Я увидел в окне три пролетающие птицы. Они мерещились мне на сером от непогоды небе, и всегда их было три. Больше птиц и вовсе не наблюдалось. Я встал из-за стола, словно понял что-то. Сил занавесить окно не нашлось, поэтому свет бил в меня пустым сиянием, доносящимся с каймы и туч и белеющих облаков. И вот опять: три чёрные птицы сжались в треугольник и порхали, как злые осенние осы, будто у меня перед носом. Ноги сами покинули дом. А когда свежесть воздуха обволокла меня, я задохнулся.
Их преследовало молчание - оно было впереди, как вожак. Осмотрев некогда цветущий сад, в котором находился мой дом, я обомлел от серости крон и винограда. Я видел ссохшуюся лозу и скрюченную жухлую траву у подножия изгороди. Но путь мой длился ещё. Я вышел из сада и направился к серой реке, к серому водопаду. Лицо застилалось гонимыми ветром листьями, отчего моментами я пугался и слеп. Идти дальше было опасно, так как я находился вблизи водопада, который поливал моё тело, как спринклер.
Я нырнул, уши заложило водой. Кто-то кричал о помощи вдали, за рекой, и это был молодой женский крик. Потом три птицы полетели в сторону голоса. Я даже не успел разглядеть их как следует. Что же, если птицы дружелюбны, они, наверняка, помогут девушке.
Я питал ложную надежду с ложечки. И тогда дождь обрушился на волосы.
Вокруг свернулись ежи. Я в ужасе осознал это.
Cannabis
Запах земли под солнцем на просторном огороде с фермой. Горячие истоки простираются вплоть до морей, вечно плетя в лабиринтах. Существо, которое за этим стоит, велико. Более того, оно вечно с нами. Однако я продолжаю искать существо, которое я видел во снах. Она с розами, и она темна... Но не стоит вспоминать те дни.
Сейчас я - владелец клочка рая, и я счастлив до глубины души, я трагичен. Под цвет луны она танцует пение ночи. Она поёт прекрасно, как будто богиня, создавшая уши. Чуткие уши.
Вот я снова спокоен, присев на траву. Гулкий день зовёт, а я сижу, сижу себе тихонько, как заяц, и смотрю. Куда смотрю? Не знаю сам. И ничего - ладно уж. Буду продолжать любить. Мне ещё требуется вспахать огород и уснуть навсегда на кровати, впитывая свет из темноты.
Волос за волосом
Волос за волосом. Я опускаю волос сначала в одну ёмкость, затем в другую. Вскоре мне надоедает этим заниматься. На пороге моего дома, над ним, стоит очень приятный невежественный вечер, слегка румяный, но лишь слегка. Я вижу закат через штору. Смотря на то, чем я занимаюсь, становлюсь понурым. Это ли оно - дело моей жизни?
Я в ярости бросаю волосы, сортированные прежде, в пустоту, и они валятся, подхватываемые ветром. Довольно буесловия! Больше чернокнижия!
С полки рвётся в мои руки чёрная книга. Она сера от пыли и блестит от цепей, что связывают её, завершаясь толстым американским замком... Удивительно, что позволяли себе американцы в те времена, когда писалась эта книга. Я открываю страницу первую. Там пишется о том, кто автор. Автор - неизвестен. Всё выцвело до такой степени, что, казалось, читаешь не рукописное произведение, а сборник картин, написанных по мотивам чумы. Несмотря на внутреннее недовольство, упорно читаю каждую строку. Если что-то недопонимаю - перечитываю...
Неопознанный текст
Да что копать эти ямы? Обезьянью злость вымещать на людях. Строптиво колоть вены острыми накалёнными иглами. Да я же похож на падаль, которой питается падальщик. Точь-в-точь. Я ведь состою из этого - переоценки, сожаления от невосполнимых ожиданий. Да я ведь погружён по ноги в мир, который другим кажется оспой. Никогда прежде я не был так огорчён, как сейчас, общаясь с ней. Я снова чувствую слабость своих слов.
Огонь и ночь
Маленькая девочка ворочалась под одеялом, прячась от кошмаров. Дом пустовал. Сова с яркими жёлтыми глазами смотрела из окна, не моргая, и протяжно пела колыбельную.
Затем девочка проснулась. Одеяла не было на ней. Кругом - летние заросли.
Только маленький мальчик стоял у костра, а рядом люди, которых он знал. Вскоре они идут домой засыпать. А девочка просит помощи, хотя хочет остаться среди костра и голого огорода.
Потому что сова с жёлтыми глазами приближается и, найдя девочку, останется здесь навсегда.
Сумеречные переживания
Чем ты ревёшь? Сладкая нота бушует: кристаллический пар из недр открытой ямы, и я шевелю глазами под твой тихий смех. Чем ты ревёшь? Твой плач доносится между коричневыми стволами в ярком лесу, где каждый лист - панацея, а каждая ветвь уходит глубоко в землю корнями. Здесь светится падаль.
