения сместился от Бога, религии и наследуемого порядка к человеческому разуму, научному знанию и идее прогресса. С этого момента история стала мыслиться не как хранение верности вечному, а как поступательное движение вперёд, где новое объявлялось более ценным, чем старое.
Эпоха Модерна утверждает принцип линейного прогресса. Она исходит из убеждения, что человек способен с помощью разума, науки, техники и политики самостоятельно преобразовать мир и самого себя. Здесь рождается новая антропология: человек уже не часть сакрального Космоса, а субъект, ставящий себя в центр истории. Вместо преемственности приходит проектность, вместо традиции эксперимент, вместо вечного порядка идея бесконечной переделки общества, природы и человеческой сущности. Это есть тоталитарная этическая, культурная, экономическая, бытовая и даже физическая социальная инженерия.
Однако при всей внешней мощи Модерна в нём с самого начала была заложена внутренняя проблема. Освободив человека от Традиции, он одновременно лишил его высшего онтологического основания. Провозгласив разум человека мерой вещей, Модерн сделал его не только творцом, но и разрушителем, открыв путь к секуляризации, атомизации, технологизации жизни и постепенному истощению духовного содержания культуры. Воинственный материализм всё модернистское мировоззрение любого толка обернул в общество потребления под той или иной доктриной. Тем самым Модерн подготовил почву для собственного предела для той стадии, на которой свобода без истины, прогресс без меры и рациональность без духа начали обращаться против самого человека, создав общества без метафизической цели и абсолютным материалистическим, потребительским взглядом на Мир.
Постмодерн не является новой эпохой в полном смысле слова. Он представляет собой завершающую стадию Модерна, момент его исторического исчерпания. Если Модерн ещё сохранял пафос созидания, веру в будущее и стремление к большим идеям, порождённым разумом, то Постмодерн знаменует собой распад этих оснований. Победа либеральной цивилизации над своими соперниками не привела к торжеству подлинного смысла, а, напротив, обнаружила внутреннюю пустоту мира, в котором больше не осталось ни высшей цели, ни большого исторического напряжения, а только Конец истории.
Провозглашённый либеральный Конец истории означал не завершение борьбы во имя истины, а угасание самого исторического импульса. Когда западная цивилизация достигла предела собственного развития, она оказалась замкнутой в самой себе и лишённой внешнего вызова. Великие политические проекты уступили место либеральной демократии, глобализации, вырождению нормативного, этического и культурного релятивизму и безудержному материальному и информационному потреблению. Политика всё в большей степени превращалась в управление массами без идеалов, культура в индустрию развлечений, а общественная жизнь в пространство комфорта, стандартизации и духовного упрощения. Менеджеры, технократы, захватив экономику, решили захватить политику.
Главной фигурой Постмодерна становится атомизированный потребитель, утративший связь с Богом, нормальностью, историей, религией, предками и духовными корнями. Размываются коллективные идентичности, ослабевают семья и община, исчезает чувство высшего предназначения. Внешне такой мир может казаться технологически развитым и удобным, но внутренне он переживает нарастающий кризис: демографический спад, фрагментацию общества, релятивизм, культурное истощение и экзистенциальную пустоту. Постмодерн ничего не создаёт в подлинном смысле слова он доедает смысловые остатки предшествующих эпох, превращая их в стили, симулякры и фрагменты.
По сути, вся суть Модерна была в превращении общества в массу. Постмодерн же стал миром победившей массы. Массу, упрощённую до статистических единиц, управляемую простыми субъектами экономики и политики. Ранее все люди были объединены в сообщества, с которыми приходилось считаться и договариваться, так как они жили свободно и самодостаточно. Современному атомизированному человеку нужно государство во всём, хотя ранее большинство функций спокойно выполняла семья и община, которая была в разы человечней, устойчивей и душевней, чем машина бюрократии.
Поэтому Постмодерн следует понимать как момент предельного кризиса западного исторического пути. Это эпоха, в которой Модерн достигает своей крайней точки и обнаруживает собственную несостоятельность. Именно здесь становится очевидно, что человечество не может бесконечно существовать в режиме отрицания Традиции, разрушения органических связей и подмены истины технологическим комфортом. Кризис Постмодерна тем самым открывает вопрос о необходимости нового мировоззренческого поворота, о возвращении смысла, целостности и высшего измерения человеческого существования.
Либерализм это первая политическая теория Модерна, которая выиграла битву за Модерн. В его основании лежит представление об автономном индивиде, о человеке, который мыслится как самостоятельная единица, наделённая свободами, правами и возможностью самому определять свою судьбу. Либерализм исходит из того, что именно индивидуальная свобода является главным принципом общественного устройства, а потому и политика, и право, и экономика должны быть выстроены так, чтобы не связывать человека ничем, кроме формального закона и его собственного выбора. В этом смысле либерализм есть политическая философия освобождения индивида от старых связей, от традиции, от религиозных и общинных структур, от всего того, что предшествовало Модерну и мешало ему утвердиться как новой эпохе.
В экономике либерализм утверждает рынок как наиболее естественный и якобы наиболее справедливый механизм распределения ресурсов. Он исходит из того, что частный интерес, конкуренция и свободный обмен способны лучше любого иного порядка организовать хозяйственную жизнь. В политике же либерализм выражает себя через парламентскую демократию, права человека, юридическое равенство и систему институтов, призванных рационально регулировать общество. Всё это подаётся как универсальная модель, пригодная для любого народа и любого государства, вне зависимости от их истории, культуры, веры и цивилизационной самобытности. Именно в этом и заключается одна из важнейших претензий либерализма на мировое господство: он никогда не хочет быть одной из моделей, он всегда хочет быть нормой для всех.
Но именно здесь, на мой взгляд, и раскрывается его внутренняя ложь. Освобождая человека от традиции и нормальности, либерализм одновременно отрывает его от высших оснований жизни. Он превращает личность в атом, в носителя желаний, интересов и прав, но всё меньше видит в человеке существо историческое, духовное, укоренённое в человеческую природу и органичные социальные отношения. Там, где раньше были семья, вера, народ, долг и преемственность, он оставляет контракт, процедуру, потребление и право выбора. Либеральный порядок постепенно формирует не свободного человека в высоком смысле слова, а потребителя, для которого свобода сводится к возможности выбирать между товарами, мнениями и стилями жизни внутри уже заданной системы. Поэтому крайним воплощением либерализма становится глобализм мир, в котором рынок, универсальные стандарты и транснациональные элиты, способные максимально обеспечить высокий уровень потребления, подменяют собой саму судьбу народов, государств, человечества, Земли и Космоса.
Социализм это вторая политическая теория Модерна, возникшая из критики того неравенства, несправедливости и эксплуатации, которые были рождены капиталистическим строем. Если либерализм поставил в центр индивида, то социализм поставил в центр коллектив, труд и идею социальной справедливости. Он стремился ограничить господство капитала, защитить трудящихся, перераспределить ресурсы и построить такой порядок, в котором общество существовало бы не ради прибыли немногих, а ради общего блага. В этом отношении социализм стал естественной реакцией на те язвы, которые породил либеральный мир, когда свобода одних оборачивалась нищетой, бесправием и зависимостью для других.
В своей позитивной части социализм обращал внимание на действительно важные вещи: на необходимость солидарности, на социальную ответственность, на зависимость человека от условий его жизни, на недопустимость превращения труда в товар, а человека в придаток капитала. Он стремился создать систему, где способности человека реализуются не только в частной выгоде, но и в интересах общества. Поэтому социализм всегда привлекал тех, кто искал справедливости, равновесия и защиты от беспощадной логики рынка. И в этом смысле он выразил важнейшее требование Нового времени поставить вопрос о социальной цене прогресса и о нравственной стороне хозяйственной жизни.
