Мою жёлтую косу плетёт мама, неприглядной девочке, послушайте, что скажу я вам: я была предана стебельком цветка, как мне казалось, так довело меня отчаянье
Да простит мне бог красную кровь, капнувшую на этого мальчика, пишущего это.
*
Плакать, касаясь коленями гиацинта
Мы заключены за проделки, насмешки над богом и пантеизмом
Сокамерники спят, им снится завиток сада; светлое ночное небо; жёлтые мячики; шипы шиповника
Один я и дремлющий ветер здесь
Я посчитал прекрасное за полезное, изменив направление ручейка, чья вода облеплена цветком; я слышу в воскресный день, как дрожжи бродят самогон; я вижу по вечерам густой дым.
*
В жёлтой пшенице, известно, извиваются змеи; они оплетут ноги и платья
Косточки авокадо чернели от выделяющегося сока
Я столько ходил, что потемнело. - Наверно, до дома не доберусь, останется лечь и гадать фиолетовым зверям глубокой ночью соберущихся вокруг меня спящего
Но рано светают поля, кофейными зёрнами пахнут длани; в таком состоянии и червь мне брат
Что-то бежало мне вслед и затаилось рядом, где тень изгнана Солнцем
Абрикосовый сонм в прохладе сада
Голубая челядь птиц
Извергнутые желудками ромашки и супы, настоянные на мёде
Как одиноко рос тополь на огороде; о, природы бог, дай сил уверовать: я всё отдам за боль растущих цветов, толкающихся откуда-то из глубины чрева...
Я вижу, как мухи несутся опылять рты; я чувствую нежное переливанье вен, и в конце концов смолистая кожа стлеет
Ресницы вечера
Страницы альманаха
Я заревел; мне дал монах спиртов, смешанных с водою
Я охмелел и стал глуп перед людьми, моё слово терзали львы
Пошёл божьекоровий дождь; рассветал стрекозиный май
Когда я покроюсь ягодами и закишат пустые пазухи насекомыми, и прочее случится со мною
я сомкну вековые веки на лугу: здесь жарко и одиноко, и хотя в бесконечном мятеже я достигну дома, там никого не будет, и я поспешу признаться в отчаянии.
*
На зареве
я застиг золотые ульи
Всколыхнул бельевую нить
белых покрывал
и уснул
у материнских бёдер
Закатный комар
трепетал
Как исполосован Христос
так и я
Красные губы
целуют рубец плеча
Шевелится малина
Алый нектар затекает
в меня
Иконная ночь
Младенческая пуповина
Кто движется сквозь лягушачий вереск?
Румяная стопа
по черешнёвой траве.
*
Кактусы с лепестками, приникните к животу! голодному, тощему от переживанья
Под родным деревом ты касалась брата и улыбалась чему-то
А я переступал кожуру дыни, бившую сиянием...
Колодцы голубого эха и воды...
*
Листья в темноте фиалковых рощ травою дышат; далёкое журчанье ручья, небеса сдерживают дождь, потоп голубой с белой пеною
он ближе...
Тянутся прибрежные пески по косе
зелёной долины; и солнечных пальм. - Я залез на кокос, чтобы сорвать оливу; о запах хмельного дня, о вечер винный!
Простите, родные леса, за боль невиновной кошки; идти или не идти, думал я, когда закат обретал черноту и вечерний бред, и холод страниц и запах газет горящих далёких сёл
Одинокая яблоня, не проси, не проси!
Однажды мы были вместе уже...
II
ГОЛУБАЯ МЕЛОДИЯ ФЛЕЙТЫ В ОРЕШНИКЕ
Летний гром застал меня врасплох
Я выронил плеяду полевых цветов
*
Я бы признался в бессмертной тоске
и Он расколол дерево буйно цветущее, зарастающее пленительной ягодой, чья кровь впиталась в голубую ткань
и Он смотрел, пристально выпучив глаза, на копошащихся свиней; в грязи, чернее смольных струй
и Он послал дожди, светлее туч, стеной; чтоб раненые звери не могли спастись
и Его безвыходность отобразилась на гордости палача
Мне жаль, о цветок, под шквалом тебя; ты будешь воспетый после Него, если не с корнем пустишься прочь по красивой былине, сквозь многочисленность молний и сияний
От Него проснутся крепко спящие и не уснут до первого луча закатных струн.
*
Чёрная ночь, душный барак
Жирные вши...
Тысяча девятьсот тридцать восьмой.
