После того разговора в каменной нише они оба словно отступили на шаг. Не договаривались, не обсуждали - просто молча вернулись к привычной дистанции. Словно то минутное касание вышло слишком громким, и теперь обоим требовалось время, чтобы прийти в себя.
Встречи у библиотеки и на бульваре стали реже. Когда пересекались - здоровались, перекидывались парой фраз и расходились.
Май в тот год выдался капризным: то припекало почти по-летнему, то срывался холодный дождь с ветром, и приходилось снова доставать пальто. Воздух пах цветущей черемухой и влажной землей после дождя. Дни становились длиннее, и весна торопила - выпускные испытания были уже совсем близко.
В гимназии наступала горячая пора - последние контрольные, вызовы к доске, бесконечные конспекты. Девушки ходили с кругами под глазами, грызли карандаши и судорожно листали учебники на переменах.
Это был последний учебный год, выпускной класс, и впереди маячили экзамены, от которых зависело все: аттестат, будущее, право хоть на какую-то независимость. И самым страшным из всех предметов была математика - при одном ее названии у Веры холодело под ложечкой. Она могла часами читать Толстого, следить за хитросплетениями сюжета у Достоевского, но логарифмы и задачи на построение сечений многогранников заставляли ее замирать от страха.
Однажды, возвращаясь домой вместе после случайной встречи у библиотеки, они с Сережей остановились выпить чаю у знакомого ларька. В последнее время Илья пропадал по вечерам - давал уроки отстающим ученикам из купеческих семей. Вера встречала его только в библиотеке, мельком, и расходились они быстро. С Сережей же, напротив, дорога всегда оказывалась общей.
- Попроси Илью позаниматься с тобой, - неожиданно сказал Сережа, шумно дуя на обжигающий чай в стакане. - Он объясняет так, что даже у такой садовой головы, как я, шестеренки в мозгах начинают крутиться.
- Он же дает платные уроки, - возразила Вера. - У него нет времени. Да и...
- С тобой - иначе, - перебил Сережа. - Он с друзей не берет. А мы с ним так и стали общаться: я латынь корячил, подошел спросить про аблатив абсолютный. Он минуту объяснил логику - и все встало на места. И говорит: 'Если сам не поймешь систему - не запомнишь'. Я неделю потом тексты разбирал. А он даже не спросил - понял или нет. Просто знал, что я должен дойти сам. - Сережа посмотрел на нее и усмехнулся. - С тобой, думаю, так же будет. Подойди. Спроси. Он не откажет.
Вера промолчала, чувствуя, как упрямая гордость мешает согласиться.
В субботу она пришла в библиотеку раньше обычного. Взяла со стола выдачи 'Вестник Европы', который вовсе не собиралась читать, и устроилась за столом у окна. Оттуда был виден весь двор, чугунные ворота и кусок тротуара, по которому шли посетители. Она листала страницы, не вникая в смысл, и сама себе не признавалась, кого ждет.
А когда в воротах показалась знакомая высокая фигура, внутри что-то екнуло. Без зимнего мехового воротника шинель плотнее облегала плечи и казалась легче. Илья шел не спеша, привычно придерживая фуражку - ветер с Моховой всегда норовил сорвать ее. Вера смотрела, как он приближается к тяжелой дубовой двери, и только тогда быстро вернула журнал на полку и выскользнула из читального зала..
Вестибюль встретил ее запахом сырого сукна и воска. Вера присела на край деревянной скамьи у гардероба, делая вид, что перешнуровывает ботинок. Пальто уже лежало у нее на коленях.
Илья вошел, снял фуражку, направился к вешалке и сразу увидел ее.
- Здравствуй, - сказала Вера, поднимаясь.
Он кивнул, задержав руку на пуговице шинели. Он не удивился - или хорошо это скрыл. Просто смотрел на нее, и в этом взгляде не было вопроса, только ожидание.
- Ты сегодня без Сережи? - спросила Вера, чтобы хоть что-то сказать.
- У него отец заболел. В лавке за старшего, - ответил Илья.
Наступила густая пауза. С Сережей никогда не бывало таких пауз - он заполнял их болтовней, шутками. А здесь тишина встала во весь рост.
Илья, кажется, вовсе не замечал напряжения. Он просто ждал.
- Ты что-то хотела? - спросил он наконец, и от этого спокойного, низкого голоса сердце застучало быстрее.
Вера глубоко вздохнула.
- Ты... не мог бы мне помочь? С математикой. К экзамену.
Она сказала это и сразу почувствовала, как предательски вспыхнули щеки. Просить помощи было против ее натуры - она привыкла справляться сама.
Илья кивнул - без лишних слов и без тех ободряющих улыбок, которые обычно только глубже ранят гордость. И от этого его спокойного кивка вдруг стало легче. Он принял ее просьбу просто, как принимают необходимость решить очередную задачу.
