Аннотация: Глава вторая, в которой читатель знакомится с автором "Цветов зла", не самым приятным, надо сказать, человеком...
Париж. Сумерки. Площадь Пигаль. Район красных фонарей. Восемнадцатилетний франт, одетый как секретарь британского посольства углубился в лабиринт улочек. Там и сейчас идешь между дверей с фотографиями полуодетых девушек в откровенных позах, и негры-швейцары в красных пиджаках призывно улыбаются любому прилично одетому иностранцу.
Сто пятьдесят лет назад все было также, только вместо фотографий в витринах борделей висели откровенные рисунки, и их модели приставали к праздношатающимся господам.
Наш юноша худ, строен, у него крупный нос чуть с горбинкой, тонкие плотно сжатые губы и тяжеловатый взгляд исподлобья. Его зовут Шарль. Недавно он сдал экзамены на степень бакалавра и заявил, что хочет стать писателем.
Мать и отчим приложили столько усилий, чтобы выбить из его головы эту дурацкую идею, словно следовали знаменитому совету Чехова (который еще не был дан): "Новорожденных же надо воспитывать так: обмыть, накормить и выпороть, приговаривая: "Не пиши, не пиши, не пиши!""
Шарль уже не новорожденный - время было безвозвратно упущено.
Ему настоятельно советовали выбрать между армией и дипломатией. И он почти сдался и поступил на юридический факультет Парижского университета.
Шарль элегантен и безукоризненно аккуратен. На нем пиджак, длинный жилет, сшитый у модного портного, рубашка с белыми манжетами. Он предпочитает розовые перчатки и красит волосы в зеленый цвет. У него свой стиль дендизма, но он денди до мозга костей, по стилю и убеждениям.
И вот перед денди открываются двери одного из заведений. На диване ждут полуодетые коммерсантки Эрота. Он обводит их взглядом. У него особый вкус. Шарль украшает себя и любит уродство, находя в совокуплении с уродливой женщиной особенное удовольствие: не только от секса, но и от подтверждения собственной оригинальности, а значит, исключительности. Он - ниспровергатель эстетических канонов.
Его взгляд останавливается на пышногрудой девице с косыми глазами и черными косами. Ее прозвище "Косенькая". Она почти соответствует уродливому идеалу Шарля: косоглазие и болезненный цвет лица.
Трость денди слегка поднимается, указывая на черноглазую девицу.
- Вот эта! - равнодушно бросает он "мадам".
- Сара, иди! - приказывает хозяйка заведения.
Они поднимаются наверх, в комнату. Сара садится на кровать и начинает раздеваться, волосы волнами падают на плечи, как спелые виноградные гроздья свисает грудь. Она еще и иудейка! Для убежденного аристократа Бодлера - презренная вдвойне. А значит, вдвойне желанная.
В этом есть что-то садомазохистское: быть денди и аристократом и совокупляться с худшими из проституток. Только так Шарль может быть уверен в собственном превосходстве.
Он садится рядом, берет ее грудь, припадает к ней и кусает соски.
Саре все равно. Опостылевшая работа! Еще один обезумевший от желания юнец, еще одна ночь в борделе, еще немного денег...
Но ему неважно ни то, что она чувствует, ни то, что думает. "Женщина - только прекрасное животное", - писал один из его кумиров католический философ-традиционалист Жозеф де Местр. Шарля удивляет, как это женщинам дозволяется входить в церковь. О чем они могут говорить с Богом? Женщина вульгарна и примитивна, у женщины нет души. Только публичная девка полностью соответствует этим представлениям, и в борделях он получает еще одно тонкое удовольствие - полную убежденность в своей правоте.
Сара старается играть любовь, как того требует профессия, быть ласковой и страстной. Но клиент морщится. Его мечта - фригидная женщина, холодная как труп, которая позволяет овладеть собой только из равнодушия. Он останавливает ее ласки, разводит в стороны руки и прижимает к кровати. Он яростно входит в нее. Совокупление сродни пытке или медицинской операции. Он делает операцию, в которой участвует только тело и остается отстраненной душа, он пытает ее на грязных простынях борделя. Он не любовник - он хирург или палач. И совокупление - не наслаждение, а акт господства.
Сара сдается и не пытается имитировать оргазм, просто ждет, когда он закончит. Ей уже двадцать, и она опытна, она научена чувствовать желания клиента, какими бы странными они ни были.
Я эту ночь провел с еврейкою ужасной;
Как возле трупа труп, мы распростерлись с ней...
Да! Ему это и нужно! Бесстрастие, равнодушие, женщина без желаний. Ему кажется, что фригидность ее возвышает. Он рассуждает как африканцы, практикующие женское обрезание и удаляющие девочке клитор и половые губы - чтобы половое влечение не унижало ее. Его бы полностью устроила такая черная африканка.
На пике экстаза в чрево публичной девки бьет горячая струя спермы. Впрочем, какой экстаз! Лицо человека во время оргазма отвратительно (тем более лицо женщины), - распад, а не экстаз, падение, а не воспарение. Да и любовь - только преступление, для которого необходим сообщник.