Но, признавая правду его критики, я не могу не видеть и его предела. Социализм слишком часто пытался исцелить несправедливость через подавление живого многообразия общества. Борясь с эксплуатацией, он нередко подавлял личную инициативу; стремясь к равенству, он слишком легко переходил к уравниванию; желая организовать хозяйство разумно, он превращал его в тяжёлую, механическую и бездушную схему, которая не осуществляла реальных экономических потребностей общества. Там, где должна была возникнуть гармония общего и личного, слишком часто возникал безликий коллективизм, в котором человек переставал быть творцом и становился функцией системы. В своих крайних исторических воплощениях социализм превращался в коммунизм жёсткую форму модернистской утопии, стремящуюся полностью переделать общество сверху вниз.
Особо стоит выделить германский национал-социализм и подобные ему доктрины, так как это по праву социализм, однако в отличие от коммунизма, стремившегося в уравнении всех классов до создания одного всеобщего пролетариата в рамках всего человечества, данная идеология стремилась к уравниванию представителей одного народного сообщества (Volksgemeinschaft).
Корпоративизм это третья политическая теория Модерна, которая являлось попыткой преодолеть кризис либерализма и социализма, не выходя при этом за пределы модернистского мировоззрения. Если либерализм атомизирует общество, а социализм растворяет личность в коллективе, то корпоративизм стремится организовать общество как управляемое целое, в котором государство, труд, капитал, профессиональные группы и нация связываются в единую политическую конструкцию. Он возникает из желания преодолеть хаос либерального мира и классовую войну социализма через дисциплину, иерархию, мобилизацию и организованное единство. В этом смысле корпоративизм всегда апеллирует к порядку, форме, государственному началу и подчинению частного общему политическому замыслу. Воплощением корпоративизма стал итальянский фашизм и близкие ему политические движения и режимы.
Однако и в нём я вижу не подлинный выход, а ещё одну форму западной модернистской воли к конструированию общества через социальную инженерию с главным мерилом своего успеха в обеспечении растущего потребления. Корпоративизм хочет вернуть целостность, но делает это не через возвращение к сакральному порядку, не через восстановление органической традиции, а через мобилизационное государство, политический миф и рационально выстроенную систему подчинения. Он слишком часто абсолютизирует форму, государственный аппарат и волевое единство, забывая, что подлинная целостность не создаётся только приказом, дисциплиной или политической эстетикой. Там, где нет высшей правды, укоренённости в вечном и меры, даже организованное единство способно выродиться в новую форму идолопоклонства уже не перед рынком и не перед классом, а перед государством (Всё в рамках государства, ничего вне государства, ничего против государства).
Именно поэтому я не считаю корпоративизм окончательным ответом на кризис Запада. Да, он исторически был попыткой собрать распадающийся модерный мир, противопоставить хаосу и разложению порядок, вертикаль и коллективную форму жизни. Но в своих крайних вариантах он оказался связан с теми же разрушительными результатами Модерна, только выраженными в иной оболочке. Если у либерализма крайним выражением стал глобализм, а у социализма коммунизм и национал-социализм, то у третьей модернистской линии её крайним и наиболее жёстким воплощением стал фашизм. А это значит, что и корпоративизм, при всей его претензии на целостность, не преодолел сам корень модернистской болезни в виде абсолютизации рационального разума, линеарном прогрессе, тоталитарном воспитании, превращении общества в массу и обществе потребления.
При всём различии либерализма, социализма и корпоративизма их нельзя понимать как абсолютно чуждые друг другу исторические миры. Напротив, они принадлежат одной и той же эпохе и вырастают из одного и того же цивилизационного перелома, который ранее уже был обозначен как разрыв Запада с Традицией, сакральным порядком и органическим пониманием человека. Их политические формы различны, их исторические судьбы конфликтны, их институциональные решения несходны, однако в более глубоком смысле они выражают одну и ту же модернистскую установку: человек и общество должны быть не приняты как данность высшего порядка, а заново сконструированы на основании разума, воли, проекта и исторического действия.
Именно здесь обнаруживается их общее мировоззренческое основание. Рациональный разум индивида мыслится как мерило всех мер. Даже там, где речь идёт не об отдельном индивиде, а о классе, нации, расе, государстве, организованном коллективе или человечестве в принципе, исходная логика остаётся той же: не органичное бытие человека определяет пределы его действия, а он сам объявляет себя источником нового порядка. Из этого вытекает и характерное для Модерна стремление подвергнуть пересмотру все прежние формы жизни веру, общину, семью, иерархию, культуру, государственность, саму природу человека. Мир перестаёт восприниматься как Космос, обладающий внутренней мерой, и начинает пониматься как материал для переделки.
Поэтому общим основанием всех модернистских идеологий становится социальная инженерия. Каждая из них по-своему отвечает на вопрос о том, как именно следует переустроить общество, но сама постановка этого вопроса уже является глубоко модернистской. Либерализм делает ставку на автономию индивида, рынок и правовую процедуру; социализм на коллектив, перераспределение и планомерную организацию общественной жизни; корпоративизм на политически собранное единство, иерархию и мобилизационное государство. Однако во всех трёх случаях речь идёт не о сохранении органического мира, а о его рациональном оформлении, перестройке и подчинении определённой доктрине.
В этом смысле право потребления есть самое главное и священное основание для всех идеологий Модерна. Разумеется, выражается оно в каждой из них по-разному. В либерализме потребление становится почти прямым содержанием свободы: человек мыслится как носитель интересов, желаний и выбора, а социальный порядок как механизм обеспечения максимально широкого пространства для их удовлетворения. В социализме потребление не объявляется высшей ценностью открыто, но именно распределение материальных благ, борьба за их справедливое перераспределение и обещание освобождения человека от нужды становятся важнейшими критериями легитимности системы. В корпоративизме же потребление подчиняется дисциплине, государственному целому и организованному порядку, но и здесь материальная мобилизация общества, хозяйственная эффективность и управляемое удовлетворение коллективных потребностей остаются существенными признаками политического успеха и легитимации курса. Поэтому различие между этими идеологиями не отменяет того факта, что все они в конечном счёте остаются внутри материалистического горизонта мировоззрения Модерна.
Именно поэтому можно сказать, что все идеологии Модерна измеряют себя воинственным материализмом, способностью реализации социальной инженерии для достижения максимального потребления. Они различаются не столько по конечной цивилизационной направленности, сколько по средствам, институтам и субъектам действия. Одна идеология делает главным агентом рынок, другая класс и народное сообщество, третья государство. Но за этим спором скрывается общее модернистское убеждение: человек имеет право и даже обязанность переделывать мир в соответствии с рационально выработанной схемой, а успех этой переделки должен подтверждаться материально, организационно и исторически.
Именно отсюда вытекает мой общий вывод, что либерализм, социализм и корпоративизм представляют собой не три несвязанные между собой истины, а три различных ответа одной и той же эпохи на один и тот же вопрос о переустройстве мира. Они спорили между собой, воевали, отрицали друг друга, но были рождены одним разрывом разрывом человечества с Традицией, с сакральным порядком, с органическим пониманием человека и общества. Каждый из них пытался построить завершённую систему, каждый претендовал на историческую истину, каждый предлагал свой проект нового человека и нового мира. Но ни один из них не вернул человека к подлинной целостности, поскольку ни один не вышел за пределы самой модернистской установки на конструирование бытия, поскольку в этом и есть самоцель Модерна отказ от человеческого.
