Учебные дни возобновились и потекли привычным чередом: дребезжащий звонок, скрип мела по грифельной доске, железный запах чернил на пальцах. И неизменное замечание классной дамы Марии Павловны: 'Госпожа Лагодина, ваши волосы - не цыганский хоровод! Уберите их!'
Вера заплетала волосы так туго, что кожа на висках натягивалась. Но тяжелые волнистые волосы не хотели поддаваться уставу. Как бы Вера их не убирала, у затылка и на висках все равно выбивались торчащие прядки. Вера убирала их механически - просто чтобы не слышать этот скрипучий голос.
То, что случилось недавно в переулке осело внутри, как мелкий камешек, который не видно, но он мешается при каждом движении. Иногда, на скучном уроке, когда задача уже была выполнена, Вера ловила себя на том, что вспоминает тот удар, стук книги о чужую скулу, и морщилась.
Малый Знаменский переулок она теперь обходила кружным путем. Шла из гимназии или из библиотеки по Волхонке, вдоль белой громады Храма Христа Спасителя. Его золотой купол тускло блестел в сумерках как старинная монета. Когда Вера проходила мимо, там обычно как раз заканчивалась служба, и из его дверей выходила чинная толпа. Возле храма всегда было шумно и людно: извозчики зазывали седоков в сани, кучки младших гимназистов с хохотом проносились мимо, дамы в длинных шубах торопились к своим экипажам.
Потом сворачивала в короткий и тихий 3-й Ильинский переулок, где фонари горели реже, а сугробы вдоль высоких заборов были нетронутыми, как белая бумага, а снег под ногами был чистый, не засыпанный золой. Вера миновала два высоких особняка, колокольню и выходила на перекресток со 2-м Ильинским.
Здесь, на ее родной улице, все было обжито и понятно. Во дворах стояли деревянные сараи, из приоткрытых форточек тянуло запахом дыма. У крыльца их дома, если не было мороза, обычно сидел дворовой рыжий кот, и Вера кивала ему, как старому знакомому.
Но в тот день, выходя из библиотеки с очередным томом, она вдруг разозлилась. Хватит кружить. Хватит бояться. И свернула на прежнюю дорогу.
Когда она дошла до середины улицы, там, где был фонарь, она подняла голову - и вдруг замерла.
Перед ней стоял он.
Вера узнала его мгновенно. Дыхание перехватило, словно она снова влетела лицом в сугроб.
Первое, что ей пришлось сделать - запрокинуть голову, чтобы увидеть его лицо. Он был выше любого знакомого ей мальчика. Она знала, что не удалась ростом, - Лидия Григорьевна, перешивая подол своих платьев на Веру, грустно шутила, что та осталась 'маленькой', - но никогда прежде Вера не ощущала так остро свою мелкость.
Она невольно отступила на шаг.
Он как-то неловко снял фуражку и держал ее в руке. На его левой скуле, чуть ниже глаза, расплылось желто-зеленое пятно. Вера скользнула по нему взглядом и тут же отвела глаза.
Уйти сейчас - значило струсить. А Вера уже доказала, что запугать ее не так-то просто. Поэтому выпрямилась, ощущая себя совсем ребенком рядом с ним.
Он заговорил первым. Его голос прозвучал тихо, спокойно, без насмешки:
- Прошу вас... Пока не бить. Синяк еще не сошел.
Вера посмотрела ему прямо в глаза. Они были серыми и вовсе не холодными, как ей показалось тогда, а скорее... изучающими.
- Вы сами виноваты, - отрезала она сухо. - Не водитесь с кем попало. Компания определяет человека.
Он не стал оправдывать приятелей.
- Тот, кто смеялся - Митя Ветров. У него потребность... быть первым в глупости. А второй - Сережа Аросимов. Мы не дружим, просто нам по пути.
Вера кивнула. Ее устроило объяснение.
- Мы не хотели вас задевать, - добавил он после паузы. - Просто вы так упали, косы в снегу. Сережа ляпнул про Белоснежку... Глупо вышло.
- Глупо? - язвительно спросила Вера. - Я бы сказала иначе.
- Можете сказать как есть, - ответил он, спокойно глядя ей в глаза. - Я не спорю. - И, помедлив, добавил: - Мне жаль, что так вышло. Правда.
Вера ничего не ответила, но от его слов напряжение чуть спало.
Стало тихо. В этой тишине слышно было, как из приоткрытой форточки второго этажа доносилась монотонная гамма - кто-то прилежно мучил фортепиано.
- Меня зовут Илья, - наконец сказал он. - Илья Арсеньев. Седьмой класс, Первая мужская гимназия.
Сказала - и тут же почувствовала, как странно, должно быть, звучит их диалог. Словно они на светском приеме, а не в переулке, где она ему несколькими днями ранее своротила скулу. Она крепче прижала к себе книги, и он заметил.
- Вы тогда книги несли, - сказал он. - 'Записки охотника' были сверху. Видел обложку.
- Вы запомнили? - удивилась Вера.
- Я караулил эту книгу месяц. Каждую неделю заходил - моя фамилия все не полнималась. В итоге нашел у букиниста.
- А вы сами что читаете? - с интересом спросила Вера.
- Лескова. И Дюма.
- 'Три мушкетера'?
- Да. А 'Графа Монте-Кристо' - взял почитать у Сережи. Его отец собирает домашнюю библиотеку, с уважением к умственному труду, как он говорит.
- Я его прочла в прошлом году, - сказала Вера. - Теперь вот Дойля взяла. 'Знак четырех'.
