Аннотация: Рассказы из жизни Музыканта, нашего героя в образе повести.
ХЕМЕРЫ
В городе Хемеры, городе большой химии и большого угля, где проживал, в общем-то, массово пролетариат, и по большей части приезжий, а также контингент, который был не в ладах с советской властью, отчего и место его проживания называлось Красной Колонией, решили начать, наконец-то, строить культурную жизнь. Город разрастался. Появился театр драмы, затем театр оперетты и филармония. Филармония, как впрочем, и театры ещё до Войны возникали во дворцах культуры, но сами те дворцы уже были или снесены, или были поглощены разрастающимися заводами-гигантами. Так что, на сегодня все учреждения культуры обрели самые красивые и значимые здания. Однако, нехватку кадров для музыкальных учреждений обнаружили уже во время Войны. И первое учебное заведение возникло как музыкальное училище. Училище сменило несколько адресов в городе, пока не обрело собственное здание. Новое здание строилось на окраине города, в начале 60-х, где активно велась хрущёвская застройка, хрущёвскими же домами. В этой части города находился частный сектор, который вёл своё происхождение от строительства первых химкомбинатов, и властям было не до благоустройства рабочих. Индустриализация! Даёшь! Трудовой подвиг! Народ сплочён вокруг Партии! Пятилетку за три года! Обширные территории вокруг заводов вообще застраивались землянками. И даже перед Войной их было всё ещё много. Так что, нашему району ещё повезло, - здесь были всё-таки деревянные дома. Здание училища поднялось среди деревянных крыш и гордо заявляло о себе как о приходе новых веяний. Выражаясь поэтическим языком, здание было как красный корабль, который зашёл в гавань малообразованных племён и бросил навсегда здесь свой якорь. Здание, действительно, было из красного кирпича; в ту эпоху всё строили именно из него, и стандартного пятиэтажного формата. Из-за того, что строили в эпоху великих свершений всё наспех, на ходу, во имя Великого Будущего, при строительстве допустили какие-то серьёзные просчёты, и через какое-то время весь фасад прорезала огромная трещина. Над знаком этого события мы ещё подумаем, но в то время трещину усиленно заделывали и, время от времени, штукатурили. Итак, с этого момента можно начать наше повествование, потому что в этом здании появился наш герой - студент музыкант. И следовательно, рассказ пойдёт от первого лица.
Наверное, историю мою можно было бы назвать сюрреалистической, но всё зависит, конечно, от того, как на это посмотреть. Под каким углом зрения. И от настроения тоже зависит, поэтому, я бы сказал, что история эта была с элементами социалистического сюрреализма (гротеск, авангард, гиперреализм?).
Я, конечно, очень хотел попасть в музучилище; у меня не было музыкальной школы за плечами, и поэтому мне пришлось форсированно заниматься подготовкой все эти полгода перед поступлением, особых надежд я не питал. И вот, наконец, я студент! Радости не было конца. Сразу же знакомства в группе: семь девчонок и нас, парней, четверо, Ну, и конечно, бросились тут же отмечать событие. Все были очень даже недураки заложить за воротник. Мне выделили общежитие, которое находилось здесь же в здании, на пятом этаже. Там и отметили. Хорошо отметили, - ходили, конечно, по комнатам знакомиться с девчонками, которые многие были с родителями, и многие, понятно, вовсе не хотели нас видеть. Ну, как же так: вы не разделите с нами нашу радость? В итоге, меня пригласили в деканат и вежливо попросили съехать из общежития, сказав, что сейчас очень много желающих туда попасть. Общага, действительно, давала большую привилегию для студентов; заниматься можно было в любое свободное время, в любом свободном классе не выходя из здания. Тогда я не успел ещё этого понять. У меня были родственники в Хемерах - дед с бабушкой, но они жили в частном доме, в дальнем районе, через реку - они ложились рано и вставали рано, и музыкальных инструментов в доме не было. Так что, какое-то время я поездил от них, но