*
Фламинго замерли на ветру
песок колол стопу
последнего залива волну я видел не так давно
Эти птицы смаковали девственность, смотрели гордо и высоко
Зелёные змеи барахтались
Вдали туман источников с чёрными каменьями
мерцающих лучей
Попугая визг; хохот племени, листья, листья по берегу, в жёлтой пене
Ракушек сонное воспоминание белых древ, только зацветших
Нам тихо и хорошо здесь сидеть: не тюрьма, а нектаров родильня
Капель зёрен сирени и клочок света сиреневого дождя
Соседи мои погибли в потопе. Но прекрати! друга обличье моё; твои веки полуоткрыты
мне девять годов, я ещё не поэт
Солнышку огненный праздник
На траве изнежилась овца и пела
Загляденье; я предвижу царство!
*
О, эти рассады груш желтеют по осени
набираются трудолюбивых червей и сахарной мякоти
сочного мяса внутренностей, темнеющего на воздухе
О, это здесь.
*
Видишь лиловую твердь наступаемых плит?
В расщелинах между ними сакуры листья, и ещё падают
Ты, мой детский сон и ранний миф, плывёшь по ним
по глади тёплых плит...
Надгробный монолит
с твоим привычно живым отцом
и летний розовый свет.
III
ВЕЧЕРОМ В ЧЁРНОЙ ЛОДКЕ?
Бегу по накалённому резиновому настилу; вечером босой по асфальту; ночью дышу и вижу ежа
Утренним холодом обнаружу мать; тем же днём съем пластилин и разобью лоб камнем до густой пышной крови; меня возьмут на руки, на диване на лад насекомого стану
Однакож тою ночью я беспамятствовал
шести лет отроду на бирюзовой наволочке спал
Меня Она окинула глазами, проходя во свете мимо спальни; меня она обидела по глупости
Когда гремело небо, я не жался к её свитерному плечу или полуголому телу
Верхушка тополя черна на жёлтых сумерках и качается тихо; этим вечером же касался высокого бурьяна тонкими щиколотками, не боясь клеща
но я покинул с мрачной тоскою обочину щебнёвых троп, где у ящерицы оторвался хвост
Тем же летом зелень цвела, или не цвела; Она брала меня туда, где места не было мне, и там, где уставали люди, я улыбался ярко
Черепаха шевелилась на руках, пойманная из голубой воды
На сене лежал
Апельсин выедал нёбо
Кромешная серь
Дождей неминуемый вид
потом: белое солнце и лепет
скворцов; небеса на райских углях
иссиня-зелёных рек
и жар ощутим благодарностью
и ежи возвращаются
и ты, сестра, вернулась, но так черна была, как шелковица
и так изморена была твоя девочка, в маю мячом играющая...
*
Трава зашелестела заалев
потемнела в ночи замерев.
*
Белые рукава игуменских платий сияли на райский манер
Чистое счастье корановских предупреждений и дороги, ведущие на пустые острова
Матери алая ночь, утробная теплота! бурлящий живот изголодал по мне
о, Отца семена!..
*
Тёмные сельские рвы! Глиняные от дармовой влаги, вы бережёте мою головную боль, с дождями, льющими в вас
Мёртвый месяц и его бледный свет
По вечеру земля слышала голоса наши, нашу цветную рощу; и тёплая детская рань в оконце
Чёрный виноград, испачканной пылью. Я ел за столом его с тобою
А во сельском рву лежал я такой, мрачно мамой целованный... думал: не встану, не буду вставать; помню, ты безмолвно наблюдала меня из тени.
IV
МЫ ОПЬЯНЯЕМ СЕБЯ ТЁМНЫМ ВИНОМ ВИНОГРАДНЫМ
Вены журчащий ключ
Редкая сливовая листва
Я-то на ветке сижу и плююсь косточками
Кладбище. - Роса тихим утром
А в прозрачности, которой я дышу, летают бабочки и голубые стрекозы
Закат оранжевый, тёмный
Прибои на каком-то море
и плавающие страницы распустившихся корабликов
Я выглядывал кого-то внимательно, хотя смеркалось облако...
ты мой брат
я знаю тебя хорошим человеком
Я свалился без чувств
*
Вечнозелёные холмы... Сказки мелькают в уме...
*
Жёлтый сон окончился, но жёлтый рассвет настал
и синеснежное небо веет
Полоса цвета яблока, запечённого осенью ранней и дружелюбной в молитве воды...
Облако на пороге румяного пробуждения; на грани цветенья сады
Клокочущие воробьиные гнёзда
Ливня капель по горячему лбу
раздаётся в постели тёплой и нежной
Начали видеть очи янтарь, различать в темноте халата полы
Голубой меди блеск; это оса
Рассвета розовое молоко
*
Я не буду гореть и цвести, как роза; я упоялась и млела; звёзды летели и гасли
Меня окружали руки опекунов и ругали пальцами
Я падала в цветастую лаву растений и ягод, плоды смотрели на меня
Какая-то гнилая абрикоса; мне упоительно: я здесь, дома, и опийный мак один красен на июньской траве.
