Звон колокольный погребальным стоном
Плывет сквозь замок сумрачный сырой.
Луна взошла и молча смотрит оком
Сквозь стекла на паркет цветной.
Пробило полночь - время просыпаться.
Часы гудят, мешая тишине.
Встряхнулись тонкие как спицы пальцы,
Глаза открылись в полной темноте.
И отодвинув с эхом крышку гроба,
Ловлю лучи, как сотни светлячков.
Они кружатся, как снежинки ловко.
Проснулся полностью и к ночи я готов.
Зажглись все свечи по веленью пальца,
И слуги быстро бегать принялись.
А в зеркале похож я на скитальца,
Да, быстро годы конями неслись.
Переодевшись, я почти доволен:
Лицо бело, глаза мои черны,
Взгляд молчалив и очень-очень томен,
И губы сжаты аж до синевы.
Мой фрак надет, любимый черный бархат.
Я в нем стою. Похож на монумент.
И бабочка легла и дышит взмахом,
И белым лебедем к руке плывет манжет.
Но время ужинать, а может быть обедать.
Ведь уже поздно, тихо во дворе.
Камин горит, в огне трещат поленья.
Оркестр мышиный ждет уж на ковре.
Раздалась музыка, ожил мой милый замок.
Несутся слуги, накрывают стол.
Вино в мой кубок наливает жаба,
Она веселая, но я сегодня зол.
Оркестр мышиный, заиграй мне песню
О чувствах зла в бесплодности любви,
Чтоб было в ней с избытком тонкой лести,
И кровь с вином слились как две слезы.
Оркестр шумит и кружат мышки в вальсе,
Сова играет звонко на трубе.
И толстый крот в таком же модном фраке
В тарелки бьет, в зубах зажав лорнет.
Все крутится, танцует и ликует.
В припрыжку стулья, топчется комод,
Резвятся вилки, кисть-метла рисует,
Тарелки водят стройный хоровод.
Но где-то тень как будто промелькнула,
А может взгляд, что видел я не раз.
Без злости вилочку моя рука согнула
И, прыгнув, жаба закатилась в таз.
Вино разлито, опрокинут кубок.
В багрянце скатерть, хлопает сова.
Я в замешательстве, мой взгляд потух и узок.
Кружится от чего-то голова.
Мой сон пришел. Принес мне беспокойство.
И сердца стук возобновил свой ход!
Тиски зажали больно мне все кости.
Встаю и падаю как будто в гололед.
Собравшись с силами, набросив милый плащик,
Летучей мышью серой становлюсь.
Взмахнув крылом и писк издав изящный,
Я в город к крышам и луне несусь.
Часть вторая.
Нужна мне жертва, маленькая жертва,
Чтоб жажду утолить, набраться сил,
Но кто-то взглядом насквозь меня сверлит,
Как будто пламя в мою грудь вложил.
Шикарный дом, к нему я подлетаю.
Окно раскрыто и свободен путь.
И в то окошко быстро проскользаю,
Почуяв кровь, ища кого-нибудь.
Иду неслышно, подхожу к постели,
Где мальчик маленький, свернувшись, тихо спит.
Но чувствую, что ноги онемели.
И зубы сжались так, что слышен скрип.
Но не могу в него теперь вонзиться
И выпить кровь невинную его.
Быть может лучше в за мок возвратиться,
Залезть в камин и больше ничего.
Вернуться к мышкам, жабам, милым совам,
Уйти в себя, усохнуть до кости.
Но одиночество - подобие забавам.
В нем беспокойство можно обрести.
Но хочется, как хочется мне крови,
Но кто-то странный трогает меня.
Я слышу пение и ясно слышу стоны,
Которые зовут войти в себя.
Я в замешательстве. Такое невозможно.
Я плоть хочу, а радости в ней нет.
Под крышу выползаю осторожно.
Я в муках - для меня спасенья нет!