Он ложится рядом, кажется, он почти влюблен. Это тоже оригинально - сделать проститутку дамой сердца. В этом есть особая святость, особое величие. И величие, и святость - для самого себя, зачем ему другие оценщики?
Дамой сердца я выбрал не светскую львицу,
А влюбился в одну потаскушку-девицу.
От насмешливых взглядов и шуток вдали
Ее прелести лишь для меня расцвели...
После этого визита Шарлю понадобился врач. В возрасте восемнадцати лет будущий поэт заразился гонореей.
Бодлер был не в обиде на Косенькую за то, что она его заразила. Он продолжал посещать Сару и вспоминал ее в стихах, пока его мыслями не овладела другая - "черная Венера", мулатка по имени Жанна Дюваль.
Но встреча с ней еще впереди. Родители не вынесли и двух лет пребывания Шарля в студентах. Они возмутились его разгульной жизнью, непомерным мотовством и полным небрежением к занятиям юриспруденцией. Лекарство нашли оригинальное и такое, которое восхитило бы девять из десяти начинающих литераторов - отправили в путешествие в Индию, надеясь уберечь от "скользкой мостовой Парижа". С его выбором уже смирились. Ладно, пусть будет поэтом, но "черпает вдохновение из источников более возвышенных, чем дно Парижа".
Но не таким было вдохновение Бодлера, чтобы питаться возвышенными источниками. До Индии он не доехал, вернувшись с полдороги, и привез из путешествия только сонет-посвящение жене плантатора Отара Брагара и стихотворение "Альбатрос", которое потом войдет в сборник "Цветы зла".
Во время плаванья, когда толпе матросов
Случается поймать над бездною морей
Огромных белых птиц, могучих альбатросов,
Беспечных спутников отважных кораблей, -
На доски их кладут: и вот, изнемогая,
Труслив и неуклюж, как два больших весла,
Влачит недавний царь заоблачного края
По грязной палубе два трепетных крыла .
Превосходно, но мало. Экзотика не трогала Шарля, новые впечатления раздражали, поездка казалась бесцельной и малоинтересной. Для вдохновения были нужны "скользкие мостовые Парижа", парижская атмосфера и парижское дно.
По приезде Шарль вступил в права наследства, и почувствовал себя богатым человекам: оно составляло немногим меньше ста тысяч франков, которые он начал с упоением мотать на девок, портного, безделушки и еще бог знает на что, но с невероятной скоростью. Примерно через полтора года родственники с ужасом обнаружили, что от денег осталась едва половина.
Было решено учредить опекунский совет, чтобы уберечь Шарля от чудовищной расточительности. В суд подала его мать Каролина, что было расценено Шарлем как очередное "предательство", первым было ее замужество после смерти отца. Суд принял решение единогласно. С двадцати трех лет и до конца жизни Бодлер не имел права распоряжаться собственным наследством, и постоянно клянчил деньги у матери и главы опекунского совета нотариуса Анселя.
И тогда он встретил свою "африканку".
Жанна Дюваль - статистка одного из парижских театров, она же - Жанна Лёмер. Рослая мулатка с "эбеновой" кожей, пухлыми губами, тяжелыми бедрами и смутными представлениями о морали. Экзотическая подруга, которая позволит выделиться из толпы и не мучиться угрызениями совести оттого, что он "оскверняет" ее в постели. Она женщина-демон. Что ее может осквернить?
Соблазнительна, волосы пахнут гаитянскими ночами, двигается, как дикая кошка, кожа - темный шелк. И она умеет играть равнодушие - сидит на постели и презрительно смотрит на него. То, что тебе от меня нужно, - нужно только тебе.
Денди, он ненавидит естественность, фетишист он заставляет Жанну одеваться перед сексом. Он обнимает ее за затянутые тканью плечи и пробирается через лабиринт юбок к тому цветку, который ему угодно считать темным и грешным, цветком зла. Юбки обволакивают его, принимая в свои сети, а горячая и влажная цель почти не видна, а значит, можно вообразить что угодно, например, как он насилует коченеющее тело убитой им негритянки. Как холодеет и сжимается лоно, обнимающее член.
Странно он описывает любовь к этой южной женщине:
И в атаку бросаюсь я, жаден и груб,
Как ватага червей на бесчувственный труп.
О жестокая тварь! Красотою твоей
Я пленяюсь тем больше, чем ты холодней!
Еще один труп в его постели, еще одна холодная женщина.
Количество упоминаний могил, могильных червей, похоронных дрог, склепов, гниющей плоти, трупов и гробов в "Цветах зла" поражает воображение. Выбирая между эросом и танатосом, Бодлер отдавал несомненное предпочтение танатосу.
Жанна не была его единственной женщиной, он по-прежнему посещал веселые кварталы. И бог смерти снова победил - Шарль подхватил сифилис. Говорят, нарочно. Эта профессиональная болезнь декадентствующей богемы, которой умудрился заразиться даже не слишком любивший бордели молодой Оскар Уайлд, наиболее заразна на первой стадии, когда симптомы хорошо видны - это красные язвочки на губах, гениталиях и на груди. Знал ли об этом наш юный денди?