По этой причине преодоление этих трёх путей для меня является не частной полемикой и не простым выбором между конкурирующими доктринами, а необходимым условием поиска иного мировоззренческого основания более глубокого, более органичного и более соответствующего истинной природе человека, народа и цивилизации. Речь идёт не о том, чтобы выбрать между рынком, планом и корпоративной мобилизацией наиболее удобную историческую формулу для достижения прогресса. Речь идёт о том, чтобы поставить под вопрос сам принцип, согласно которому человеческая воля, рациональная схема и политический проект могут заменить собой Традицию, Естественный порядок и Высшую меру.
Именно поэтому я не принимаю и отрицаю модернистское мировоззрение. Либерализм разрушает общество через индивидуализм, рынок и постепенное разложение всех органических связей; социализм через чрезмерное планирование, абсолютизацию коллективизма и подавление живой исторической ткани народа. Корпоративизм, в свою очередь, несмотря на волю к порядку и целостности, также не преодолевает корень проблемы, поскольку стремится восстановить единство не через возвращение к высшему онтологическому основанию, а через мобилизационную форму, дисциплину и политически организованную конструкцию ради преобразования мира в задуманный проект. Поэтому проблема всех трёх теорий заключается в том, что они, несмотря на взаимную вражду, остаются детьми одного и того же Модерна: они хотят построить новый мир, исходя не из Традиции и не из естественного порядка, а из рациональной схемы, политической воли и человеческого проекта.
В конечном счёте Модерн и производное модернистское мировоззрение явились разрушителями, исказителями и уничтожителями традиционного нормального общества. Они разорвали связь человека с высшей мерой, поставили проект выше преемственности, потребление выше смысла, а социальную конструкцию выше органического бытия. Именно из этого истока выросли и либеральная атомизация, и социалистическая механизация общественной жизни, и корпоративистская воля к тотальной организации. Все они по-разному выражали одну и ту же цивилизационную болезнь стремление заменить живой порядок сконструированным.
Поэтому выход из кризиса не может заключаться в реставрации одной из трёх модернистских альтернатив против двух других. Невозможно исцелить Модерн принципами самого Модерна. Подлинный поворот начинается только там, где отвергается не отдельная его версия, а его глубинная установка вера в самодостаточность освобождённого разума, в бесконечную переделку мира и в право человека быть высшей мерой бытия. Именно в этой точке критика трёх великих идеологий Модерна подводит к необходимости следующего шага к отказу не только от их частных исторических форм, но и от самого модернистского и постмодернистского горизонта как такового.
Переход к Метамодерну начинается не с простого недовольства настоящим, а с глубокого мировоззренческого разрыва с двумя историческими состояниями современного мира Модерном и Постмодерном. Модерн был эпохой великого восстания человека против Традиции, против сакрального порядка и против самой идеи высшей меры, стоящей над человеческой волей. Он утверждал разум, прогресс, проектность и переделку мира как высшие принципы бытия. Но, освобождая человека от старых форм, он одновременно лишал его корней, вертикали и онтологического основания. В результате человек стал не только творцом, но и разрушителем, а история не путём к истине, а бесконечной чередой экспериментов над обществом, природой и самим человеком.
Постмодерн стал не преодолением этих противоречий, а их предельным выражением. Если Модерн ещё верил в будущее, то Постмодерн перестал верить даже в сам смысл исторического движения. Он разобрал на части большие идеи, объявил относительным всё, что прежде считалось истинным, и подменил бытие симуляцией, веру иронией, а культуру потреблением. В таком мире уже не строят, а доедают остатки прежних эпох; уже не ищут истину, а играют смыслами; уже не живут историей, а существуют в режиме комфорта, фрагментации и духовной усталости. Потому отказ от Постмодерна есть не эстетический жест и не интеллектуальная мода, а акт мировоззренческого самосохранения человека и цивилизации.
Именно поэтому новый этап невозможен без двойного отрицания. Недостаточно отвергнуть только Постмодерн, сохранив модернистскую веру в безграничный прогресс, автономного индивида и рациональную переделку мира. Мало и механически отвергнуть Модерн, будто можно просто вернуться в прошлое, отменив весь исторический опыт последних столетий. Подлинный поворот требует выхода за пределы обоих состояний: за пределы модернистского и постмодернистского мировоззрения. Только там открывается возможность нового синтеза, в котором человек, народы, цивилизации и всё человечество вновь обретает органический характер.
Модерн можно преодолеть. Он сам создал инструменты для собственного разрушения и создания альтернативы ему. Социальная инженерия может быть использована для возрождения традиционных ценностей, структур и мировоззрения и утверждения человеческой нормальности.
Именно этого органического пути возрождения мы будем придерживаться.
После исчерпания Модерна и Постмодерна центральным вопросом вновь становится вопрос об Истине. Не о мнении, не о вкусе, не о временной выгоде и не о политической технологии, а именно об Истине как о высшей мере человеческого бытия. Пока цивилизация жила логикой прогресса ради прогресса или комфорта ради комфорта, она могла откладывать этот вопрос. Но в момент духовного истощения становится очевидно, что без Истины свобода вырождается в произвол, политика в администрирование масс, культура в рынок бессмысленных образов, а сам человек в потребителя без жизненного предназначения.
Поиск истины означает возвращение к иерархии ценностей. Это возвращение к пониманию того, что дух выше материи, долг выше выгоды, а смысл выше удобства. Речь идёт не об отказе от земной жизни и не о презрении к материальному миру, а о восстановлении правильного порядка вещей, в котором техника не господствует над человеком, экономика не подменяет нравственность, а государство не превращается в бездушный аппарат управления интересами. Истина в таком понимании не унижает человека, а возвращает ему его подлинное лицо, помогает ему выйти из состояния атома и вновь стать личностью существом, укоренённым в вере, природе, истории и Традиции.
Именно здесь рождается новое понимание общественного и политического порядка. Истинный порядок не может быть ни либеральным, ни тоталитарным, потому что оба эти состояния в конечном счёте подчиняют человека либо хаосу частных желаний, либо внешней машине принуждения. Подлинный порядок может быть только органическим: таким, в котором власть служит народу, народ служит истине, а истина восходит к высшему измерению бытия. В нём свобода понимается не как право на бесконечное саморазложение, а как возможность жить в согласии с собственной природой, со своей культурой и со своим предназначением. Поиск истины тем самым становится не отвлечённой метафизикой, а основанием возрождённого человека, общества и исторического пути.
На этом фоне Метамодерн выступает как зарождение новой эпохи. Его смысл заключается в том, что после предельного кризиса релятивизма и духовного распада возникает стремление вновь соединить то, что прежние эпохи разорвали. Метамодерн не отказывается от сложности мира, но и не капитулирует перед разложением. Он стремится преодолеть модернистский разрыв с Традицией и постмодернистское обесценивание Истины, открывая пространство для нового синтеза более зрелого, более глубокого, более разумного, более обоснованного и более соответствующего реальности человека и цивилизации.
Сущность Метамодерна заключается в соединении того, что прежде считалось несовместимым: искренности и рефлексии, локального и универсального, технологического и сакрального, исторической памяти и устремлённости в будущее. Это означает, что новая эпоха не требует возвращения к архаике и не требует поклонения новизне ради новизны. Напротив, она предполагает такое состояние, в котором техника снова подчинена духу, прогресс получает меру, а культурное и цивилизационное многообразие признаётся не помехой, а естественной формой человеческого мира. Метамодерн в этом смысле даёт возможность народам и цивилизациям вновь говорить от собственного имени, не растворяясь ни в глобалистской унификации, ни в мёртвых схемах ушедших эпох.