- Хорошо. Завтра. После занятий, в два, у Малого Знаменского. Оттуда пойдем к Пречистенскому бульвару.
Он уже потянулся к вешалке, но на секунду задержался и посмотрел ей прямо в глаза. В этом взгляде не было ничего особенного - ни нежности, ни любопытства, только ровное, спокойное внимание. Но почему-то именно от этой пристальности у Веры внутри все перевернулось.
- До завтра, - сказал Илья и отвернулся к гардеробщику.
Вера вышла на улицу и только через полквартала заметила, что пальцы в перчатках сжаты в кулаки, а дышит она неглубоко и часто - как после быстрого бега.
Так они и занимались. К середине мая это вошло в привычку, став прочным, заведенным порядком.
Третью неделю подряд они встречались по вторникам и четвергам - сначала на бульваре, а когда холодало, перебирались в читальню. Вера с удивлением чувствовала, как слепой страх перед цифрами постепенно отступает.
Они сидели на чугунной скамейке под липами, которые уже начинали зеленеть - нежно, робко, первыми клейкими листочками. Раскрытый задачник лежал между ними, точно свод законов. Илья объяснял тихо, методично, глядя только на страницу, чтобы не смущать ее. Голос у него был ровный, без лишних интонаций, но в этой сухости чувствовалась такая уверенность, что уравнения переставали казаться китайской грамотой.
Она записывала формулы в тетрадь, изредка задавая короткий, точный вопрос. Иногда, пока она сосредоточенно выводила знаки, он позволял себе мимоходом скользнуть взглядом по ее лицу - и тут же смотрел в сторону, проверяя, не заметила ли она.
Вокруг кипела жизнь бульвара: няньки в легких пальто и светлых капорах чинно катили коляски; студенты, размахивая руками, спорили о Марксе и о последних арестах в университете. Их голоса то взлетали, то опадали, заглушаемые цоканьем копыт по мостовой. Старушки в платках сыпали крошки голубям, которые нахально гуляли прямо под ногами. От ларька на углу тянуло жареными пирожками и дешевым чаем - кто-то грелся, прихлебывая из жестяной кружки, хотя майское солнце уже припекало почти по-летнему. Никто не обращал внимания на двоих гимназистов, склонившихся над книгой, - самая обычная картина московского весеннего дня.
Он сидел рядом - в простой белой полотняной рубашке, рукава закатаны до локтей, открывая сильные, жилистые предплечья, на которых проступали вены, когда он перелистывал страницы. Фуражку он снял и положил на скамейку рядом с задачником. Вьющиеся волосы отливали медью на майском солнце. Иногда ветер шевелил пряди, и тогда Вера ловила себя на том, что следит за этой игрой света и тени - и тут же опускала глаза в тетрадь.
На ней было строгое коричневое платье с черным фартуком. Тяжелая темная коса, перехваченная той самой бархатной синей лентой, лежала вдоль спины и концом касалась деревянной планки - будто живая, отдельная ее часть. Илья замечал эту ленту краем глаза, но не позволял себе смотреть дольше секунды.
Потом, когда солнце уходило за крыши и воздух становился сырым, они перебирались в читальный зал. Там царило глухое царство тишины, где даже скрип пера казался нарушением порядка. Пахло старыми фолиантами, воском, которым усердно натирали паркет, и едва заметно - керосином от ламп под зелеными абажурами. За высокими конторками корпели над книгами пожилые господа в очках; в углу студент, отрешившись от всего мира, быстро исписывал листки; и только мерное тиканье стенных часов напоминало, что время идет.
Они занимались за угловым столом, молча сдвинув к середине раскрытые задачники. Иногда их взгляды встречались поверх книг. Илья кивал - коротко, деловито, подтверждая: 'Правильно'. Вера в ответ едва заметно улыбалась одними уголками губ и снова уходила в вычисления.
Он объяснял терпеливо, без тени раздражения. Никогда не бросал свысока: 'Это же элементарно!' Он говорил: 'Давай разберем еще раз. Ты на верном пути'. И от этих слов почему-то действительно становилось легче - будто он не учил, а просто помогал ей самой дойти до ответа.
В его тетради среди списков трат появился лаконичный знак: 'В. - задачи. Остальное - завтра'. Он переносил собственное повторение тригонометрии на ночь, засиживался над латынью до одиннадцати, но каждый вторник и четверг после классов неизменно освобождал для нее время. Без лишних слов.
Илья не смотрел на изгиб ее шеи, хотя видел, как под тонкой кожей стучит жилка, когда она напряженно выводит уравнение. Не смотрел на ее пальцы, хотя замечал, как их движения становятся увереннее. Он смотрел в учебник.