"Счастлив, как школьник, впервые подцепивший сифилис", - потом напишет он в дневнике.
Шарль создавал свою жизнь, как художественное произведение, столь же трагичное, как и его стихи. Болезнь придала его облику очарование увядания, туманную прелесть ранней осени, бледность и утонченность, отпечаток смерти. Он не представлял красоты, не "пронизанной горем", наконец-то став красивым в собственных глазах.
Долги Шарля неумолимо росли, сожительство с вульгарной и агрессивной уличной девкой Жанной, с которой не было и не могло быть никакой духовной близости, трудно было назвать счастьем, а литературная слава существовала где-то сама по себе, лаская более трудолюбивых и целеустремленных юнцов вроде Теодора де Банвиля.
В июне 1845 года Шарль решил покончить с собой. Его намерения вряд ли были вполне серьезными, скорее корыстными - разжалобить родственников и слишком прижимистого нотариуса Анселя.
Но демонстративное самоубийство - весьма рискованно. По статистике пятая часть завершенных суицидов - это демонстративные мероприятия, закончившиеся летальным исходом по неосторожности самоубийцы: дозу не рассчитал, стул опрокинулся, на подоконнике поскользнулся, рука сорвалась, откачать не успели. Впрочем, Шарль избрал способ, который трудно осуществить даже при наличии очень серьезных намерений и анатомических знаний.
30 июня. Бодлер пишет письмо мэтру Анселю: "Когда мадемуазель Жанна Лёмер передаст Вам это письмо, я буду уже мёртв. Она этого не знает... Я убиваю себя, потому что не могу больше жить, потому что устал и засыпать и пробуждаться, устал безмерно. Я ухожу из жизни, потому что никому не нужен и опасен для самого себя. Я ухожу, потому что считаю себя бессмертным и потому, что надеюсь... Я завещаю госпоже Лёмер все, что имею, в том числе мебель и мой портрет, ибо она - единственный человек с которым душа моя отдыхала... Только в ней я нашел покой... Жанна Лёмер - единственная женщина, которую я любил, и у нее нет ничего".
Шарль запечатывает письмо и отдает Жанне. Они в кабаре на улице Ришелье. Зал полон народа, играет музыка, на сцене танцуют канкан, сверкают из-под пышных юбок изящные ножки, пахнет вином и табаком.
Шарль выхватывает нож и наносит себе удар в грудь.
Способ, конечно, романтичный - заколоться кинжалом, как древнеримский герой. И весьма любимый писателями, видимо, из-за красоты и трудности осуществления. Много позже подобную рану нанесет себе юный Максим Горький, правда, воспользовавшись огнестрельным оружием, что несколько опаснее.
С ножом сложнее. Для того чтобы попасть в сердце надо, как минимум, знать, где оно находится, уметь обращаться с холодным оружием, иметь тренированные руки воина и выдержку римского солдата. Иначе инстинкт самосохранения удержит руку и не даст нанести удар нужной силы, даже если это будет настоящий кинжал, а не перочинный нож, как у Бодлера. Заколоться кинжалом для мирного поэта не легче, чем европейцу сделать себе сэппуку.
Шарль потерял сознание.
Жанна Дюваль попросила перенести раненого к себе. Рана оказалась просто смешной, подоспевший врач рекомендовал больному полный покой и объявил, что его жизни ничего не угрожает.
Жанна окинула любовника презрительным взглядом и ушла, заперев дверь. Шарль, было, оделся, чтобы пойти навестить мать, но обнаружил, что заперт, и принялся писать ей письмо. Мать тут же прибежала к нему, забыв об отвратительной мулатке.
"Самоубийство" все же дало некоторый результат - мать уговорила отчима приютить Шарля в их апартаментах на Вандомской площади. Но поэт долго не выдержал, и вскоре уже жил в гостиницах или снимал меблированные комнаты, изменяя с танцовщицами из труппы "Мабиль" своей "единственной любимой женщине" Жанне.
И посещал вечеринки у художника Буассара и его любовницы Марикс.
Развлечения в этом салоне были весьма экстравагантны: оргии и гашиш. Зато здесь собирался весь цвет парижской богемы: от Теофиля Готье до Бальзака. Последний, правда, так и не решился попробовать "зеленое варенье", взял чайной ложечкой шарик, величиной с орех, изучил, понюхал и вернул обратно.
Знакомство Шарля с гашишем произошло еще на заре отношений с Жанной Дюваль, и он знал, что почти сутки после употребления зелья, человек не способен ни к какой полезной деятельности, а потому держался - он сотрудничал в газете "Корсэр-Сатан", и ему было нужно ясное сознание. Настоящее увлечение наркотиками еще впереди.
1852 год. Они вместе десять лет. И Жанна все больше раздражает. Красота ушла, исчезла грация и мягкость движений. Она похудела, стала костлявой, на лице появились морщины.
Когда-то Бодлер написал похвалу женской глупости: "Глупость часто служит оправой для красоты, эта она придает глазам сумеречную прозрачность омутов и маслянистое спокойствие тропических морей. Глупость - это вечный страж красоты, она предохраняет от морщин, это божественная косметика, оберегающая наших кумиров от шрамов, которыми способность размышлять награждает нас, скверных мудрецов!"