Наступление Метамодерна есть поэтому не просто смена интеллектуального языка, а начало нового исторического цикла. В нём человечество получает шанс выйти из тупика западного истощения и вступить в эпоху новых смыслов и цивилизационных альтернатив. Для России и для иных незападных цивилизаций это особенно важно, поскольку именно в такой эпохе открывается возможность следовать собственному пути, соединяя верность своим корням с творческим преображением будущего. Метамодерн не отменяет борьбу, не снимает противоречий и не обещает лёгкой гармонии. Но он возвращает главное возможность снова мыслить историю как путь к Истине. И потому переход к Метамодерну есть переход от исчерпанности к смыслу, от релятивизма к высшей мере, от цивилизационной усталости к новому органическому восхождению.
Поиск альтернатив либеральной, социалистической и корпоративистской модернистским идеологиям начался задолго до появления самой формулы четвёртая политическая теория. Уже в первой половине XX века в европейской мысли сложились крупные идейно-философские направления, поставившие под сомнение универсальность Модерна, его веру в линейный прогресс, рационализм, секуляризацию и атомизированное понимание человека. К числу таких направлений прежде всего относились консервативная революция и интегральный традиционализм. Именно в их рамках была впервые в отчётливой форме поставлена проблема существования альтернативы Модерну и высказана мысль о том, что политическая и общественная жизнь не исчерпываются конструкциями, порождёнными эпохой Просвещения, а должны соотноситься с более глубокими, устойчивыми и вечными основаниями бытия человека и Космоса.
Однако эти течения, при всей их значимости, ещё не оформили идею новой политической теории как самостоятельный и целостный концептуальный проект, призванный ответить именно на вызовы конца XX начала XXI века. Такая постановка вопроса в наиболее ясном и последовательном виде была осуществлена уже современными мыслителями Александром Гельевичем Дугиным и Аленом де Бенуа. Именно они связали кризис прежних идеологий XX столетия с необходимостью выработки новой антилиберальной политико-философской конструкции, которая не была бы простым повторением ни либерализма, ни социализма, ни фашизма, но претендовала бы на особое, четвёртое место в ряду больших политических теорий.
В этом смысле четвёртая политическая теория у Дугина и де Бенуа выступает не как завершённая догматическая система, а как направление поиска попытка заново поставить вопрос о субъекте политики, о соотношении человека, общества, народа, государства и цивилизации, о судьбе традиции, о границах либеральной универсальности и о возможности альтернативного устройства современного мира. Поэтому далее целесообразно последовательно рассмотреть, как данная идея раскрывается сначала в книге Александра Дугина Четвёртая политическая теория. Россия и политические идеи XXI века, а затем в тексте Алена де Бенуа К четвёртой политической теории, после чего обратиться к общим выводам об их понимании сущности, задач и направленности четвёртой политической теории.
В книге Четвёртая политическая теория. Россия и политические идеи XXI века Дугин исходит из того, что XX век был веком трёх больших политических теорий: либерализма, коммунизма и фашизма. После поражения фашизма и коммунизма либерализм остался единственной победившей силой, но именно в момент своей победы он, по мысли Дугина, изменил собственную природу. Он перестал быть просто идеологией и превратился в постлиберализм в глобальную и почти безальтернативную практику современного мира. С этим автор связывает глобализацию, постиндустриальное общество, культ прав человека, вытеснение политики экономикой и переход к Постмодерну.
Для Дугина четвёртая политическая теория рождается из несогласия с этим состоянием мира. Она направлена против статус-кво, против конца истории, против замены политических решений техническим управлением, а также против того положения, при котором либеральный порядок воспринимается уже не как идеология, а как сама объективная реальность. Поэтому четвёртая политическая теория у него это не реставрация старых форм, а попытка создать новый язык сопротивления постлиберальному миру.
Сам Дугин формулирует это предельно чётко: Четвёртая политическая теория это проект крестового похода против:
Из этой формулы вытекают и остальные элементы его концепции. Четвёртая политическая теория у Дугина:
В тексте К четвёртой политической теории из книги Против либерализма де Бенуа также исходит из конца прежнего идеологического цикла. Он пишет, что либерализм, коммунизм и фашизм исчерпали свою историческую релевантность, но главным врагом остаётся именно либерализм, потому что он сохранил могущество в мировом масштабе. Уже отсюда начинается его версия четвёртой политической теории, которая является поиском новой антилиберальной позиции после краха прежних альтернатив.
Главный объект критики у де Бенуа либеральная антропология. Он понимает либерализм не только как экономическую систему, но как особое представление о человеке. В этой логике человек мыслится как отдельный атом, как индивидуум вне коллективных связей. Отсюда вырастает и весь остальной либеральный мир: общество строится как совокупность частных интересов, коллективные структуры разрушаются, рынок становится главной моделью социального устройства, а политическая жизнь подменяется техникой, управлением и экономикой.
Если изложить схему де Бенуа так же тезисно, то его четвёртая политическая теория направлена против:
Положительная сторона его концепции тоже прописана достаточно ясно. Де Бенуа связывает четвёртую политическую теорию с:
Таким образом, у обоих концепциях четвёртая политическая теория предстаёт как попытка выработать новую нелиберальную и традиционалистскую политическую альтернативу после исчерпания прежних идеологий XX века. Для обоих авторов либерализм является главным оппонентом, поскольку именно он пережил своих соперников и стал господствующей формой современного мира.
Различие между ними состоит в акцентах. У Дугина четвёртая политическая теория приобретает метафизический и цивилизационный масштаб: это борьба с Постмодерном, глобализмом и постлиберальной реальностью, сопряжённая с возвращением Традиции, теологии и онтологии, в которых Россия играет особую роль как Евразия и русский народа как евразийский народ. У де Бенуа она выражена более политически и антропологически: как защита народа, коллективной идентичности, политики и многообразия против индивидуализма, рынка и однополярности.
В итоге четвёртая политическая теория у Дугина и де Бенуа это не завершённая и строго оформленная доктрина, а именно поиск: поиск нового политического языка, нового субъекта и новой формы сопротивления тому миру, который, по их мнению, сложился после победы либерализма.
Я решил тоже принять участие в интеллектуальном поиске и создании четвёртой политической теории, представив свой взгляд на данную концепцию.
Продолжая поиск и формирование четвёртой политической теории, я прихожу к выводу, что она не может оставаться лишь отрицанием трёх великих идеологий Модерна. Если ограничиться одной критикой либерализма, социализма и фашизма, то четвёртая политическая теория так и останется незавершённым интеллектуальным жестом. Поэтому следующим шагом становится утверждение её положительного основания такого принципа, который позволил бы не просто отвергать чужие модели, но заново определить сам смысл человека, народа, цивилизации и исторического пути. Именно этим положительным основанием я считаю оригинализм.
Четвёртая политическая теория в моём понимании есть не проект создания очередного нового человека, а философия сохранения чистого бытия человека и мира. Она исходит не из модернистской веры в бесконечную переделку природы, общества и самой человеческой сущности, а из убеждения, что существуют неизменные основания бытия, которые не должны и не могут быть уничтожены социальной инженерией. Поэтому в центре оказывается не искусственно сконструированный субъект будущего, а чистый человек существо, чья природа имеет фундаментальные, наследуемые и метаисторические основы.