- У нас в гимназии с такой книжкой лучше не попадаться, - заметил Илья. - Инспектор мигом отберет. По его мнению, детектив - для слабых умов.
- Какие предметы нравятся? - спросила Вера, ухватившись за безопасную общую тему, раз уж они оба 'седьмые'.
- Физика. Естествознание еще люблю читать, хоть в программе его уже нет. А вам?
- История. И словесность. Французский еще нравится, но так... просто идет легко, без усилий.
- У нас - наоборот, - Илья чуть усмехнулся. - Современные языки факультатив, зато латынь с греческим идут за основу. Но без них в университет не поступить. Особенно на медицинский факультет.
- Вы на медицинский хотите?
- Думаю. Или в Высшее техническое.
- А у нас, говорят, женские курсы Герье снова открылись, - сказала Вера.
- Слышал, - кивнул Илья.
- Да. Мама говорит: 'Сначала окончи гимназию. А там видно будет'.
За этим 'видно будет' был расчет, который Вера понимала. На возобновившиеся курсы ломилась вся Россия, конкурс был дикий, казенных стипендий не полагалось, а плата за учение была неподъемная - пятьдесят рублей в год. К тому же все вокруг говорили, что высшее образование девушке ни к чему.
Илья промолчал. На такие слова отвечать было нечего.
Разговаривая, они обошли строящийся Музей изящных искусств, и дошли до выхода из переулка. На Волхонке было холоднее, ветер трепал полы пальто и швырял в лицо снежную крупку. Мимо них проехали розвальни, груженные глыбами зеленоватого речного льда.
Разговор продолжался. Они делились разными школьными нелепостями. Как учитель географии перепутал на карте Африку с Австралией. Как в гимназии запретили ленты шире полувершка. Как в мужской за двойку по Закону Божию оставляют без большого перерыва и заставляют переписывать псалмы.
Когда Илья говорил, он слегка наклонял голову набок. Вера же, рассказывая про ленты, отступила на шаг к самому краю тротуала - просто чтобы не задирать подбородок так высоко. Смотреть на него снизу вверх было неудобно.
Они вышли к Пречистенским воротам. Тут их пути расходились.
- Мне налево, - сказала Вера, указывая подбородком в сторону Остоженки.
- А мне - направо, - отозвался Илья.
Он помедлил, пропуская ее вперед. Может, из вежливости, а может, просто понимал, что его шаг шире и он все равно обгонит ее на повороте.
- Ну... прощайте.
- Прощайте.
Вера шла, стараясь ступать по насту ровно. 'Он не злится. Он даже сказал что ему жаль. Значит, я не совершила ничего плохого'. Та дикая уличная стычка закончилась так просто, и от этого было и странно, и легко. И теперь она знает имя этого статного парня. Она решительно оборвала эти мысли, чувствуя, как к ушам приливает кровь, что сейчас было совсем не к месту.
А Илья, шагая в Гагаринский переулок, вспоминал, как она шла рядом - маленькая, с упрямым разлетом черных бровей, держащая спину ровно, с косами, на которые ложились снежинки.
Дома она застала мать за работой - та протирала фланелью, смоченной в скипидаре, их старую шкатулку. Потемневшее от времени дерево неохотно отдавало грязь, но под тряпочкой проступал благородный ореховый отлив.
- Явилась, путешественница. А я уж думала, что ты до ночи в читальне застрянешь. Ужинай, на столе все, полотенцем накрыто. Если остыло - разогрей на керосинке.
Вера кивнула, вешая пальто. Она отметила мимоходом: мать сегодня в своем любимом платье бутылочного цвета. Раз надела его, а не рабочее, значит, день выдался полегче.
- Как дела в гимназии? - спросила мать, продолжая протирать дерево. - Мадемуазель Дюпон не донимала?
- Французский диктант писали. Все хорошо.
Вечером, сидя за своим столом, Вера открыла дневник. Обмакнула перо в чернильницу, сняла каплю о горлышко. Начала писать:
'18 января. Словесница задала выучить наизусть спор Базарова и Павла Петровича. Надя не выучила и потом плакала в уборной. Мама купила новые шерстяные перчатки. В библиотеке наконец вернули 'Знак четырех'. Переулок больше не страшен. Пройден.'
Про него - ни слова. Она пыталась убедить себя, что он просто не стал событием, а остался там, в том переулке, как фонарь или дерево. Что история закрыта. Но когда она легла спать, то в ушах вдруг зазвучал его негромкий голос: 'Мне жаль, что так вышло'. Странно, но именно эти слова запомнились ярче всего, и от них теплело внутри.
Илья тоже не стал делать записей в своей тетради, в которой вел учет расходов и тут же записывал латинские корни. Он порылся в ящике стола и нашел листок, где его угловатым почерком было выведено:
'Москва - это пересыщенный раствор. Чужеродному элементу здесь не раствориться, порядок его отторгнет, и он рано или поздно выпадет осадком на дно'.
Он провел черту под этой строкой. А ниже добавил:
'Поправка: чужая частица может стать центром кристаллизации. Зафиксировано в Малом Знаменском'.
Потом погасил керосинку и лег. Слушал, как за тонкой стеной соседка негромко напевала новомодный романс 'Я ехала домой'.
Вокруг все оставалось прежним: его тесная комнатка, бедность, необходимость зубрить до темноты и держаться за свое место. Но в этом порядке вдруг появилось что-то новое, не поддающееся расчету. И эта аномалия не давала ему уснуть.