Глупость оказалась плохим косметическим средством и худшим стражем красоты. Красота ушла, а страж остался, разжирел от безделья и затмил собой все. Шарль обнаружил, что живет с женщиной, с которой невозможно говорить ни о политике, ни об искусстве, которая не понимает его усилий и ни в чем его не поддерживает. Которая ни в малейшей степени не интересуется его занятиями и с радостью бы бросила в огонь все его рукописи, если бы это принесло больше денег, чем публикации. Которая пьет, кричит на него и считает чем-то вроде вещи. Которая изменяет ему с кем попало.
Они ссорятся даже по мелочам. Как-то Жанна вышвырнула на улицу его любимую кошку и притащила взамен собаку, которых он терпеть не может. Ссоры переходят в драки. "Я очень рад, что в доме нет никакого оружия, - признается он матери, - я думаю о тех моментах, когда мне трудно совладать с собой, а также о той ужасной ночи, когда я разбил ей голову консолью".
Наконец, он произносит приговор: "Она мешает совершенствованию моего духа". И решается расстаться с ней и выставляет за дверь. Но считает себя обязанным ее обеспечивать. Навещает и каждый раз приносит деньги. "Я дважды проел ее драгоценности и ее мебель, - вспоминал он, - заставлял ее залезать из-за меня в долги и подписывать векселя..."
Инфернальный поэт Бодлер будет обеспечивать ее до самой смерти, сам едва не умирая от голода, и на собственные деньги похоронит ее мать.
После расставания с Жанной в жизни Шарля начинается очередная любовная история. Его новая возлюбленная далеко не глупа, очаровательна и известна в литературных кругах. Это дама полусвета Аглая Сабатье, известная также как Аполлония и Президентша. Она любовница промышленника Альфреда Моссельмана. В доме 4 на улице Фрошо, оплаченном предпринимателем, у нее собирается известнейшие поэты, писатели и художники Парижа.
Видимо, впервые Шарль увидел ее изваянной в мраморе на Салоне 1847 года. Скульптура Клезенже была сделана по заказу Моссельмана, жаждавшего похвастаться очаровательной возлюбленной. Для этого сняли слепок с ее тела, соблюдая мельчайшие детали.
Обнаженная молодая женщина лежит на ковре из роз, голова запрокинута назад, глаза закрыты. На запястье - маленькая змейка, словно браслет. От ее укуса девушка потеряла сознание. Скульптура называется "Женщина, укушенная змеей". Но сладостный изгиб тела, соблазнительного и зовущего, положение рук и выражение лица более напоминают о любовной истоме, чем о предсмертных муках. Змейка - только для отвода глаз, для обмана придирчивой цензуры.
Бодлеру понравилось, что ее укусила змея, что она умирает.
Реальная госпожа Сабатье оказалась слишком живой. Она весела и остроумна. У нее правильные черты лица, пухлые губы, вечно озаренные улыбкой, шатеновые волосы, спадающие на плечи мягкими волнами. Она вся лучится счастьем и распространяет вокруг этот свет.
В декабре 1852-го года Бодлер посвятил ей стихотворение "Слишком веселой", полное эротических намеков, настолько откровенных для этого ханжеского времени, что его запретил суд.
Преподнести не решился, отправил без подписи и приложил записку с объяснением в любви: "Тот, кто написал эти стихи в привычных своих мечтах о ней, любил ее с необыкновенной силой, никогда не признаваясь ей в этом..."
Он посылает ей стихотворение за стихотворением, письмо за письмом, признание за признанием, он продолжает посещать ее салон, любуется ей, желает ее, он восхищен и раздражен одновременно. Ее веселость кажется ему достойной наказания, слишком чистой, слишком живой. У нее нет той басовой струны, что дает возможность наслаждаться горем и любить уродство, и это и очаровывает, и бесит.
Письма он по-прежнему не подписывает, но она уже обо всем догадалась и хранит молчание только из чувства такта.
Спустя пять лет эту историю ждет неожиданная и странная развязка, а пока Шарль не удовлетворяется платонической любовью к госпоже Сабатье. В его жизни есть еще одна женщина - довольно успешная актриса Мари Добрен.
Зеленоглазая блондинка, чуть более пышная, чем полагалось по моде того времени, она умела очаровывать публику и играла во многих пьесах одновременно. В том числе в пьесе Филоксена Буайе и Теодора де Банвиля, и была любовницей последнего. Весной 1854 года она играла на сцене театра "Гете", а Бодлер частенько появлялся в ее гримерной. Это была очередная любовь-обожание.
Шарль пригласил ее в ресторан, умолив мать оплатить обед, а потом выпрашивал у матери деньги на подарки для возлюбленной. Каролина не скупилась, довольная тем, что сын наконец порвал с Жанной.