Из этого вытекает и главный разрыв с Модерном. Модерн всегда был направлен вперёд, к утопии, к конструированию нового мира и нового человека. Оригинализм, напротив, отвергает саму эту логику линейного исторического бега. Его задача не в том, чтобы изобрести очередной идеал, а в том, чтобы охранять, очищать и заново утверждать то, что изначально заложено в человеческом бытии как норма, мера и Истина. Поэтому четвёртая политическая теория мыслится здесь не как ещё один утопический революционный проект, а как философия бытия, сопротивляющаяся размыванию человеческой сущности.
Именно в этом смысле четвёртая политическая теория может быть названа идеологией самобытности оригинализмом. Этот термин выражает её положительное содержание точнее, чем любое формальное противопоставление прежним идеологиям. Ведь в своей сути самобытностью обладает и сама человеческая природа, которая неповторима и единственна в целом Космосе. Даже похожие на нас существа, находящиеся в другом крае Вселенной, всё равно чем-то да отличались от нас, как и мы от них. Самобытность это единственность, неповторимость, поэтому она Истина.
Оригинализм утверждает, что каждая цивилизация имеет право и обязанность жить по собственной внутренней логике, исходя из своего традиционного фундамента, своей исторической судьбы и своей духовной природы. Он означает не изоляцию и не страх перед иным, а отказ от растворения в универсалистских западных схемах и безусловное признание ценности собственного пути.
Для России оригинализм означает безусловный отказ от вестернизации и возвращение к собственным исконным началам. Речь идёт не о механическом возврате в прошлое (реставрации той или иной исторической формы Российского государства), а о возвращении к своей вечной сути, к тем основаниям, которые делают Россию Россией. Такими основаниями выступают пространство Евразии, Русский народ и Евразийские народы, Православие, Русское мировоззрение и Империя, которая объединяет всё в один народный, государственный и цивилизационный организм.
Подлинное развитие России возможно не через копирование чужих форм, а только через утверждение собственной цивилизационной природы. Поэтому оригинализм становится не просто отвлечённым понятием, а мировоззренческой формулой русского самоутверждения в многополярном мире.
Отсюда вытекает и более широкий принцип: оригинализм есть идеология многополярного мира уникальных цивилизаций. Он исходит из того, что человечество не должно быть приведено к единому западному стандарту ни политически, ни культурно, ни антропологически. Напротив, подлинная историческая гармония возможна только там, где каждая большая цивилизация сохраняет свою самость и строит будущее из собственных оснований. В этом смысле оригинализм есть защита различия, укоренённости и цивилизационной правды против глобалистской унификации.
Русская цивилизация не является копированием или часть Запада или Востока она есть воплощение самобытного территориально-антропологического пространства. Находясь между чистой Европой и чистой Азией, Россия является чистой Евразией. Мы существует тысячелетие как абсолютно самобытный, особенный край нашей Земли, в котором духовное и материальное богатство людей и ландшафтов сформировали особый характер Русского народа и всех Евразийских народов, которым характерны:
Все они понимаются здесь как основные начала Русского мировоззрения. Преданность означает любовь и служение России как единственному Отечеству; традиционность верность естественным и семейным ценностям; здравомыслие стремление к гармоничному общественному развитию без крайностей; соборность свободное духовное единство людей в братстве и служении общему целому; мессианство осознание особой исторической ответственности России и Русского народа за защиту Правды и Истины в мире.
Поэтому оригинализм в моём понимании становится моим вариантом имени четвёртой политической теории. Он утверждает не отвлечённую новизну, а верность сущности; не утопическое будущее, а охрану и раскрытие вечных оснований; не подражание чужому, а самобытное развитие собственного.
На мой взгляд, воплощение четвёртой политической теории оригинализма применительно к России я вижу в соединении национал-имперства, неоевразийства и неославянофильства. Именно в этом идейном синтезе может быть выражен русский путь как путь самобытной цивилизации, не растворяющейся ни в западничестве, ни в универсализме, ни в механическом заимствовании чужих исторических форм. В их единстве оригинализм получает для России уже не отвлечённое, а конкретное историческое и политическое выражение, становясь мировоззрением верности собственной природе, собственной судьбе и собственной Истине.
Национал-имперство я понимаю как политическое соединение народности и имперства, в котором Русский народ выступает государствообразующим и цивилизацияобразующим началом, а Российское государство высшей формой организации огромного Евразийского пространства. Здесь речь идёт не о западном национализме с его узкоэтнической ограниченностью или простой универсальной гражданственностью, а о такой форме политического бытия, где народ, история, культура, вера и государственная воля соединяются в одном живом целом. Имперство в таком понимании не противостоит народности, а раскрывает её в масштабе пространства, истории и миссии, позволяя Русскому народу и всем народам России существовать не в состоянии распада, а в состоянии собранности, порядка и большого исторического действия. Это симфония народа, государства и пространства.
Я исхожу из того, что Россия никогда не была просто обычным национальным государством и не может быть сведена к роли региональной державы. Её историческая форма это Империя Народности, в которой сильный центр не подавляет жизнь, а собирает её, направляет и удерживает от раздробления. Именно поэтому русская государственность на разных этапах от Древней Руси и Русского Царства до Российской Империи, Советского Союза и современной России проявляла одну и ту же суть: стремление к соборности, централизму, защите большого пространства и ответственности за судьбу множества народов, объединённых общими пространством, государственностью и цивилизацией. В этом я вижу не случайность, а закономерность: Россия сильна тогда, когда она верна своей национал-имперской сущности, а слабеет тогда, когда пытается жить по чужим, внешне навязанным моделям через вестернизацию или заимствование прочих нарративов.
Отсюда вытекает и мой политический вывод: национал-имперство есть необходимая политическая форма вечного бытия России как Империи Народности. Только оно позволяет совместить национальный приоритет Русского народа и всех Евразийских народов России, стратегическое единство Российского государства и Евразийского пространства, социальную справедливость, сильную власть, цивилизационный суверенитет и хозяйственный третий путь, свободный как от либерального атомизма, так и от механического коллективизма. Империя Народности должна быть сильной, централизованной, иерархичной и одновременно органичной; она должна защищать народ, поддерживать труд, семью, культуру и демографическое воспроизводство, а также жёстко охранять свои цивилизационные границы и собственный исторический путь. В этом смысле национал-имперство для меня есть первое и основополагающее политическое выражение Русского мировоззрения.
Неоевразийство для меня есть геополитическое измерение Русского мировоззрения и внешнеполитическое выражение национал-имперской идеи. Если национал-имперство отвечает на вопрос о внутренней политической форме России, то неоевразийство отвечает на вопрос о её месте в мире. Я исхожу из того, что Россия это самостоятельный континентальный полюс силы, особая Русская цивилизация и органическое ядро большого евразийского пространства Русский мир. Поэтому Русская геополитика не может быть ни оборонительной в узком смысле, ни подражательной: она должна мыслить Россию как мировую державу, как сердцевину собственного мира и как субъект истории.
В этой логике Евразия понимается мною не просто как географический материк, а как пространство исторической судьбы, борьбы и собирания. Россия-Евразия образует особую систему, в которой соединяются пространство Heartland, взаимодействие с Rimland, противостояние Sealand и работа с теми зонами мира, называемые Externalland, которые ещё не имеют собственного устойчивого стратегического центра. Коллективный Запад в этой картине выступает главным противником не потому, что он просто иной, а потому, что он воплощает атлантистскую, глобалистскую и универсалистскую логику, стремящуюся подчинить себе мир, лишить цивилизации их самобытности и сломать континентальные формы политического бытия. Поэтому неоевразийство неизбежно связано с антигегемонизмом, многополярностью, борьбой за суверенитет и выстраиванием собственной цивилизационной оси силы.