Вера тоже не смотрела на него, когда он говорил. Но после одного из таких уроков, уже дома, раздеваясь у себя в комнате, она вдруг поймала себя на мысли, что все еще слышит его голос - ровный, спокойный. И вспомнилось, как сегодня, когда она в который раз запуталась в дурацком уравнении, он на мгновение задержал взгляд на ее пальцах, сжимающих перо, - и ничего не сказал. Просто подвинул листок ближе и начал объяснять заново.
'А если бы он сейчас спросил не про биквадратные уравнения, - подумала она, глядя на свое отражение в темном оконном стекле, - а про что-то другое... про то, чего я боюсь, или про что мечтаю... я бы, кажется, ответила'.
До экзаменов оставалось всего ничего. И она боялась, но уже не тригонометрии, а того дня, когда этот законный повод быть вместе просто исчезнет.
*
Экзамены прошли строго, даже сурово - как будто не знания проверяли, а покорность, способность часами сидеть с прямой спиной и не роптать. Но Вера выдержала. Четыре 'пятерки', три 'четверки' (в том числе по математике - это казалось почти чудом, и она знала, кому обязана этим спасением) и похвальный лист с витиеватой подписью попечителя учебного округа.
В середине июня, в душном актовом зале, где пахло мастикой, мылом и дешевыми духами, начальница - грузная дама в синем шелковом платье с медальоном на груди - вручила ей аттестат. Плотная бумага с гербовой печатью и черными подписями еще пахла типографской краской и клеем. На ней былисвыведены казенные, строгие слова: 'Окончила полный курс наук'. Никакого золотого тиснения. Только законное право преподавать в начальном училище за двадцать пять рублей в месяц - или искать другой путь, которого для девушки из небогатой семьи практически не существовало.
Вера держала этот лист в руках и чувствовала странную пустоту внутри. Столько лет зубрежки и страха - и все. Одна страница, которую можно просто спрятать в шкатулку.
- В частных гимназиях, говорят, настоящий бал устраивают, - шепнула Лиза, когда они выходили вместе из зала. Подруги жались друг к другу, взволнованные и немного растерянные: детство кончилось, а что впереди, никто толком не понимал. - С оркестром, с шампанским даже. У Соньки Вяземской сестра там учится, рассказывала: мамы в шляпках, кавалеры приглашают на вальс, цветы, подарки...
- А у нас - чай с сушками да нотация о скромности, - отозвалась Надя, пряча свое свидетельство в ридикюль, будто стыдясь его простоты. - И напутствие на прощание: 'Помните, девицы, ваше предназначение - семья, а не карьера'.
Вера молча сложила бумагу и спрятала в лакированную шкатулку матери. Там уже лежали катушки ниток, бережно свернутые обрезки лент, сухие веточки лаванды для аромата и старая афиша Одесского театра - пожелтевшая, с выцветшей лиловой печатью: 'Бенефис танцовщицы Лидии Гринберг'. Поверх всего покоился снимок отца в дешевой рамке. Тот самый, где он был снят еще до болезни: со светлыми, гладко зачесанными на пробор волосами, аккуратными усами и рукой на эфесе парадной шпаги. Отец смотрел строго, но без злобы, будто говорил: 'Держись, Верочка. Я рядом'.
Шкатулка приняла аттестат беззвучно. Выбор уже был сделан: педагогический класс при гимназии. Не потому что Вера мечтала учить чужих детей, , а ради надежды на место получше, чем начальная школа. К тому же ее, как и прежде, надеялись освободить от платы. Еще один год отсрочки перед тем, как жизнь окончательно определит ее место.
Вера знала: осенью мать снова понесет прошение к начальнице. Снова будет прикладывать свидетельство о смерти отца, справку о копеечной пенсии, унизительную бумагу от пристава, подтверждающую, что они действительно бедны. И каждый раз она боялась, что в этот раз откажут. На Высшие курсы, говорят, принимали и после седьмого класса, но платить за них пятьдесят рублей в год все равно было бы нечем. Да и что толку от этих курсов через четыре года, когда права выпускниц еще толком не ясны... А здесь - всего один год, и на руках диплом домашней учительницы.
Она закрыла крышку. И больше не думала об этом. По крайней мере, старалась не думать.
*
В один из последних июньских дней, когда Москва уже изнывала от жары и даже в тени Пашкова дома невозможно было спастись от духоты, Вера столкнулась с Ильей у входа в библиотеку.
Она пришла сдать книги перед отъездом, Илья, видимо, тоже заглянул ненадолго - он вышел на крыльцо с пустыми руками, но с тем самым сосредоточенным выражением лица, которое всегда появлялось у него, когда он о чем-то думал.
Они увидели друг друга одновременно и на секунду замерли. Впервые между ними не было раскрытого задачника или тетради - не осталось никакого законного повода остановиться.
- Здравствуй, - сказала Вера первой.