Он был готов для возлюбленной на все. Мари хотела получить роль в новой пьесе Жорж Санд, которую собирались ставить в театре "Одеон", и Бодлер решился просить писательницу о покровительстве, хотя яростно ненавидел ее. "Тот факт, что несколько мужчин втюрились в это отхожее место, доказывает лишь глубину падения мужчин нашего века", - писал он о Жорж Санд в своей книге "Обнаженное сердце". Однако его прошение выдержано в совершенно другом тоне: "Нужно ли говорить о моем восхищении Вами и о чувстве глубокой признательности, которое я заранее испытываю".
Жорж Санд по доброте душевной и от неосведомленности об его истинных чувствах приложила все усилия, чтобы роль досталась Мари Добрен. Но успеха не имела, постановщик счел актрису слишком полной для этой роли, и ее кандидатура была отклонена.
Бодлер решил, что во всем виновата отвратительная "резонерша" Жорж Санд, которая специально подстроила, чтобы роль не досталась Мари, и в ярости написал на ее письме: "Госпожа Санд обманула меня и не сдержала обещания" и подчеркнул сделанную ею грамматическую ошибку.
На этом кончилась его недолгая связь с Мари Добрен, так и оставшееся платонической. Мари разочаровалась в своем поклоннике и вернулась к Теодору де Банвилю, а Бодлер - к Жанне Дюваль.
И все началось сначала: пьянство, скандалы, ссоры. Их новая связь не продлилась и года. Жанна ушла от него, оставив Шарля в состоянии близком к отчаянию. "Десять суток я не спал, меня тошнило, я был вынужден прятаться, потому что я все время плакал", - писал он матери.
1857 год - пиковый в жизни Бодлера. В апреле скончался ненавистный отчим генерал Опик, а в июне опубликованы знаменитые "Цветы зла". Но не все так радужно. В официальных изданиях появляются рецензии на книгу, больше похожие на доносы. В высшем обществе ходят слухи, что тираж будет арестован. 7 июля Главное управление общественный безопасности (департамент Министерства внутренних дел) составляет заключение о том, что "Цветы зла" "бросают вызов законам, защищающим религию и нравственность". Книга объявлена порнографической и богохульной.
Когда читаешь запрещенные по суду стихи Бодлера, испытываешь некоторое недоумение: а за что, собственно, их запретили? По нашим временам, они не тянут даже на мягкую эротику. А большинство - целомудренное викторианство. Сегодня, чтобы шокировать читателя надо, как минимум, залить фекалиями партер Большого театра или зажарить и съесть шестнадцатилетнюю девушку. Представьте себе, что будет лет через 150. Читатели только плечами пожмут над произведениями Сорокина: а почему их, собственно, пытались сжигать?
И с чего это привлекали к суду автора эротико-наркоманских романов Баяна Ширянова?
Вторая империя не отличалась снисходительностью к писателям. Примерно за полтора года до суда над Бодлером в феврале 1856 года Ксавье де Монтепена приговорили к трем месяцам тюрьмы и штрафу в 500 франков за "Гипсовых девушек". А несколько месяцев назад в феврале 1857 года состоялся суд над Гюставом Флобером за "безнравственный" роман "Госпожа Бовари". Но благодаря заступничеству принцессы Матильды автор был оправдан.
Бодлер узнал о постановлении управления общественной безопасности, но был обеспокоен не столько процессом, сколько судьбой "Цветов".
"Скорее спрячьте - причем спрячьте, как следует - весь тираж, - писал он издателю. - Вот к чему приводит нежелание всерьез заниматься распространением книги. Если бы вы сделали все, что нужно, мы, по крайней мере, могли бы утешаться тем, что распродали весь тираж за три недели, а процесс - который, кстати, не так уж опасен - принес бы нам только славу".
За два дня до суда Шарлю пришло в голову, что ему бы тоже, как Флоберу, не помешала покровительница - очаровательная женщина с неплохими связями. Знакомых принцесс у него не было, зато он вспомнил о госпоже Сабатье, которой посвятил столько стихов, вошедших в "Цветы зла", тем более что лучшее из этих стихотворений "Слишком веселой" собираются объявить безнравственным и запретить.
18 августа он шлет ей экземпляр "Цветов" на голландской бумаге в светло-зеленом переплете с сафьяновым корешком и прилагает к нему письмо, где, наконец, раскрывает инкогнито, в очередной раз объясняется в любви и молит о помощи:
"В четверг я видел моих судей. Не скажу, что они хороши собой; нет, они на редкость безобразны, и душа, должно быть, подстать телу.
Флобера защищала императрица. Мне недостает женщины. И вот несколько дней назад мною овладела странная мысль: а вдруг Вы, с Вашими связями и знакомствами, смогли бы - пусть не напрямую, а через посредников - образумить этих тупых скотов...
Помните, что кто-то живет мыслями о Вас, что в мыслях этих нет ничего пошлого, и что этот кто-то немного сердит на Вас за Ваше насмешливое веселье...
Прощайте, сударыня, благоговейно целую Ваши руки.
P.S. Все стихи с 84 по 105 страницу - Ваши".
Не поздно ли? Неужели не очевидно, что за два дня ничего не сможет изменить и женщина более влиятельная, чем дама полусвета госпожа Сабатье?