Но неоевразийство в моём понимании не сводится к одной только геостратегии или к карте влияний. Его высший смысл заключается в построении такого мирового порядка, где большие цивилизации не растворяются в глобальном стандарте, а сохраняют себя и вступают друг с другом в отношения силы, уважения и исторической ответственности. Поэтому Русская геополитика ведёт не просто к усилению государства, а к утверждению многополярного мира, в котором Россия становится центром притяжения для собственного пространства и одним из творцов будущей мировой гармонии. Именно так неоевразийство становится вторым необходимым измерением Русского мировоззрения: оно переводит внутреннюю истину Русской цивилизации во внешний, геополитический и всемирно-исторический план.
Неославянофильство в моём понимании есть философское и мировоззренческое самосознание Истинной России. Если национал-имперство выражает политику, а неоевразийство геополитику, то неославянофильство раскрывает политическую философию Русской цивилизации, её отличие от Запада и её собственные основания. Оно вырастает из всей линии русской мысли, отстаивавшей самобытность России, её особую духовную природу, её связь с традицией, соборностью, верой, исторической памятью и высшим смыслом существования. Но в современных условиях неославянофильство уже не может быть простым повторением старых формул: оно должно заново осмыслить Русский путь в эпоху цивилизационного кризиса, технологических переломов и западного истощения.
Я исхожу из того, что современный кризис носит не только политический или экономический, но прежде всего антропологический и духовный характер. Человек Запада всё дальше отрывается от природы, веры, пола, семьи, корней и самой идеи Истины. Поэтому неославянофильство для меня начинается с возвращения к целостности: к чистоте человека, к органическому единству биологического и духовного, к верности Естественному порядку, к утверждению Истинной России как особого мира, который не должен раствориться в либеральной цивилизации. Оно утверждает, что подлинное развитие возможно только тогда, когда народ и государство строят своё будущее не на отрицании собственной сущности, а на раскрытии того, что в них изначально заложено. В этом смысле неославянофильство есть философия верности своей природе, своему прошлому и своему предназначению.
Из этого вытекает и положительное содержание неославянофильства: оно ведёт к оригинализму, к идеократии и к утверждению органического порядка, в котором власть, народ, культура, вера, история, сам человек и человечество соединяются не механически, а по внутренней Истине бытия. Это мировоззрение не предлагает России стать как все, не зовёт её к подражанию и не видит спасения в растворении в чужом мире. Напротив, оно утверждает, что завершение русского исторического пути возможно только через возвращение к собственной высшей мере, через преодоление западничества и через восстановление России как духовного полюса человечества. Именно поэтому неославянофильство я рассматриваю как третье и завершающее измерение Русского мировоззрения как ту философию, которая даёт национал-имперству и неоевразийству их высший смысл и их онтологическое оправдание.
Я исхожу из того, что в основании всякого подлинного порядка лежит не отвлечённая схема и не социальный эксперимент, а сам человек в его цельности. Человек укоренён в собственной природе, в стремлении к жизни, к продолжению рода, к безопасности, к осмысленному существованию, к связи с близкими, предками и своим миром. Но человек не сводится и к одной лишь биологии. Его бытие раскрывается только тогда, когда природное начало соединяется с духовным, когда тело не враждует с душой, а служит ей, когда жизнь получает смысл, а смысл воплощается в жизни. Именно в этой внутренней цельности и рождается чистое бытие человека.
Из этого вытекает и более широкий вывод: чистый человек невозможен вне чистого человечества, а чистое человечество немыслимо вне живых и органических общностей. Семья, род и народ образуют не случайные социальные конструкции, а естественные ступени человеческого существования. Они связаны с верой, культурой и цивилизацией, которые придают человеческой жизни высшую направленность и историческую форму. Когда эта связь сохраняется, общество живёт в согласии со своей природой; когда она рвётся, начинается распад сначала внутренний, духовный, а затем и политический, культурный, демографический. Поэтому чистое бытие человека есть первая предпосылка Естественного порядка как такового.
Но человек не существует в пустоте и не сохраняет свою цельность сам по себе. Его внутреннее состояние всегда связано с тем, в каком порядке живёт общество, какие нормы оно считает основополагающими и что признаёт достойным сохранения. Поэтому от вопроса о чистом бытии человека естественным образом следует перейти к вопросу о нормальности как о той общественной форме, в которой человеческая природа получает возможность сохраняться, воспроизводиться и передаваться дальше.
Под нормальностью следует понимать не абстрактную формулу и не произвольный набор установок, а возвращение общества к естественным основам человеческого бытия: к полноценным семьям как союзу мужчины и женщины, к нормальной натуральной сексуальности в виде моногамной гетеросексуальной духовной и сексуальной связи между мужчиной и женщиной, к естественному монопольному праву деторождения для женщин, к различию двух полов на мужественность и женственность, к преемственности поколений, к уважению к Традиции, к государству как защитнику общего блага, к исторической памяти, к моральной ответственности, к естественной иерархии ценностей, интересов и людей, без которых ни одна цивилизация не может сохранять себя в длительной перспективе.
Нормальность в этом смысле означает не внешнюю унификацию и не бытовую усреднённость, а согласие общества с собственной природой, с его антропологическим основанием и с тем порядком жизни, который обеспечивает воспроизводство народа, внутреннюю устойчивость и нравственную связность поколений. Там, где нормальность сохраняется, общество остаётся живым историческим организмом, способным передавать себя в будущее; там же, где она разрушается, начинается постепенное ослабление семьи, распад культурной памяти и нравственная дезориентация. Поэтому нормальность выступает не частным вопросом вкуса или индивидуального выбора, а одной из фундаментальных опор Естественного порядка и человечества.
Однако сама по себе нормальность не удерживается одним только инстинктом самосохранения общества. Для того чтобы она не растворилась в хаосе сиюминутных желаний и не стала жертвой исторического беспамятства, ей необходимо более глубокое основание. Таким основанием выступает Традиция та живая преемственность, которая связывает человеческую природу, нравственный порядок и исторический опыт народа в единое целое.
Традиция есть живая вертикаль времени, связывающая человека с вечным. Она передаёт не только обычаи и ритуалы, но прежде всего меру, смысл и порядок. В Традиции прошлое не является чем-то отжившим и мешающим, а выступает хранилищем Истины, через которое народ узнаёт самого себя. Именно поэтому Традиция не противоположна будущему. Напротив, только народ, хранящий верность своим основаниям, способен идти вперёд, не растворяясь в чужом и не теряя внутренних оснований. Подлинное развитие возможно лишь тогда, когда новое прорастает из собственного корня.
Традиция сохраняет целостность мира. В ней вера, культура, государственность, семья и общественная жизнь не разорваны на отдельные, враждующие между собой сферы. Она возвращает человека к пониманию того, что жизнь должна быть устроена не по прихоти момента, а в согласии с высшей Правдой. Поэтому Традиция для меня есть форма сопротивления распаду и одновременно форма созидания. Через неё народ сохраняет преемственность, государство легитимность, а цивилизация право на самостоятельное историческое существование.