тут подвернулась удача; пианист со второго курса предложил мне пожить в квартире его деда, однокомнатной квартире в панельном доме, на условиях приглядывать за этим слепым дедом, который жил на кухне, и иногда готовить для него. Ну, ещё выносить ночной горшок, само собой. За это я мог жить бесплатно. В квартире было пианино, и я согласился. Этот период квартирования был интересен, потому что Вовчик, внук деда, был пианистом, как я уже упоминал ранее, и общение с ним на музыкальные темы было очень даже увлекательным. Он любил буржуазную музыку, джаз (хотя в стране за это уже не преследовали), и у него было много нот джазовых пьес. Также он играл рэгтаймы, которые мне очень нравились, - они были очень ритмичные, заводные и яркие, с чёткой гармонией. В доме была кошка, и это было тоже здорово, потому что у меня ночью болел зуб, и она часто ложилась мне прямо на лицо, и боль утихала, а я засыпал. Как она могла знать что-то про мой больной зуб? Впрочем, есть подозрение, что щека напротив больного зуба воспалялась, становилась горячей, и кошке просто нравилось это живое тепло. Но, каким образом она глушила боль? Однажды, в Новогоднюю ночь, я сидел один в комнате, пойти было некуда, телевизора не было, - и пил вино. Ну, что ещё? Выходил в холодный подъезд, курил и слушал, как в голове крутились мелодии из кинофильма Ирония Судьбы, а перед глазами - снежинки. Выглядывал во двор, прижавшись носом к стеклу, где разыгрывалась драка среди вышедших покричать в морозное небо людей, возможно, соседей. "Как это бодрит и веселит людей - просто открытка на память!" - подумал я. Скушно. Я допил вино и пошёл на кухню к деду - поговорить по душам. Наверное, дед учуял запах вина, и ему тоже хотелось выпить, но у меня больше не было. На следующий день пришла мать Вовы - попроведать деда, и он рассказал ей что-то нелицеприятное обо мне. Я это слышал из комнаты. Она бросила косой взгляд на меня и ушла. Да, наверное, из меня был плохой нянька. Жизнь продолжалась. Был и большой минус проживания в этой квартире - клопы. Они самые. В первый и последний раз в жизни я столкнулся с ними вот так серьёзно, и это оказалось решающим в дальнейших событиях. Борьба с ними была нешуточной, и я вырабатывал разные охотничьи стратегии в борьбе с ними. Я их находил, я их уничтожал, но их не убавлялось. Казалось бы, они совершенно не трогали кошку и старика. Я же, придя в училище и сидя на занятиях, яростно, но тайно, чесался. Визит Вовкиной мамы не прошёл даром. Дело в том, что Вовка часто где-то пропадал, не ночевал, совсем не занимался домашними заданиями по фортепиано, и я его перестал видеть в училище. Похоже, его стала раздражать эта официальная советская музыка, и он приглядывался к каким-то злачным местам, или по-нашему - кабакам. По-простому, ему хотелось играть джаз и регтаймы. Но, в крупных ресторанах, а таких было немало в Хемерах, где содержали своих музыкантов, были и соглядатаи, которые грозили штрафами хозяевам, если в заведении звучала блатная музыка или хиты англоязычной попсы. В общем, Вовка, похоже, потерялся по жизни, и свобода не дала ему ничего хорошего. Вовкина мама заподозрила в этом также и моё влияние, хотя я усердно занимался музыкой и не пропускал занятия, то есть, наоборот, мог быть ему примером. Как-то я возвращаюсь с училища и слышу, как она громко, на крике, что-то выговаривает сыну, и среди прочего: "Что ты делаешь, а? Ты совсем опустился! Что в училище про тебя говорит завуч! А?! Что?! Ты деградируешь, ты не занимаешься!! Что, хочешь как отец стать бродягой? А? Хочешь, да? Смотри, Вовка, забичуешь (от слова бич), всё потеряешь!!" Я стоял возле двери, затаив дыханье, потому что здесь женщина уже начала рыдать, и сквозь спазмы были слышны отдельные слоги : " Чу-у, хны-хны-хны, е-е-шь-ш-ш? Ох-хо-хо! Вов-вы-ка! - хны-хны-хны!" Тут она вышла в прихожую, пряча лицо, быстро надела туфли и, бросив на меня ненавидящий взгляд, вышла, хлопнув дверью. Вовка с потупленным взглядом подошёл ко мне. Я всё понял.