Скорее всего, дело не в возможном покровительстве бывшей музы - Бодлер ждал, когда будет закончен красивый подарочный экземпляр книги, который можно будет красиво подарить и красиво надписать: "Той, что всех добрей и драгоценней".
Не мольба о спасении, не объяснение в любви, а всего лишь очередной поворот сюжета его жизни, очередное проявление эстетства и дендизма.
Но госпожа Сабатье была польщена и объяснением, и тем, что ей предлагали роль принцессы-заступницы, и все приняла за чистую монету. И начала действовать.
Смогла добиться аудиенции у советника Кассационного суда Луи-Мари де Белейма, но он не захотел рисковать репутацией.
Суд состоялся 20 августа 1857 года в зале, где обычно судили мелких воришек, пьяниц, хулиганов, сутенеров и проституток. Речь прокурора была сдержанной, полной цитат из "Цветов зла" и скорее напоминала речь защитника: "Будьте снисходительны к Бодлеру... Но осудите, по крайней мере, некоторые стихи из книги, поскольку необходимо сделать предупреждение". Выступление адвоката успеха не имело. Бодлер был признан виновным и приговорен к штрафу в триста франков, который потом, видимо, по ходатайству императрицы и воле нового генерального прокурора (отца адвоката Бодлера), был снижен до почти символических 50-ти. Худшим было постановление суда, запретившее шесть стихотворений сборника: "Украшения", "Лету", "Слишком веселой", "Проклятых женщин", "Лесбос" и "Метаморфозы Вампира". Зато весьма сомнительные с точки зрения христианства "Отречение святого Петра", "Авеля и Каина", "Вино убийцы" и "Литании Сатане" - суд пощадил. Молиться Сатане уже было можно, а писать о сексе - еще нет.
Запрет был снят только 31 мая 1949-го года, почти через сто лет.
Бодлер гордился тем, что книга все равно продается, "тайно и за двойную цену". Он хотел этого суда и этого осуждения, по крайней мере, подсознательно. Верил в то, что скандал может стать началом успеха, создавал себе репутацию, и наслаждался ролью жертвы.
Вполне классический мазохизм. Точнее садомазохизм. Стремление к страданиям и несчастьям, любовь к безобразному и стремление наказывать слишком счастливых, слишком жизнелюбивых и слишком веселых.
"Когда придет блудница-ночь
И сладострастно вздрогнут гробы,
Я к прелестям твоей особы
Подкрасться в сумраке не прочь;
Так я врасплох тебя застану,
Жестокий преподав урок,
И нанесу я прямо в бок
Тебе зияющую рану;
Как боль блаженная остра!
Твоими новыми устами
Завороженный как мечтами,
В них яд извергну мой, сестра!" -
писал Шарль в запрещенном стихотворении "Слишком веселой". Эротика? Несомненно! Четко по Фрейду. Удар холодным оружием означает половой акт. Но причем здесь "жестокий урок" и яд?
Госпожа Сабатье чувствовала себя не оправдавшей надежд и не исполнившей миссию заступницы. И сочла себя обязанной вознаградить верного поклонника и утешить осужденного.
Несчастная жертва судейского произвола оказалась в ее постели то ли в день суда 20-го августа, то ли неделей позже, причем совершенно того не желая.
Аглая сама предложила ему себя. Шарль был смущен, но отказать не мог.
И вот, они наедине. Госпожа Сабатье позаботилась о соблюдении секретности - никто не знает, где они. На окнах тяжелые шторы, постель с дорогим покрывалом, запах духов.
Она целует его, берет за руку и ведет к кровати. Начинает раздеваться. Платье, сшитое по эскизу знакомого художника, ползет с плеч, и рассыпаются по плечам шатеновые волосы с золотым отливом, и пламя свечей играет на их крупных волнах. Чуть раскрываются губы и зовут его:
- Шарль!
Тот самый очаровательный голос, что пленял парижских богачей и людей искусства.
Что же он? Восхищен тем, что, наконец, будет обладать своей богиней?
Ничуть не бывало. В его сердце только страх и отвращение. Богиня желает его, как обычная человеческая самка, как животное, как сука? Как можно было принять ее за богиню. Шарль до смерти боится, что у него не получится.
Она обнажена. Ей уже тридцать пять, и тело утратило былое совершенство мраморной статуи. Богиня растолстела: слишком объемистые бедра, слишком тяжелый бюст. Но в этом ли дело? Бодлеру нравились пышные женщины, Мари Добрен тоже не была худышкой. Скорее, его пугает страсть.
Но дело надо доводить до конца. Он раздевается и ложится рядом. Обнимает ее, целует грудь, припадает к соскам. Он нетороплив, ему и самому нужно возбудиться. А она уже закрыла глаза, прикусила нижнюю губу и стонет, как довольная кошка.
Мужчина, который не слишком хочет секса, может удовлетворить женщину гораздо лучше того, кто слишком страстен. Он не так стремителен и дает ей время, чтобы медленно, по-женски, маленькими шажками приблизиться к точке наивысшего наслаждения.
- Шарль, - стонет она. - Войди в меня, Шарль. Я больше не могу терпеть!