По мёртвому лесу бродить, как скиталец, рвать грибы или головы человеческие. Солнце накрывает большая гранитная плита. Тут же сводит уши и суставы, челюсти. Язык сворачивается в трубочку, зубы остро болят.
Это сумеречные переживания.
Бал No 4
В 1960-х годах Жана-Поля Сартра с богом отождествляла молодёжь Франции. Альбер Камю трогал бубон, чтобы лучше и честнее показать чуму в "Чуме", словно главный герой той антиутопии с Большим Братом.
Что-то во мне изменилось
Под толстыми снегами я обнаружил заметённое тело ребёнка. Он был бледен как смерть и тяжело дышал. Из его лёгких клубился пар, что не удивило меня, ведь здесь холодно. У него на ресницах висели борозды сосулек, но он не моргал.
Я присмотрелся - ребёнок оказался мной. Я хотел было сразу поднять его, очистить от многолетних снегов, покрыть одеялом его, однако не нашёл в себе сил. Я так и стоял, взирая на него, как вдруг он зычно закричал:
- Убирайся!
Мой страх улетучился, как спирт, и я слизал улыбку с лица. Я был зол на себя маленького и поэтому ударил его по голове ногой, он застонал. Потом вновь крикнул мне:
- Убирайся! - но я тут же повторно нанёс ему удар.
Мы так обменивались любезностями до самого вечера, пока не стемнело. Нужно было спешить, и я сказал ребёнку, чтобы он ждал меня на этом же месте завтра.
Наутро я вернулся. Прошлоночный снег опять запорошил тело. Когда я откопал себя, я понял, что умер. Ребёнок не двигался и глядел на солнце, как труп.
С того дня что-то во мне изменилось.
Богодьявол
После долгих лет беснования на дьявола снизошло успокоение, и он снял чёрный плащ. Свои рога он повесил на стену над пылающим камином, а хвост оторвал и поместил в банку, заполнив её водой. Красное тело своё он отмыл под водопадом одной из райских трущоб. Дьявол побледнел, стала видна щетина, как у человека, и мышцы расслабились. Глаза его обернулись чистыми внемлющими. Но дьявол оставался дьяволом для всех остальных. Теперь его путали с фермером - до тех пор, пока он не начинал говорить; свой жуткий голос ему не под силу было исправить.
Жизнь на земле изменилась в лучшую сторону. Люди более не желали навечно забываться в своих снах, потому что реальность приобрела их красоту; писатели останавливались на грани самоубийства и, ослеплённые, садились за новые романы; животные приручались без труда, даже дикие, живущие в лесах; небеса воспевались художниками целостно и по-голубому; зимой снег блестел розовым светом, а летом трава шелестела очищенными ветрами; озоновый слой окреп; исчезли тропинки, ведущие к болотам, и сотни птиц меняли направление над городами, не боясь быть застреленными; прошлое аккуратно фотографировали и вставляли в рамку; настоящее наряжали платьями и бусами; будущее отпускали с цепей, давая ему взглянуть на день.
Дьявол расхаживал по истинно задуманному богом миру, пил фруктовый сок и ел фруктовую мякоть. На него никто не оборачивался. Все были заняты своими семьями, друзьями, положениями. И как-то становилось ему не по себе. Хотя злоба ушла, что-то осталось с ним внутри. Он щупал стены ада. Нет, не слышны вопли. С недавнего времени преисподняя опустела, как вена мертвеца, и дьяволу было одиноко вечерами. Он уволил чертей, затем отдал в хорошие руки демонов. Не чувствуя искушения, он перестал искушать и других. Так излечились души от потребности в лекарствах. Забыли про смертный одр. Матери возвращались из больничных палат к своим сыновьям.
"Зажили, - думал дьявол. - Я был причиной всех бед".
Возможно, это продолжалось бы вплоть до восстановления бессмертия. Однако в один день к дьяволу пришёл взволнованный бог.
- Что же ты сделал? - говорил он. - Тебе не следовало распускать свои руки.
- О чём ты? - удивлялся дьявол.
Бог показывал земной шар.
- От меня отреклись церкви. Люди никогда не вспоминают обо мне, не молятся мне. Ведь они уверены, что их ждёт помилование. Они не ведают греха.
- Я не виновен, - отвечал дьявол жутким голосом. - Я всего лишь успокоился.
- Но ты повлёк.
Бог зарыдал. Бледный дьявол обнял его.
- И потом, - всхлипывал бог, - с кем мне бороться отныне? Ради кого я искупил смерть?
- Эти люди не касаются нас, боже.
Бог отошёл и взмахнул рукой. Тысячелетия закружились над их головами, убегая вспять.
Он приблизил своё лицо над сплошным океаном. По нему плыл ковчег.
Бог поднёс палец и окунул ковчег на дно.