--------------------------------88888-----------------------------------
В это время в училище, на оркестровом отделении обозначился человек, ну, небольшой такой человек, но зато с усами, который тоже нуждался в жилье, то есть, в съёмной квартире. Так же как и мне, ему было изначально предоставлено общежитие, но что-то ему там сильно не нравилось. Возможно, не поладил с кем-то из соседей по комнате, а возможно, ему не давал покоя шум из музыкальных классов, которые располагались прямо под общагой; у всех разная чувствительность к звукам, особенно фальшивым. Может быть, все в комнате курили, а он этого не выносил. Он был барабанщиком, или исполнителем на ударных инструментах и был на одном со мной курсе. А на каком курсе был я? Дайте вспомнить... Да, кажется, это был уже второй курс, и на дворе стояла поздняя осень, а значит, впереди была холодная зима. Да, один год уже прошёл, не сказать что пролетел - потому что столько событий произошло уже в стенах этого храма искусства! Несмотря на всю пошлость и цинизм, которые культивировались среди музыкантов самими же музыкантами, для меня всё происходящее было как в сказке, как во сне. Начать с того, что все мои одногруппницы превосходили меня в музыкальной подготовке: они лучше писали музыкальные диктанты, лучше читали с листа ноты, и намного лучше меня владели фортепиано. И я начал яростно преодолевать этот разрыв. Конечно, были и периоды отчаяния, и периоды изнеможения, но я, сжав зубы, двигался вперёд. Силы и упрямства во мне было много, но был один неприятный момент, который я уже обнаружил в себе. И я был не первым, кто с этим столкнулся. Это эффект переигрывания ( у пианистов - переиграл руку) и перегрузки психики. Пальцы справлялись, мышление тоже, но психика начинала сдавать. Я уже к осени второго курса, кроме штатных занятий, куда входили лекции, занятия сольфеджио, чтение партитур, аранжировка, фортепиано, гармония, хор и вокал, самостоятельно занимался по четыре часа в день. Итого, суточная нагрузка на ум и уши была десять часов, а то и больше. Когда ты много занимаешься музыкой, анализируешь её как лаборант и оперируешь ей как математик, постепенно начинает исчезать ощущение музыки как эмоции, лирики, лёгкой эйфории. Иногда приходилось разряжаться, делать сброс, как сейчас сказали бы, до "заводских настроек". Да, я напивался и спал потом вечером, после всех занятий, в классе на стульях. Ну, Геракл тоже напивался после своих подвигов, - есть изображения на греческих амфорах. Шутка. Педагогом по дирижированию у меня был мужчина, сам, в общем-то, богемный человек, и поэтому он меня прощал, только курить в классе запрещалось. По поводу остальных ярких впечатлений: было огромное количество фортепианной музыки вокруг меня, - классы фортепиано находились рядом с моим классом, и коридор был сплошным звучащим органом; здесь постоянно звучали фортепианные пассажи и мощные аккорды великих сочинений великих композиторов, Да, и было ещё много чего другого, что наполняло мою жизнь событиями до самого верха. Ну, об этом попозже.
Вернусь к моему приятелю барабанщику. Откуда-то прилетела весточка, что в частном секторе, сразу за училищем, кто-то сдаёт комнату. Возможно, что объявление висело прямо в фойе училища, на стене. Частный сектор! В районе музучилища в Хемерах был огромный частный сектор, просто разливанное море чёрных и серых крыш, в зависимости от того, были они под толем или шифером. Здесь селились люди, которые съезжались сюда на строительство комбинатов и заводов, когда и город-то был ещё какой-нибудь Берёзовкой. И это всего лишь в двухстах метрах от главного проспекта! И люди там были, конечно, особенные, частно-секторные. Мы сразу же нашли этот дом, который выглядел маленьким, чёрным, нахохлившимся, с маленьким окошком, которое выходило на улицу, и как водится, палисадом. Была поздняя осень, и я хорошо помню, как черёмуха, рябина и кусты в огороде полыхали красным и жёлтым огнём на фоне чёрных стен и синего неба. Немного сказочное, было такое... впечатление. Встретила нас беззубая ласковая старушка, с выцветшими, некогда голубыми глазами, и показала нам комнату. Комнатка была, конечно, маленькая для двоих, с маленьким окошком, выходящим в заросший палисад, и мой приятель сразу сделал брезгливую мину. В общем, он отказался, а я зацепился за предложение. Бабушка сразу попросила деньги вперёд за месяц - двадцать рублей. Договорились. Я ушёл на учёбу, а после забрал кой-какие вещи из своего класса и пошёл вселяться. В общем, дошёл, зашёл; в доме тепло, -- я начал располагаться в комнате, как тут открывается дверь, и на пороге появляется тяжёлая хмурая фигура, и тоже во всём чёрном, как и все дома снаружи. Что меня всегда удивляло во всём этом частном секторе - так это то, что все дома были непокрашенными, с почерневшими от времени досками обшивки и просто брёвнами.