- Здравствуй, - ответил он.
Повисла пауза. Только теперь рядом не было чугунной скамьи, разделяющей их, и страницы, в которую можно было упрямо смотреть, пряча глаза.
- Спасибо, - негромко произнесла Вера, разглядывая запыленные придорожные липы. - Без тебя я бы не справилась. Правда.
- Ты сама справилась, - ответил Илья. В его сером взгляде промелькнуло скупое уважение - теплое, но сдержанное, в его обычной манере. - Я был лишь... подспорьем.
Она невольно улыбнулась. Только он мог так выразиться. И в этой неловкой формулировке было столько честности, что Вера вдруг захотела сказать что-то очень важное, но язык словно прилип к гортани.
Они помолчали.
- Теперь Герье? - спросил он, зная ответ, но все же надеясь.
- Педагогический класс, - коротко ответила Вера.
Илья не стал спрашивать 'почему'. Он и так знал. Деньги, возможности - все это было написано на ее лице, и он умел читать такие вещи.
В этот момент со стороны Знаменки вынырнул Сережа - взмыленный, раскрасневшийся, с фуражкой в руке, которой он обмахивался как веером.
- А вот вы где! - выпалил он, запыхавшись. - Я туда-сюда бегаю, думал, вы уже разбежались по своим делам. Жара - сил никаких нет! - Он хлопнул Илью по плечу. - Ну что, профессор? Отдыхать собираешься?
- Придется, - улыбнулся Илья. Это была редкая, открытая улыбка - совсем мальчишеская, несмотря на всю его обычную суровость.
- А мы тогда с Верой Петровной, - подмигнул ей Сережа, - пойдем умные мысли в новый блокнот записывать. Хватит с нас твоих бесконечных теорем, мы тоже право на отдых имеем!
Вера улыбнулась. Напряжение окончательно исчезло. В его легком, шутливом 'мы' она впервые услышала искреннее приглашение стать частью их компании.
Они еще немного постояли на зное, перекидываясь обычными фразами о каникулах. Сережа сказал, что все лето проведет в душной Москве - отец запряг помогать в лавке, а Илья со дня на день уезжает к матери в Егорьевск.
Незадолго до отъезда, когда все наконец решилось - остаток лета они с мамой проведут на даче у знакомой купчихи, где мать будет учить ее дочерей танцам, а Вера станет компаньонкой: читать им вслух по вечерам и терпеливо выслушивать дачные сплетни, - она случайно встретила Сережу на углу Малого Знаменского.
Они присели на скамью у чугунной ограды. Разговор сам собой свернул на Илью.
- А вы с ним... - Вера запнулась, подбирая слова. - После того как он помог тебе разобраться с латынью, вы стали близки?
Сережа задумался, глядя на запыленные липы, за которыми высился Пашков дом.
- Насчет дружбы не знаю. Арсеньев не из тех, кто пускает к себе в душу. - Он сорвал зеленый листок с ветки сирени, проросшей сквозь решетку, и принялся крутить его в пальцах. - С ним бывает непросто. Молчит часами. Но если он рядом, чувствуешь себя как за каменной стеной. Понимаешь?
Вера кивнула. Она понимала это слишком хорошо.
Помолчав, Сережа вдруг добавил, не глядя на нее:
- Ты ведь тоже... совсем не похожа на наших гимназисток. У других девиц в голове одни шляпки, пикники да кавалеры. А у тебя взгляд такой... будто ты прислушиваешься к какому-то далекому шуму, которого больше никто вокруг не замечает.
Он помолчал, будто решая, стоит ли говорить дальше.
- И Илья такой же. Помнишь у Пушкина: 'Вода и камень, стихи и проза, лед и пламень'? Так вот, у вас все наоборот. Вы оба как лед на Москве-реке - с виду неподвижные, строгие, а внизу глубина. И оба оттаиваете, когда никто не видит. - Он хитро прищурился. - А я, получается, пламень? Ну да, чтобы вы хоть иногда грелись.
Она не ответила. Но внутри у нее что-то окончательно встало на свои места.
А Илья, возвращаясь в тот вечер в свою каморку в Гагаринском переулке, думал не об уроках, не о деньгах, не о предстоящей поездке. Перед глазами стояло, как она ждала его у библиотеки - маленькая, прямая, с тяжелой темной косой и взглядом, в котором всегда крылось чуть больше, чем она решалась сказать. Занятия закончились, экзамены позади, и теперь он увидит ее только в сентябре.
Он не знал, что та же мысль живет и в ней. Вера не догадывалась, что спроси она сейчас: 'Пойдем завтра в Сокольники?' - он, нарушив все свои графики и правила, ответил бы 'да'.
Но она не спросила. И он не предложил.
И эта недосказанность оставалась самым надежным, что их связывало.