V
О, СКОЛЬКО ФИАЛОК ЦВЕТУЩИХ БЫЛО ВОКРУГ
M-me пригладила волосы дочери
эти румяные щёчки от неё
эти худые ручки от неё
И дочерь пошла по кромке пруда
Утопленницу доставали два садовника; их руки, следовательно, в пыльце
Они тянули тело по голубизне
воды, по вечной весне...
*
Я выпил женщину
Глубокого каньона голубой фруктовой глиной я слепил себе живот, когда небо черно, а облака серы
Я курил в пустоту свежую лета; красных солнц горели ястребы; сверкались боги на воздушной горе
Муравьи когда носили малиновое море в брюшке
Я лгал отцу, что это пенье ангелов в ручье
Сгнивала вишнёвая косточка в набитой кишке
которой подавился весной; зелёной и холодной, как тени
утопленных груш.
*
Прошу снежного бога отпустить мою предупредительность.
И возвращаю себе каменья из гробниц, и светлую акулу в чёрной россыпи моря, и лесную проталину.
*
Мама, о светик мой
Громко скажи небеси
Я живой
Сын твой.
VI
К СЛАДОСТИ ГРУСТНОГО ДЕТСТВА
Нам было постелено поле лиловой ямой
Всяк цвет был цветком разноцветным
и опыленье гнёзд носилось по ветру
сонными неосознанными перинками
Я искал зерно - земля была пуста
Кротов кроткие взгляды
По ходу стонали шершни светлокрылые
они с улыбкою тянули мои руки, чтобы я порозовел и личико моё залилось
морским пенящимся пивом
Так привидится мне солнечная сторона
Край покрывала задирается и обнажает ногу
Дальше полей города; я не хочу туда, ведь боюсь испачкаться картиной вседозволенности.
*
Рыцари защитили божью матерь и пали возле колонн. Все они лежали без дела отныне навсегда, как куклы девушки, вступающей в сексуальные связи
Как моя ревность к первенцу меня искушала; о, побойтесь бога верить мне!
*
На закате я слышал тебя
Настиг кости черешни, погас фонарик палача
сад кутил, стрекоча
Ночью меня сносило, как рыбу пронзённую
как пулею два грача
Я лета пропевал и пропил-таки
за тюремным общим столиком; бурьян курил, или он меня
Пение пузатого дрозда мерещится.
*
Красные боги поют; в пустыне рассвет
Синие стремена и колчаны
Пустоши белый рубец
Приснится козы молоко - ваши бороды сияют и блестят
Я пью и требую казнить
себя и первого друга, погибшего на паперти; за великое страдание помолимся
У, какие губы твои старые и уж противные мне, вспоминая губёнки прошлой жены
весь рот мой неистово косится и гнобит людей вокруг. Это несчастье...
*
У родной калитки яблоня
Ревнивая кошка с кисточками
Меня там пуговицы
Валяются.
VII
КРОТОК МОНАХ
Овца разбрелась; она встретила закат и мельницу, вечерние спящие грядки; и белые листья в снегу
Лиц заставили улыбаться мне вслед
Овца, поешь с ладони овса
и воды в наших сосудах поют потоками свежими
Лавочка на краю; заросший канал; собака плывёт
Неспасённая душонка гневается
когда небо было красным, а канал чёрным
я проснулся и записал имя будущей дочери
Вельсевул
Беден столб с повешенной
И, о, бедны ребёнка сны!
Он пробудившись на постели преклоняется
и маме вторит о стране
Я, мамочка, летал на крыльях
Мне было сорок лет!
Я поумнел и стал изгоем
и умер в сорок лет!
Мама плачет; "Кошмары эти
им нет конца"
Закат, овес, овца
Агнец, польщённый богом
наблюдал клубнику
(и, вероятно, ел)
В дыму горел
костёр обряда
архиерей громко пел:
Сказка несть человек
Ягода езмь Соломон
В бреду стлался орарь
золотой.
*
О, ночь, я вспоминаю секунду с ней, я чувствую белой от страха спиной, как мы вдвоём с нею, как кузнечики напрасно поют для меня, как их стенания звучат на чёрном небе.
Мне не важна ценность цветения человеческая больше, я каменьями облеплен после католической казни.
О, тогда ещё пришла весна, пришли газетные новости; ими залиты ваши печальные уши, не слыша сумеречное пение китов неподалёку Тихого океана; но это всё неважно! Положительно плевать мне, совершенному человеку, на эти задатки.