Некто. - Вы, чё, вселяетесь сюда, в эту комнату?
Я. - Да, а вы кто будете?
Некто. - Я внук, и это моя комната.
Я. - Как же это ваша, когда вы давали объявление и готовы были принять квартиранта?
Н. - Я не давал.
Я. - А кто давал?
Н. - Наверное, бабушка. Так, она с головой не дружит.
Я. - Не дружит-то не дружит, но деньги взяла. Двадцать рублей.
Н. - Ничего не знаю. Это моя комната. Я просто уезжал на трое суток.
Я. - А где же бабушка? Пусть тогда отдаст мне деньги.
Н. - Да, наверное, у себя в комнате.
Я. - А как её зовут?
Н. - Баба Рипа.
Имя это мне въелось в память так, что я до сих пор его помню. Открываю дверь - на стук никто не отвечает - прямо передо мной, на полу, лежит баба Рипа и что-то бормочет. Довольно громко. После короткого диалога я понял, что баба Рипа невменяема, - она просто пьяна в стельку. Я начинаю говорить на эмоциях, - она говорит матом, постоянно кого-то посылая, я тоже начинаю говорить матом.
Я. - Верните деньги!
Баба Рипа. - Нету денег...бл...х...ли, где я тебе их возьму?
Я. - Деньги, бл..., верните!! Что, ограбили нищего студента, да?!
Баба Рипа. - О, бл... приходи завтра, зае... уже все!
Я выхожу в горницу, говорю с яростью человеку в чёрном пальто, что я вернусь, и что не хорошо так делать. Он соглашается. Деньги в двадцать рублей были больше, чем половина моей стипендии, - это были, конечно, большие деньги. Я подумал, что деньги мне не вернут, и был сильно расстроен. Но, как это ни удивительно, деньги вернули. Я зашёл к ним дня через два, но с трудом зашёл, потому что откуда-то взялась собака. Я полез через кусты и попал в дом. Баба Рипа молча отдала деньги, а я выбежал от них счастливый. Ещё одна иллюзия разрушена. Внук её сидел, и сама она, похоже, тоже сидела в местах не столь отдалённых.
Тем не менее, опыт он и есть опыт: когда я свернул уже на другую улицу и перешёл на шаг, кто-то окликнул меня через забор. Женщина в пуховом платке спросила меня: "Вы ищете для себя комнату?" Я ответил, что да, ищу. "А вы зайдите к бабе Любе, - вот тут соседний дом - она искала себе квартиранта". Я поблагодарил женщину и зашёл в соседнюю калитку. Собаки не было. Точно такой же палисад, заброшенный огород и повалившийся забор, как и в предыдущем случае. Мы сразу же понравились друг другу - я и баба Люба. Деньги у меня были с собой, и я заплатил пятнадцать рублей за месяц. Жить предстояло в одной комнате с бабой Любой, правда, комната была довольно большая, с тремя окнами. В ней были две железные кровати и громоздкий старый шкаф. На полу, правда, лежали половики, такие... знаете, цветастые, из кусочков. В доме была ещё одна комната, - она примыкала к сенкам, которая служила одновременно и кухней. В углу за печкой была третья кровать. В центре, торцом к окну, стоял обеденный стол, а справа от него, у стенки, небольшой, без сроков давности, диван. Так я, наконец, нашёл себе квартиру, а точнее, койко-место, и удивительных людей вокруг.