Но Традиция не только хранит память и передаёт смысл; она ещё и оформляет мир, придаёт ему стройность, меру и внутреннюю вертикаль. Там, где сохраняется традиционное сознание, неизбежно возникает и понимание того, что всякая жизнь имеет свои уровни, ступени и формы подчинения высшему. Поэтому следующим необходимым измерением Естественного порядка становится иерархия не как произвол, а как органическая структура бытия.
Иерархия есть естественная форма порядка. Живой мир всегда иерархичен: в нём существуют высшее и низшее, старшее и младшее, управляющие и управляемые. Но подлинная иерархия не унижает человека, а ставит его на своё место в общем строе, чтобы он мог раскрыть свой дар и исполнить свой долг. В этом смысле иерархия противоположна как либеральному строю общественного договора свободных индивидов, так тоталитарному уравнивания всех в один коллектив. Она в первую очередь означает органичный порядок, в котором человек определяется совестью, талантом, ответственностью и способностью к служению, к выполнению своего долга, своей ответственности и своих возможностей.
Социально иерархия выражается и в строении самих человеческих общностей: семья, род, народ, государство образуют восходящий ряд, в котором каждая ступень не уничтожает предыдущую, а вбирает её в себя. Точно так же духовная иерархия означает, что материя не выше духа, выгода не выше долга, а Истина не ниже удобства. Только в таком порядке возможно не рабство, а свобода высшего типа свобода от низменных страстей и свобода для добра и общего блага, заключающегося в следовании обязательств. Без иерархии общество распадается на бессмысленное множество или превращается в безликое единство, а человек утрачивает направление собственного восхождения как существа творческого, свободного и естественного, требующего реализации здоровых идей, интересов и потребностей.
Мы должны отказаться от идей Модерна об уничтожении иерархии и всеобщем перевоспитании на тот или иной лад. Вместо социальной инженерии естественная иерархия, а значит свобода быть на своём месте.
При этом важно понимать, что иерархия не подразумевает отсутствие мобильности. Естественный отбор и формирует систему, поэтому человек через талант, способности и волю достигает того, что он может достигнуть из своих ценностей, сил, возможностей, идей и целей.
Вместе с тем иерархия не может оставаться лишь нравственным или социальным принципом. Для устойчивого существования народа она должна получить политическое выражение, воплотиться в такой форме власти, которая была бы способна охранять целостность общества, поддерживать порядок и направлять историческое развитие. Именно здесь возникает вопрос о государственности как о высшем политическом оформлении органического строя.
В конечном счёте все страны должны прийти к органичному строю, основанному на природе человечества. Речь идёт не о механическом копировании одной и той же политической модели и не о навязывании миру очередной универсалистской схемы, а о более глубоком историческом возвращении государств и народов к таким формам общественного и политического устройства, которые соответствуют реальной человеческой природе и особенностям местных цивилизаций, а не отвлечённым идеологическим конструкциям. Человек по своей сущности не является ни изолированным атомом либеральной теории, ни безликой единицей революционного коллективизма. Он изначально формировался как существо семейное, общинное, иерархическое, кооперативное внутри круга своих, нуждающееся одновременно в принадлежности, защите, признании, порядке и высшем нравственном смысле. Именно поэтому подлинно устойчивым основанием будущего мирового устройства может стать не дальнейшее распространение атомизированного индивидуализма и не уравнительный социальный радикализм, а органический патерналистский строй, в котором сильная верховная власть сочетается с моральными ограничителями, исторической традицией, местным самоуправлением, социальной солидарностью и обязанностью верхов защищать своих людей.
В такой системе приоритет в решении реальных практических проблем передаётся семьям и общинам, а не бюрократии, чьи действия основаны на статистике, теории управления и своде формальных законов и нормативно-правовых процедур, тогда как родовые и местные структуры действуют из морали, справедливости и живых интересов сообщества.
Традиционный государственный строй исходит из признания того, что полное равенство не соответствует ни человеческой природе, ни историческому опыту цивилизаций. Люди различаются по способностям, воле, ответственности, силе характера, дару управления и готовности к служению, а потому всякий жизнеспособный порядок неизбежно содержит в себе иерархию. Однако главный вопрос заключается в том, будет ли эта иерархия скрытой, лицемерной и паразитической, как это нередко происходит в бюрократических системах, или же открытой, признанной, нравственно дисциплинированной и связанной обязанностями перед обществом. Органичный строй предполагает именно второе: не произвол сильных, а цивилизованную и морально ограниченную иерархию, в которой власть легитимна постольку, поскольку она служит общему целому, охраняет порядок, обеспечивает справедливость, поддерживает семью, общину, труд, преемственность поколений и цивилизационную устойчивость государства.
При этом органический строй не тождественен ни тоталитарному всевластию, ни архаическому деспотизму. Напротив, его внутренняя логика состоит в сочетании сильного государства с непоглощённым обществом. Верховная власть в нём должна быть достаточно твёрдой, чтобы удерживать безопасность, стратегическое единство и историческое направление развития страны, но при этом не должна стремиться проникнуть в каждую мелочь частной и локальной жизни. Её ограничителями выступают не только формальные процедуры, но и более глубокие основания: мораль, религиозная или цивилизационная этика, обычай, местные автономии, профессиональные и общинные институты, ответственность элит и понимание власти как служения, а не как самодовлеющего права господства в виде монополии на насилие. Иначе говоря, речь идёт о таком порядке, при котором государство остаётся сильным, но не становится всепожирающим, а общество сохраняет свою плотность, внутреннюю жизнь и естественные формы самоорганизации. Именно такая государственность и является политическим выражением Естественного порядка: она соединяет власть и долг, силу и меру, единство и многообразие, историческую вертикаль и живую ткань народной жизни. Это государство атмосферы.
Однако в истории наступают моменты, когда государство имеет священный долг вмешаться в жизнь общества для спасения Естественного порядка и его восстановления, что может носить даже тоталитарный характер всеобщего очищения, однако всё это временно и не подразумевает постоянное существование в условиях всеобщего воспитания, контроля и порабощения, как это в государствах Модерна.
Поэтому так важно поддержание общей Истины для человечества. Даже сильное и органичное государство не может долго держаться на одной только силе, дисциплине или административной целесообразности. Всякая большая историческая форма нуждается в высшем оправдании, в той внутренней оси, вокруг которой собираются народ, власть и культура. Государственность достигает своей полноты лишь тогда, когда опирается не только на институты, но и на Идею, то есть переходит к идеократическому измерению порядка.
Идеократия есть такой строй, в котором государство, общество и человек соединены не только законами и интересами, но Верой, Идеей и Смыслом это священная цель государства в виде охраны этих идеалов. Для меня это политическая необходимость. Ни один большой народ не способен долго жить только выгодой, только комфортом, только потреблением он растворяется из народного сообщества в нацию потребителей. Когда исчезает общая идея, начинается разобщение, вырождение и потеря исторической воли. Идеократия возвращает обществу высшую ось, вокруг которой вновь собираются власть, культура, экономика, воспитание и судьба каждого отдельного человека. Она утверждает, что жизнь народа должна быть не просто организована, но осмыслена.
При этом идеократия не означает мёртвую догму или полицейское управление мыслью. Её смысл в ином: Истина становится законом внутреннего строя, а добродетель нормой общественной жизни, потому что нет более высшей и реальной идеи, чем Истина. В таком укладе экономика служит не обогащению немногих, а достойной жизни народа, возможности реализовывать свои возможности; культура становится школой духа, а не индустрией развлечений; наука ищет не только выгоду, но и порядок мироздания, дальше движется в познании Истины, которую мы знаем в основе, но ещё должны продолжать познавать; государственная политика опирается на нравственную цель, а не на тактику манипуляции. Идеократия естественным образом связана с Империей, потому что только большая цивилизационная форма способна объединить разные земли и народы вокруг общей высшей идеи, не разрушая их внутренней самобытности.