Часть третья
Звон колокольный до меня донесся.
Один лишь раз язык лизнул металл.
И этот возглас жалобно осекся,
Послав мне знак, который я так ждал.
Расправив крылья, я лечу на возглас.
Сквозь ветер и туман в сырую мглу.
Лечу в костел, где есть ответ вопросам.
Быть может, там покой я обрету.
Я знаю, что туда лететь не должен.
Погибель меня ждет на алтаре.
Но в данный миг я червячку подобен,
Что в землю вмерз как будто в ноябре.
Большая дверь из векового дуба.
Окована железом целиком.
Удар сорвал ее с петель - ни звука.
Зову священника, что стал уж стариком.
А вот и келья, где старик укрылся.
Отец открой, послушай мой рассказ.
Ты зря так в угол, словно мышь, забился.
Спаси меня! Тебя ведь кто-то спас!?
Я знаю твердо - ты меня боишься.
Но я за помощью к тебе пришел.
Ну что же ты так тихо притаился.
Вопросам многим ты ответ нашел.
В течение последнего столетья
Я кровь невинных больше не вкушал.
Я стал подобен свету поднебесья.
Причину этому так долго я искал.
А день за днем, когда в гробу лежу я
И сон меня берет в свой сладкий плен.
Приходят лики, красками рисуя,
А я же становлюсь противно бел.
Скажи старик к чему мои страданья?
Каким добром наказан я на век?
Кто наложил проклятьем испытанья?
Ведь я - вампир, ведь я - не человек!
Открылась дверь, глаза меня кусают,
Бельмом покрытые, но мудростью горят.
И брови белые снегами нависают,
И губы что-то шепчут, говорят.
А я упал, обнял его колени.
Слеза текла и был я без прикрас.
И в той божественной столь тихой темной келье
Я прошептал о странном мой рассказ.
Часть четвертая
Пятьсот уж лет на свете существую.
Достаточно принес я людям зла.
Теперь же сам собой под час рискую.
Зажала крепко меня странная рука.
Я кровь с вином мешал и забавлялся.
Младенцы, девушки и юноши стройны.
Теперь же я как зверь в капкан попался.
Окутан светом, в плен забрали сны.
Когда я сплю, то плаваю в тумане.
Мне хорошо и чуден сонный мир.
Я просыпаюсь и опять в кошмаре.
Хочу в мой сон, где спрятан мой кумир.
Глаза закрою и приходит Фея.
В прозрачном платье - белый малахит.
И светится, искрится чистым блеском.
Вокруг меня на крылышках парит.
Глаза бескрайние и глубже дна вселенной.
Ресницы длинные, порхают мотыльком.
Сквозь губки алые проходит вздох манерный,
А я сижу, свернувшись паучком.
Но взмах руки мне тело распрямляет.
Ладонь в руке и музыка звучит.
Игра такая право забавляет.
Но сердце, оно жалобно звенит.
И вот мы в вальсе. Справа, слева скрипки,
А сверху флейта тоненько поет.
И мы танцуем и светлы улыбки.
Щека к щеке, слеза слезинку пьет.
Представь старик - вампир в объятьях Феи.
Ночь стала днем, смешались краски вдруг.
Я как корабль, улегшийся на мели,
И кто-то бросил на погибель круг.
А мы кружимся, ничего не слышим.
Лишь музыка, дыханье и тела.
В своих глазах мы отраженье видим.
Слепого зла и едкого добра.
А губы сладость ощутили нежно.
Клубники, льда и терпкого вина.
Она легка, она чиста, беспечна,
Но держит крепко сгусток недобра.
И шепчет тихо мне слова на ушко.
Слова любви, которых я не знал.
Смеется весело, забавно, простодушно.
И эхом смех несется от зеркал.
Но поцелуй ожогом свел мне губы.
Я онемел, блаженство ощутил.
Заголосили стройно снизу трубы.