Он только подчиняется, как раб, как мальчик. А она уже выгибается и вздрагивает под ним.
Может быть, ему стоило тоже закрыть глаза? Как же отвратительно лицо женщины во время оргазма!
Аглая в восторге, она без памяти влюбилась в своего поэта: "Могу сказать без опасения услышать от тебя упрек в преувеличении, что я самая счастливая женщина на свете, что никогда еще я не ощущала с такой остротой как сейчас, что люблю тебя, что никогда еще ты не представлялся мне таким красивым и таким желанным, таким обожаемым моим другом".
Бодлер испугался пуще прежнего. Уж не собирается ли эта сумасшедшая похотливая особа бросить ради него своего промышленника? На что они будут жить!
А госпожа Сабатье пишет ему новое письмо: "Мне кажется, что я твоя с первого же дня, как тебя увидела. Делай что хочешь, но я твоя и душой, и сердцем, и телом".
Нищета? Необходимость уединения для работы писателя? Уж не надуманно ли это?
Он просто боится любви. Его не должны любить, быть любимым не входит в его сценарий. Он сочиняет трагедию для театра под названием жизнь с собою в главной роли. Он не сочиняет водевилей.
"Я уничтожил тот поток ребячеств, который собирался обрушить на Вашу голову, - отвечает он. - Я счел его недостойным Вас, дорогой и любимой. Я еще раз перечел Ваши два письма и отвечаю на них заново. Для этого мне нужно, пожалуй, набраться храбрости, потому что нервы у меня расшатались вконец, хоть плачь: посреди ночи я проснулся во власти необъяснимого беспокойства, а началось это еще вчера вечером, у Вас... Есть люди, готовые упрятать в тюрьму всякого, кто не платит им по векселям; а вот тех, кто нарушает клятвы в дружбе и любви, никто не наказывает.
Поэтому я тебе и сказал вчера: "Вы меня забудете; Вы меня предадите; тот, кто сегодня Вас забавляет, завтра Вам наскучит". А теперь я добавляю: "Мучиться будет только тот, кто как дурак всерьез принимает дела сердечные". Как видите, драгоценная моя красавица, у меня в отношении женщин мерзкие предрассудки. Одним словом, я вам не верю. Душа у вас прекрасная, но, что ни говори, женская".
Он ссылается на связь Аглаи с Моссельманом ("мы оба боимся огорчить порядочного человека, которому выпало счастье быть всегда влюбленным") и на свои отношения с Жанной, с которой уже почти не встречается ("есть узы, которые трудно разорвать"). И, наконец, доходит до самой сути: "Еще несколько дней назад ты была богиней, а это так удобно, так прекрасно, так нерушимо. А теперь ты женщина".
Удобно! Видимо, это ключевое слово. Аглая Сабатье была удобным трамплином для его вдохновения. В остальном отношения с ней могли только привести к лишним проблемам.
Бывшая богиня все поняла: "Послушайте, милый, хотите, я скажу Вам правду, правду жестокую и для меня мучительную? Мне кажется, Вы меня не любите. Отсюда все эти страхи, это нежелание длить связь, которая в этом случае стала бы для Вас обузой, а для меня - нескончаемой пыткой... Вы не верите! Значит, Вы не любите".
До середины сентября Бодлер шлет ей многочисленные записки вполне невинного содержания: извиняется, что не сможет встретиться, приглашает в театр, дарит безделушки. И неизменно подписывается: "Ваш преданный друг и слуга".
Аглае быстро надоедает эта игра: "Что за комедию, а вернее, драму мы разыгрываем? Мой рассудок отказывается понимать... Для такой неотесанной особы, как я, это чересчур тонко. Объясните мне, друг мой, я просто хочу понять. Что за могильный холод подул на наше прекрасное чувство?"
Она начинает ревновать к Жанне Дюваль: "Что мне думать, когда я вижу, как ты избегаешь моих объятий? Лишь одно: ты думаешь о другой, чье черное тело и черная душа встают между нами... Меня сжигает ревность, а в такие моменты трудно быть рассудительной. Ах, милый друг, я хочу, чтобы Вы не знали таких мучений. Какую дикую ночь я провела и как я проклинала эту жестокую любовь!.. Как чувствует себя то, что осталось от Вашего сердца? Мое успокоилось. Я его всячески урезониваю, чтобы не слишком надоедать Вам со своими слабостями. Вот увидите! Я сумею умерить жар моего сердца - до температуры, о какой Вы мечтали..."
Она сдержала обещание. Их отношения вернулись в спокойную светскую колею. Быстротечный роман был забыт.
Бодлер снова одинок. На его долю остались недолгие периоды покоя под крылом у обожаемой матери в ее имении в Онфлере на берегу моря, вялые отношения с Жанной Дюваль и все боле близкое знакомство с наркотиками.