-----------------------------------888888----------------------------------
Бабе Любе оказалось 80 лет, и, несмотря на этот преклонный возраст, она сама всё делала по дому; убиралась, трясла половики, стирала мелкие вещи, топила печь и готовила на ней. Даже поддержание этих процессов на самом минимальном уровне требовало весь день быть активной. Для кухни, например, требовалось натаскать воды вручную, -колонка была на улице, Но, если таскать по четыре ведра воды на расстояние в сто метров - это вполне себе нагрузка даже для нестарого человека. На кухне стоял бак, - в него заливали воду и с него же потом брали ковшом. Отдельная тема - печь. Зимой она топилась каждый день, - в деревянных домах не было центрального отопления. Каждое утро баба Люба вставала в 5 часов - к этому времени печь уже остывала - и начинала весь процесс: нужно было вынуть шлак и золу (всё в наклон!), вынести на улицу и высыпать на дорогу (похоже, все так делали на той улице). Затем нужно было набрать уголь в сарае, и какие-то куски разбить молотком, принести его в ведре домой, а также принести дрова и расщепить кое-какие поленья топором. Растопка печи требовала много времени, и всё это время нужно было крутиться-вертеться вокруг неё; наклон - распрямиться, наклон и распрямиться. Далее шла готовка еды, и опять баба Люба делала всё на ногах, - редко когда отдыхала. Потом нужно было накрыть на стол, а после вымыть посуду и при этом нагреть воды на печке. Всё это время бабушка сновала по кухне; туда - сюда, туда - сюда, туда - сюда. Несколько часов на ногах, и при этом непрерывно сгибаясь и разгибаясь. Туалет, конечно, был холодный, и стоял снаружи избы. В нём не было, само собой, ни поручней, ни стульчака, ни туалетной бумаги; только представить всё это для бабушки в 80 лет! На всём районе не было ни горячей, ни холодной воды, ни канализации - и это несмотря на то, что вокруг были индустриальные гиганты, и в стране много-много лет не было войны. Но, может быть, эта суровая реальность, эта суровая необходимость, эта ежедневная рутина делали этих людей крепкими и выносливыми. Баба Люба была, фактически, чемпионом в смысле физической нагрузки и вообще закалки. Будь у нас книга рекордов Гиннеса, то баба Люба точно бы попала на её страницы. Неудивительно, что она была довольно стройной для своих лет и без всяких возрастных диет. Под кроватью у неё стоял железный таз, который был очень мелодичный и певучий, когда тяжёлыми зимними ночами в него делали то, для чего он предназначен. Сначала я просыпался от этих звуков и возни, а потом уже привык и спокойно спал и под них. Иногда я думал, что психологически я уже был готов к брутальности, к тяжёлой работе в больницах или доме престарелых в качестве медбрата; мысли такие уже посещали меня. Денег хронически не хватало, несмотря на то, что мне высылали ежемесячно по 40 рублей из дому, - я подумывал о подработке. Получалось, что я фактически жил на 55 рублей в месяц. Столовались мы с бабой Любой раздельно, но когда у меня перед стипендией, - дня за три-за четыре, вообще было пусто в кармане, баба Люба спокойно наливала тарелку-другую супа, а утром кормила кашей. Я никогда не расспрашивал её, как она оказалась в Хемерах, ведь она была ровесницей века, и столько всего пережила и перевидала. Возможно, она тоже работала на химкомбинате, и в войну получала какие-то карточки, но пенсия у неё была мизерная, и выживала она сугубо потому, что ей помогала дочь, та самая женщина в пуховом платке, которая разговаривала со мной через забор. Дочь с семьёй проживала в соседнем доме, прямо через объединённый большой огород. Между домами не было даже перегородки, - открытое пространство. Интересно то, что с огорода были видны уже окна музучилища, - прямо как на ладони, а всего-то от бабы Любы и до угла здания было сто метров! Вот почему, уже поэтому можно было терпеть жизнь в этом убежище. Кроме первой, у бабы Любы была ещё одна дочь, которая жила где-то неподалёку в хрущёвке. И был у неё ещё и сын, - звать его Петро, который проживал на той самой третьей кровати на