И сладкий мед с пурпурных губ я пил.
Я их ласкал и с пылкой страстью гладил
Сухой щекой и чутким языком.
Будь наяву, то я от горя б запил.
Но я во сне спокойном и простом.
О - поцелуй! Объятья крепче сжались.
Рука легла на стройное бедро.
И грудь нежна и водопады сдались.
В них нет воды, в них сладкое вино.
Объятья, что о них ты знаешь?
Сжимаешь крест, заполнен страхом ты.
Но когда женщину к себе ты прижимаешь,
Ты видишь смерть - милейшие черты
Старик, ты гибнешь, но страданье сладко.
Отдашь все жизни за такую боль.
Псалтырь твой станет школьною тетрадкой,
А в венах с ревом закипает кровь.
Целую шею, вкусно пахнет мятой.
Клыки молчат, лишь губы впереди.
Фигурку Феи страстно обнимаю.
И в целом мире мы теперь одни.
Но снят мой фрак рукой волшебной Девы.
Она лежит в природной красоте.
Естественно, она красивей Евы.
И посылает вздох призывный мне.
И я пошел на зов поющий этот,
А свечи ярче осветили круг.
И я вошел туда, где все разверзлось,
Окутав рыбку, словно жадный спрут.
Вздыхаешь часто, ничего не слышишь.
В сплетенье ноги, руки как венки.
В глазах блаженства ликованье видишь.
Тела раскрыты как огня цветы.
Движенье точное несется словно время.
Под музыку и пение хоров.
Но гаснут свечи и ненужно света,
Чтобы бродить в тени таких садов.
Чтобы ласкать колени, ноги, руки.
И поцелуями покрыть тот дивный мир
Откуда вышел ты исторгнув муки.
И возвращаешься в него уже другим.
Погасли свечи. Мы лежим спокойно.
Играют локоны в худеющей руке.
Часы пробили: "С вас уже довольно."
Я просыпаюсь снова при Луне.
Холодный пот, трясутся руки в страхе,
Что не вернусь в мой милый добрый сон.
Печаль струится в утомленном взгляде.
В большой беде теперь я погребен.
Был еще юноша, совсем еще мальчишка.
Прекрасен, строен был и очень мил.
Похож на девочку, как беленькая мышка.
Но рассказать уж нету больше сил.
Старик ответь. Что делать я не знаю.
В ночи теперь мне больше места нет.
В волшебных снах теперь я погибаю.
Приятен мне таинственный концерт.
И кровь не пью - я просто усыхаю.
Я совращен любовью в виде сна.
Где ангелы и феечки порхают.
Где нету предрассудков и стыда.
Отец ответь, раскрой же свои губы.
Сквозь зубы мне спасенье разъясни.
Хочу, чтоб постоянно пели трубы
И розы красные в душе цвели.
ЭПИЛОГ
Старик:
"Ответ я дам, но ты готовься сразу
К переживаниям, мученьям и слезам.
Твой сон отравлен и полно в нем яду.
Подвластно все одним лишь небесам.
Обуян страстью ты к простому Бесу,
Что совращает спящих по ночам.
А ты же стал, что молодой повеса.
Рубаху снял, за Нею побежал.
Все это сон: прозрачно, эфемерно.
И Бес играет на твоей трубе.
Танцуешь ты и дышишь равномерно,
Но пустота лежит в твоей руке."
Вампир:
"Старик, ты пьян. По-мойму даже очень.
Я сам есть зло и этим дорожу.
На голове твоей большая проседь.
Прожил ты жизнь. К чему? Я не пойму.
Не знаешь ты, что женщины и бесы
Одно и тоже, разницы в них нет.
От них все беды наши и мученья,
От них весь этот сладкий терпкий бред.
Прощай отец, уж спать пора ложиться.
Луна уйдет, придет твой солнца круг.
Хочу скорей во сне я раствориться.
Приди ко мне мой милый светлый друг!"