Там, в гашишном раю - настоящая яркая жизнь. Там он перестает существовать и растворяется в мире. "Ваш глаз останавливается на стройном дереве, раскачивающемся от ветра: через несколько секунд то, что вызвало бы только сравнение в мозгу поэта, становится для вас реальностью, - пишет он. - Вы переносите на дерево ваши страсти, ваши желания или вашу тоску; его стоны и раскачивания становятся вашими, и вскоре вы превращаетесь в это дерево. Точно так же птица, парящая в небесной лазури, в первый момент является как бы олицетворением вашего желания парить над всем человеческим; но еще момент - и вы превратились в эту птицу. Вот вы сидите и курите... и вот, в силу какой-то странной перестановки, какого-то перемещения или интеллектуального переворота, вы вдруг почувствуете, что вы испаряетесь, и вы припишете вашей трубке (в которой вы ощущаете себя сжатым и сдавленным, как табак) поразительную способность курить вас..."
Вихрь мыслей уносит его, и минуты растягиваются в вечность.
"Он порабощен; но, к несчастью, порабощен самим собою, - записывает Бодлер. - той частью своего "Я", которая господствовала в нем; он хотел сделаться ангелом, а стал зверем, в данный момент могущественным зверем, если только можно назвать могуществом чрезмерную чувствительность при отсутствии воли, сдерживающей или направляющей ее".
После 1857 года он написал только стихотворения в прозе "Парижский сплин", эссе о наркотиках "Искусственный рай", несколько стихотворений для переиздания "Цветов зла", дневники и критические статьи.
Его сифилис прогрессирует, и врач выписывает ему шафранно-опийную настойку, без которой он вскоре не сможет обходиться: "Единственное, что мне улыбается, - это пузырек с шафранно-опийной настойкой, моей старой и зловещей подругой, как все подруги, увы, щедрой на ласки и на предательство".
Остальные подруги так и не принесли ему ни счастья, ни покоя, а теперь не приносят и вдохновения: уличные девки не оставляют следа в душе, Жанна неумолимо проваливается в прошлое, она больна, наполовину парализована и вызывает только жалость, а светские красавицы не желают удовлетворяться платонической любовью. В заметках "Мое обнаженное сердце" он упоенно мстит всем: "Женщина - это противоположность денди. Следовательно, она должна внушать отвращение. У женщины возникает чувство голода - и она хочет есть. Жажда - и она хочет пить. У нее течка - и она хочет, чтобы с ней совокуплялись. Великая заслуга! Женщина естественна, то есть омерзительна. Вот почему она всегда вульгарна, то есть является полной противоположностью денди".
Стареющий денди сидит в открытом парижском кафе. Седые волосы зачесаны назад, он гладко выбрит, у него отмытые до белизны руки и ухоженные ногти.
Один. Перед ним кружка пива. Набивает трубку табаком и курит. Он популярен среди молодежи, в воздухе витает аромат бодлеризма, и иногда к нему подходит какой-нибудь неофит и начинает читать стихи. У Бодлера резкий голос и менторский тон. И он больше похож на священника, чем на проклятого поэта.
В 1864 году он уезжает в Бельгию читать лекции. Но страна вызывает отвращение, а лекции проходят при пустых залах. В отместку Шарль начинает писать злобные и пропитанные желчью записки под названием "Бедная Бельгия!"
Между тем он болен. Бодлер прекрасно знает, что у него сифилис, но не говорит врачу о причине болезни. И его лечат от истерии прогулками на свежем воздухе, ваннами, минеральной водой и запретом на пиво, чай, кофе и вино. У него страшные головные боли, приступы удушья, головокружений и рвоты. А после - чудовищная апатия.
В середине марта 1866-го года голова закружилась прямо в церкви Сен-Лу, и он упал на каменный пол. Друзья помогли подняться, и он объяснил падение тем, что поскользнулся. Они сделали вид, что поверили. На следующее утро у него появились признаки помутнения сознания.
В начале апреля он уже в больнице. Это клиника монахинь-августинок в Брюсселе. У него паралич правой стороны тела. Но сестры не желают держать у себя больного, который знает только слово "Нет". Он отказывается от всего: от возвращения в Париж, от поездки к матери в Онфлер, от пищи, от благословений, от крестных знамений и молитв. Монахиням трудно держать у себя неверующего человека, и мать вынуждена забрать его. Стоило ему выйти из палаты, как сестры опрыскали святой водой его кровать и пригласили священника освятить помещение.
29 июня Бодлера перевезли в Париж. Он почти не мог говорить и объяснялся знаками, его единственными словами остались "Нет, черт возьми, нет!" и "Проклятье!"
Он умер спустя 14 месяцев в клинике доктора Эмиля Дюваля неподалеку от Триумфальной арки 31 августа 1867 года.
В 1870-м году было издано полное собрание сочинений Бодлера, которое привлекло внимание публики к поэту, последний сборник которого "Обломки" был опубликован тиражом всего в 260 экземпляров. А спустя еще девять лет, Эдмон де Гонкур, раздосадованный популярностью поэтов, которых он практически не замечал при их жизни, написал в своем "Дневнике": "Безумие писателя или художника (например, Мериона и Бодлера) способствует их популярности после смерти. Оно привлекает внимание к их творчеству, подобно тому, как гильотина взвинчивает цены на автографы тех, кто взошел на эшафот".