Я желаю отречься от воспитания, от сомнения в боге, чтобы пред ночью молиться ей скромно.
Молиться тихо, как мама, как она пред кроватью с умирающим ребёнком.
Меня поползновения света по рябой куриной лапе; о, ночь, как я буду? Как мне простить Землю за столь мрачный катехизис?
Молнии бурят небо, оно сияет беззвучно, оно страшно: наверно говорю вам, лишитесь вы глаз и обоняния с нею.
О, сестра, помни те лета и мракобесов тех, пред бурею на тёплой дороге; вероятно, мы слышали собак, мы шли уверенно.
Когда пламень заискрился на небесах, я залился слезами отчаяния; я плакал на брёвнах и долго; но ты взяла меня под руку и повела домой, хотя сама пребывала в мистическом страхе.
Из твоей нежной руки мне были дарованы каменья.
Я подумал, как велико горе дохристианского люда и как горек шоколад; я задумался о случайно возникшем спирте где-то в бамбуковой бочке; и, о гордость, я подумал о детстве и заплакал; я плакал под стоны столь горячо любимой мною сестры, и ты тоже смотрела на вечную ночь и слушала, как ребёнок отца, стрекот, или, как я зову эти ужасную флейту, пение.
Я слышу приближение дождя и нужность его, как будто во мне звенела его древняя обязанность.
Итак, ночь, всего лишь отсутствие света, потеря солнца землёю, но её дыхание: кто вас говорил, что дыхание тоже софистически объяснимо? Ведь здесь с темноволосой сестрой я несчастен и я помню, как сдерживал пост, как будто сестра была взволнована и сорвала с меня образок и зацеловала его в исступлении, горячо, о, помада алая губ её останется на распятии; ибо я надену его обратно после бури.
После бури станет лучше, только сырая могила станет ближе всякому, и даже светский, всякий, кому нет дела до натурализма, кому нет дела до убийцы и вины его, так вот: всякий такой заподозрит, глядя пред ночью, тягость, и если не был он отягощён прежде, то будет и застрадает; неумолимо посылая работы Виктору Гюго.
Погодите! Как я должен реагировать на сестринский ангст, о, как я должен упредить бледность страшащуюся её? Я поник лицом, я опьянел в надежде навсегда!
VIII
ДРЕВНЯЯ ПЕСНЯ СВЕРЧКА УМИРАЕТ В ПОЛЯХ
Когда я узнал о страдании нечто, о, когда с совершенной ненавистью я приблизился к чужому селу, чтобы развести очаги огня, я ненавидел природу и листья её; упрекните мою безответственность!
Он стал посреди длинной дороги, по обе стороны лежала тьма и лил дождь, как слепо он лил, ничего не было видно; в чернющей траве это было; там, кто-то, видно из бесов, пытался не показаться мне настойчивым, чтобы я не дай бог не заметил его и не вскрикнул; но я бы вскрикнул и без того, если бы оказался на этой дороге.
Вспомните рыжие ведьминские волосы; как они не к месту здесь! Однако они горели и пахли сожжёными, и будто ведьме взаправду снились вещие сны о её сожжении; как это было взаправду!
Грохотали гром и ненависть моя.
Дорога, однако, из детства, и здесь ему тоже виделись сновидения; можно сказать, все они были приятны и легки.
О, как легко страдание стало тотчас, с бурею! Как затрусило ковчеги на волнах! Как ревели в смертельной обиде на столь кроткую смерть пожилые и молодые девушки, ещё вчера ласкавшие ребёнка; как бедны они во свете фонаря; я вижу в них зрелую готовность к смерти, хотя вижу и то, как сильны терзания их душ.
Я бы не пережил! Я сделал бы вот что: длинная дорога полна светящихся струй, и ему достаточно страшно, и гиацинтовых сумерек облик вползает на шею, душит мрачная лилия запястья мои; к природе привычное влечение, даже вожделение к её нескольким деталям.
Мне ясно сейчас на душе, хотя всё непрогляднее туман, однако отчего так страшишься ты? Моего читателя подлая ночная бабочка, ты, походя на черта, шевелишься в этой самой траве; серы твои таракановские усики, до чего ты мерзок!
С сестрою я повстречался здесь; дорога была залита пеной и блеском воды, потому я вкрадчиво щурил свои большие глаза; однако во мне горело сочувствие к её прошлому.
Я спросил её позволения прикоснуться к ней. Она закричала! Она и была бесом, о, святые с неба, - поглядите! я возвёл вас в свидетелей на суде - до чего я был маловолен...