Улитки
По ясной земле ползли улитки, у каждой родимое пятно. Они медленно направлялись на ту сторону болота, чтобы отведать мясо свежего кошачьего трупа. Летающие мухи разогревали их утробную растительную ярость, и улитки, кряхтя слюной, ускорялись на слизи. Ветер дул им в лица, швыряя рожки глаз налево и направо, будто деревья, и рвал щёки. Под ними было белое, белое небо. С одной точки зрения - светло-серое, с другой - бледно-сиреневое, как лёд над весной. Это небо горело обидами. Птицы, летящие по нему, падали распятыми, как Христос, в таких же одеяниях. Вокруг ничего не предвещало хорошего дня, но улитки, словно не видя этого, карабкались вперёд.
Болото было всё ближе. Кошачий труп был всё ближе. Улитки ползли.
Карты
- Признавайся, мы все видели твой обман.
Анфиса смотрела на небо, когда эти слова обратили к ней.
- Что именно вы видели? - устало спросила она.
Картограф самодовольно улыбнулся. Ребята, окружавшие его, - следом. Затем он взял с глянцевого красного стола карту, присмотрелся к ней и показал Анфисе. На титульной стороне зрело фиолетовое семя. Росток, стремящийся вверх, распадался на множественные листья. "Библейский канон" было написано на карте.
- Ты походила этой картой перед Молли, - сказал картограф. - Твоя задача была проста - побить "Судную суну". Но что сделала ты? Намеренно выбрала "Канон", так как знала наши ходы.
- Я уверена, что карты краплёные! - вмешалась Молли.
Тем временем поднялся ветер, и Анфиса загляделась на деревья. Рассеяно переведя взгляд на картографа, она съязвила:
- Вы слабые черти. Уметь проигрывать - надо уметь проигрывать.
Картограф в ужасе отбросил карту. Ребята злобно оскалили зубы.
- Ты играешь не по правилам.
- Вполне по правилам, - ответила Анфиса. - Эту игру я знаю как свои пять пальцев. Вам, друзья, стоит больше играть. Слишком слабые черти. Более того, мне неинтересно играть с ними на смерть - вы никогда не умираете.
Анфиса осмотрела стол и пальцами схватила карту "Красный Будда". Она крутила её, вызывающе оглядывая присутствующих.
- Предлагаю сыграть на жизнь, - с улыбкой сказала Анфиса. - Тот, кто проиграет, отдаст победителю свою душу.
Картограф заметно повеселел:
- Принимается!
Ребята, признаться, поначалу боялись кивать. Но отступать было нельзя - иначе как оправдают они свою честность? И все согласились.
"Красный Будда" опустился на поверхность игрального поля. Анфиса дала начало.
Освободив место, картограф разложил каждому участнику буддийскую карту - так как Анфиса открыла именно эту религию, - пожелал удачи и замолчал. Вместе с ним затих ветер.
На столе лежало пять карт. Молли взяла свою и тревожно осмотрела руки игроков. Они сделали то же самое.
Её карта изображала "Девятый холодный ад". У Анфисы - "Второй огненный ад". У картографа - "Бодхисаттва".
Двое остальных игроков остались в тени.
Первый ход поступил от перепуганной Молли. Трясущимися пальцами она накрыла "Красного Будду" и прошептала:
- Я отдаю часть своего кишечника.
В тот же миг она походила картой и скрутилась, жалобно скуля в густые волосы.
Следующий ход был за картографом. Однако он тянул мучительность момента до тех пор, пока Молли не пустила слёзы. Её карта изменилась на "Седьмой холодный ад". Картограф облизнул губы.
- Отдаю глаз, - сказал он и походил. "Бодхисаттва" потерпел трансформацию.
Картограф опечалено вздохнул.
Анфиса ничего не сказала и покрыла своей картой все остальные. Держась за глазную впадину, картограф раздал новые.
- Проигравшие забирают из колоды свои карты.
Оставшиеся в тени ребята застыли от невыразимой боли. Они выбыли, отказались ходить, и поэтому тихо-тихо горели за столом, сгорбившись спинами. Дневной ветер распалял их горение, словно угли.
Когда Анфиса готовилась кидать карту, тела этих ребят были в копоти и волшебной пыли.
Зазвенел колокольчик.
- Отбираю любовь у Молли, отдаю ноготь, - походила Анфиса. Её новая карта - "Кама-Мара".
Картограф через силу выдавил из своего рта, что отдаёт часть мышц. Только карта коснулась стола - он обмяк.
Молли подняла румяное, заплаканное лицо и отдала свои волосы. Помедлив, достала из кармана фотографию возлюбленного. По правилам игры двое проигравших, оставшихся с одним победителем, могут объединить силы. Так и сделали они. Однако их карты даже совместно не достигали той силы, которую таил в себе "Кама-Мара" Анфисы.
Они застонали от поражения и от потерь, выбранных ими.