кухне. Он был небольшого роста, сутулый, всегда с выпученными глазами (от переполнявших его чувств) и с расставленными в стороны руками, которыми он как будто хотел показать размер какой-то большой бочки, но они были ещё и отведены назад. Таким образом, фигура его напоминала какого-то стервятника или падальщика, если хотите, со сложенными назад крыльями. Очень колоритным был его гардероб в домашних условиях: ну, внизу, понятно, штаны или семейные труселя, а вверху - майка, очень такая примечательная майка, с тонкими лямками на плечах и совершенно неопределимого цвета. На спине, между лопаток, слегка вылезая из-под верхнего края майки, была видна какая-то татуировка, в общем, просто какая-то линия дугой, как очертание холма. Мне всегда было интересно, - что за композиция в целом скрывалась там за этой занюханной мятой майкой. То есть, по факту, баба Люба подняла троих детей, и почти всех - в войну. Отсюда и был этот суровый, жизнестойкий дух этой бабушки. В доме всегда экономили электричество; лампочки были тусклыми, - и весь этот полумрак, вся эта картина со снующей по кухне бабой Любой и передвигающимся какими-то перебежками из сенок в кровать Петром, был ещё тот китч. А передвигался Петро таким наскоком потому, что он ловил равновесие. Дело в том, что Петро был хроническим алкоголиком и всегда находился в состоянии только частичного осознания действительности. Кроме дешёвого бухла, Петро принимал на регулярной основе и другие вещества, например, вытяжку из клея. Где-то в пределах своего койко-места он хранил или початую бутылку или какие-то фанфурики. И ему нужно было курить. Ну, курил он Беломор, но зато непрерывно. И бегал в сенки непрерывно, чтобы принять порцию никотина. В остальном он был, в общем, отличным парнем. Самое интересное было в том, что он где-то работал, что было совсем, прямо, невероятно, при таком образе жизни. Возможно, он имел дело с какими-то химическими отходами на каком-то химическом предприятии, - в городе было много зэков, отбывающих свой срок "на химии". Каждый раз, придя домой со своей "работы", Петро был, практически, уже на "рогах". Иногда он заявлялся домой со своим начальником, который несильно отличался от своего подчинённого. Петро быстро выяснил, - в какой день месяца я расплачиваюсь с бабой Любой за "квартиру", и в этот день начинал вымогать деньги у бабушки. Она всегда долго сопротивлялась, вздыхала, отчаянно бормотала: "От пристал, проклятый!", и пыталась уйти от него. Ну, маршрут был, в общем-то, простой: из кухни в комнату, из комнаты на кухню, иногда в сенки и обратно на кухню. Так они и ходили друг за другом, иногда очень долго, - всё это на моих глазах. Он с выдвинутой нижней челюстью и мокрой отвисшей нижней губой, приговаривая: "Мать, дай денег, дай! Я знаю, у тебя есть, студент отдал!" В конце концов, баба Люба сдавалась и давала ему рубля два, пытаясь отгородиться спиной от места, где лежали деньги, и Петро мигом исчезал. Дочери, конечно, помогали, чем могли, Бабе Любе: приносили что-то из магазина - чаще всего субпродукты или часть свиной головы, раз в месяц мыли полы в доме. Думаю, что и квитанции за свет они тоже носили в жил контору за неё. Я старался на всё это не обращать внимания, старался меньше быть в доме, а больше в классах в училище. Я уже не помню - что я ел, но кажется, я ходил в буфет в училище, - он был на первом этаже, и в столовую, что была неподалёку. Буфет был довольно неплохой, - там можно было взять котлету с макаронами или булочку с сосиской. И, конечно, чай или компот. Диета у меня была очень непритязательной, и как я уже говорил, иногда она являла собой лечебное голодание. Но, что интересно, я был строен, очень подвижен, всегда с отменным аппетитом и без гастрита. Не помню, чтобы я болел, - доставали только зубы и иногда, боли в суставах, - всё потому, что я презирал обычные меры предосторожности и здравый смысл. В любой мороз и снегопады я ходил по улице в тонких брюках. И грудь не всегда прикрывал шарфом, поэтому признаки бронхита у меня всё-таки были, учитывая ещё и то, что я страшно много