Именно в идеократии все элементы Естественного порядка впервые собираются в завершённую историческую форму. Человек, семья, традиция, иерархия, государство и высшая Идея перестают существовать разрозненно и образуют единый цивилизационный организм, который будет устойчив перед утопиями Модерна и социальной инженерией. Поэтому логическим завершением этой главы становится обращение к апофеозу нашей истории к той высшей точке, в которой все названные начала достигают своего наиболее полного и судьбоносного выражения.
Апофеоз нашей истории я понимаю как завершение долгого пути России к собственной высшей мере, от которого, к сожалению, мы отдалились после начала вестернизации России петровскими и большевистскими реформами. Это тот момент, когда Россия перестаёт жить чужими моделями и окончательно становится самой собой духовным, культурным и политическим полюсом, способным предложить миру не очередную утопию, а органический порядок, основанный на правде, справедливости, иерархии, верности вечным началам и внутренней цельности человека. Апофеоз здесь означает не конец движения, а его преображение: после веков разрывов, подражаний, смут и внешних искушений Россия возвращается к своему подлинному предназначению в виде Катехона.
В этом апофеозе Россия вновь становится Удерживающей силой, восстанавливающей нарушенный Естественный порядок мира и сохраняющую нормальность человечества. Её историческая миссия раскрывается как служение в виде сохранения пространства Истины, свободы и вечного человеческого бытия. Именно здесь соединяются все линии нашего мировоззрения: чистый человек, нормальность, Традиция, живая иерархия, сильная государственность и идеократический строй складываются в единую картину будущего. И тогда русская история достигает не внешнего завершения, а своей вечной вершины такого состояния, в котором народ, государство и цивилизация живут уже не в разладе с собой, а в верности собственной природе, собственной судьбе и собственной Истине.
Тем самым Естественный порядок раскрывается не как отвлечённая философская схема и не как частный политический проект, а как цельное мировоззрение, в котором человек, народ и государство обретают своё подлинное место. Он начинается с восстановления человеческой сущности и завершается историческим восхождением человечества и цивилизации к собственной высшей форме. Именно в этом и заключается внутренняя логика всей мысли: от человека к народу, от народа к государству, от государства к великой исторической миссии и восстановлению Русского Мира и всего человечества.
Братья и сёстры, Русские люди, граждане России!
Это Оглас. Моё воззвание к Вам. Это Моё провозглашение основной Истины.
Нам всем надо запомнить Истину, что мы не просто русские, россияне, мы евразийцы. Мы живём в центре Евразии. Самим Провидением было задумано творение России именно на этой почве, которую мы по законному праву называем Русской землёй из покон веков. Русский народ и Евразийские народы, живя на этих просторах, создали Российское государство, которое в той или иной вариации создавал державу, влияющею на ход всей мировой истории.
Наши предки объединили в рамках одной Империи пространства от Восточной Европы до побережья Тихого океана, от берегов Северного Ледовитого океана до Малой Азии, Ирана, Афганистана, Памира, Синьцзяна, Монголии, Маньчжурии и Кореи. Наше действие, наш импульс в истории всего человечества имеет огромную силу, потому что внутренняя воля нашего народа, его пассионарность имеет высокую силу мобилизации.
В 1991 году Россия потерпела огромное поражение: как во вне, так и внутри страны. Но народ нашей страны не сдался и возродился, поэтому Российское государство решилось бросить вызов однополярному миру, атлантизму, начав Специальную военную операцию в 2022 году на территории Украины, объявив новую Холодную войну всему коллективному Западу.
Мы имеем геополитическое превосходство над нашими врагами, так как мы находимся в сердцевине Земли, мы - Heartland. Россия расположена в центре Евразии. Поэтому мы вдали от береговой линии нашего материка, где расположены незамерзающие моря и океаны. Это побережье, называемое Rimland, в основном контролируется морскими западными державами, которые являются Sealand, это в первую очередь Соединённые Штаты Америки. Российское государство является мировой державой, однако полноценно реализовывать наши интересы и распространять наши ценности нам мешает чисто физически пространство между нами и мировыми океанами, которые позволили нам бы выйти к Externalland. Это основы геополитики России и в целом мировой истории. Это война Суши и Моря Теллурократия и Талассократия.
Для победы России над коллективным Западом в геополитическом противостоянии необходимо, чтобы Российское государство смогло освободить Евразию от власти морских держав Запада. Для этого мы сейчас возрождаем Россию как Империю, формируем Евразийский блок через стратегические военные, экономические и инфрастуктурные проекты и прямую взаимную поддержку войсками, вооружением и разведкой с евразийскими государствами, которые также бросили вызов Западу: Исламская Республика Иран, Китайская Народная Республика и Корейская Народно-Демократическая Республика. Вполне вероятно, что в будущем получится перетащить на свою сторону Турцию, Индию и прочие евразийские государства, готовые жить в многополярном мире. Поэтому наши геополитические интересы носят континентальный характер, а учитывая важность Евразии для всей Земли, то и мировой масштаб. Мы в авангарде освобождения Евразии от атлантизма, глобализма, НАТО и Евросоюза. После нашей победы в Евразии над Западом Россия через такие интеграционные проекты, как СГ, ЕАЭС, ОДКБ, ШОС и БРИКС, сможет выйти к южным тёплым водам и обеспечить себе окончательное превосходство евразийства над какими-либо иными силами.
При этом Мне важно Вам всем сказать, что каждый, кто родился на Русской земле и связан с ней кровно, является избранным носителем исторической миссии по сохранению человеческой нормальности в нашем мире. А это все Мы. У нас есть Миссия, которая даёт всемирно-исторический Смысл нам как народу, государству и цивилизации России.
Россия это Удерживающая сила, Катехон, что спасает мир от наступления всемирного зла. Мы сохраняем нормальность, человечность и будущее для нашего вида. Это наша Миссия. Такова наша Истина.
Сегодня основная наша цель это сохранение и восстановление традиционной человеческой нормальности и освобождение Евразии, в первую очередь пространства Русской цивилизации, от власти и влияния Запада и установление многополярного мира, в котором все народы Земли будут существовать в более справедливом Естественном порядке, основанном на чистом бытие человека, нормальности, традиции, здоровой иерархии, органичной государственности и идеократии апофеозе нашей истории.
Поэтому для нашей Всемирной исторической победы нам необходимо быть максимально сплочённым, сильным и решительным народом, готовым мобилизовать свои демографические, военные, экономические, научные, дипломатические, духовные и идеологические силы для утверждения нашего образа будущего для грядущих поколений.
Слава России!
Любое использование материала данной книги,
полностью или частично, без разрешения
правообладателя запрещается.
Массовополитическое издание
Коршунов Вячеслав Михайлович
Органический путь: четвёртая политическая теория
![[]](/img/w/wjacheslaw_m_k/organicheskijputxchetwertajapoliticheskajateorija/organicheskijputxchetwertajapoliticheskajateorija-2.png)
![[]](/img/w/wjacheslaw_m_k/organicheskijputxchetwertajapoliticheskajateorija/organicheskijputxchetwertajapoliticheskajateorija-3.png)
![[]](/img/w/wjacheslaw_m_k/organicheskijputxchetwertajapoliticheskajateorija/organicheskijputxchetwertajapoliticheskajateorija-4.png)
|