курил. Что я себе воображал, а? Пачка папирос стоила в несколько раз дешевле горячего обеда, а покурил - и есть, в общем-то, неохота. Я занимался по ночам в классе, - это когда я уже совершенно перешёл на безбашенный полёт. В доме у бабы Любы я видел, как Петро заваривал чай в кружке и пил его, не отделяя набухшей мокрой массы от жидкости. Это был чефир, и заваривал его Петро по старой тюремной привычке из плиточного дешёвого чая. Плиточный чай - это в сущности, сор и пыль от переработки чая на фабрике. Этих отходов всегда много, и чтобы не терять еще какие-то доходы, директора фабрик придумали собирать эту пыль, видимо, с пола (ну, конечно, с чистого пола), сильно прессовать и продавать плитками. Ночью, когда я занимался в классе в училище, примерно в 4 утра меня начинал клонить сильный сон, а поскольку в классе негде было спать, то я должен был ждать шести утра, когда проснутся вахтёры и выпустят меня. Поэтому, взор мой упал на крепкий чай, тот самый, из плиток. Я привёз из дому термос и кофеварку(такая, знаете ли, красивая, из нержавейки со знаком качества - кто помнит?) на новогодних каникулах и стал заваривать крепкий чай. Все мои чайные принадлежности, а также ещё кое-что, хранились во встроенном шкафу, который был в каждом классе. Первые признаки вялости появлялись где-то в первом часу ночи, и я выпивал первую треть стакана. Был ли это чифир? Нет, не был, это был просто крепкий чай, настоянный в термосе. Сразу глаза широко открывались, и появлялся хороший тонус для занятий. К утру я уже допивал остатки чая из термоса, и конечно, он был более крепкий. Таким образом, мне удавалось держаться в тонусе и заниматься с небольшими перерывами 6-8 часов. Я был одержим. И результаты не заставили себя долго ждать. Конечно, я не мог выдержать такой режим всю неделю, - в субботу я отправлялся в городскую баню. Это было что-то! Как тебя расслабляют запах сухих берёзовых веников в предбаннике, гул каменных сводов и пустынные полки с тазами! Ты закрываешь глаза, вдыхаешь этот горячий воздух и погружаешься в лёгкую нирвану. Бог точно существовал ранними субботами даже в то советское время! После бани я покупал торт "Бисквитно-кремовый", самый маленький на то время торт, за два рубля, и съедал его в классе. Один. Под лёгкий чай, и мне хватало этого до вечера. После чего я затягивался папиросой возле окна туалета в поразительной тишине этой большой музыкальной шкатулки. Суббота. Даже трудолюбивые пианисты в субботу утром спят. Если в баню мы ходили втроём или вчетвером, то всё равно покупали сладости, а затем с шиком устраивали себе чаепитие в общаге или классе. Иногда мы брали чай в буфете, который работал по субботам, и садились за столик, а сладости доставали свои. Буфетчица была доброй тёткой, и не возражала. Что я делал в воскресенье? - уже не помню, - возможно, читал в классе книги, или сидел у кого-нибудь в гостях в общаге. Что касаемо моих привычек в этот период, так я был как кот: я мог наесться, если была возможность, на двое суток вперёд, а если надо - мог ничего не есть целый день. Аппетит был всегда зверский, несмотря на то, что я очень много курил, - мы все очень много курили, и второй и третий пальцы на правой руке были прокопчёнными. Хоть я и говорил, что я не болел серьёзно в то время, в больницу я, всё-таки, ходил. В первую очередь к зубному, а потоми и к терапевту, - делать особые процедуры против бронхита. Называлось это гелиотерапией, и процедуры эти были весьма эффективными. Да нужно было просто бросить курить, и всего-то! Да, какой там... Что бы я стал делать, когда в перерыве между занятиями хора пацаны выходили на лестничную площадку покурить. Это был святой ритуал! Перетереть новости, обсудить друг друга, похвастаться записями музыки и успехами у девчонок. Нет, это было никак не возможно, и ещё на годы вперёд невозможно. Хотя, поступив в консерваторию, я уже начал бороться с этой привычкой, начал сокращать количество сигарет, и не докурив сигарету, выбрасывать её. Но, это уже будет другая глава в жизни, и о ней более подробно как-нибудь потом.