После того разговора в каменной нише оба словно отступили на шаг. Они не обсуждали это - просто молча вернулись к привычной дистанции. Словно то касание вышло слишком близким, и теперь обоим требовалось время, чтобы справиться с этим.
Встречи в библиотеке, у ларька и на Пречистенском бульваре стали реже. В гимназии наступала горячая пора: последние контрольные, вызовы к доске, бесконечное конспектирование и зубрежка.
Апрельские дни стояли обманчивые. Стоило солнцу пригреть по-весеннему и превратить сугробы в грязные ручьи, как тут же налетал резкий ветер с реки, и раскисшую жижу под ногами снова схватывало коркой льда. Воздух пах сыростью и талой землей. Дни удлинялись, напоминая, что до выпускных испытаний осталось всего ничего.
Девушки ходили с темными кругами под глазами, нервно грызли карандаши и судорожно листали учебники на переменах. Для многих на кону стоял итоговый аттестат с хорошими отметками, дававший право на работу учительницей в начальных классах или место телеграфистки на казенной станции. Вера же знала: без твердой четверки по математике ее просто не возьмут в педагогический класс.
Математика давалась ей хуже всего, и при одном ее упоминании холодело под ложечкой. Она могла часами следить за поворотами сюжета у Толстого или Достоевского, но текст условий задач и сухие формулировки уравнений вызывали у нее тревогу одним своим присутствием на странице.
Однажды Вера столкнулась с Сережей на выходе из библиотеки, и они пошли вместе в сторону Малого Знаменского. Угловой ларек еще работал, и он предложил взять по стакану чая. Ильи в последнее время не было видно - он до ночи сидел у купеческих детей, подтягивая их оценки перед экзаменами. Вера встречала его лишь в читальном зале, да и то мельком.
- Попроси Илью позаниматься с тобой, - сказал Сережа, шумно дуя на кипяток. - Он объясняет так, что даже до моей садовой головы все быстро доходит.
- У него же и так есть ученики, - возразила Вера. - Откуда у него время. И он платный. Да и...
- С тобой - иначе, - перебил Сережа. - Он с друзей плату не берет. Мы с ним в том году так и сошлись: я латынь корячил, подошел к нему спросить про этот аблатив абсолютный. Он объяснил суть, и все стало на свои места. Он сказал тогда: 'Если не поймешь систему, зубрить без толку'. Я неделю потом разбирал тексты, а он даже не спрашивал, понял я или нет. Знал, что разберусь.
Он помолчал, потом улыбнулся:
- С тобой, думаю, так же будет. Подойди, спроси. Он не откажет.
Вера промолчала, разглядывая свой стакан. Зная, как он пашет, казалось неправильным просить его заниматься с ней даром.
В субботу она пришла в библиотеку немного раньше обычного. Попросила у конторки свежий номер 'Вестника Европы' и присела на длинную дубовую скамью у окна, выходившего во внутренний двор. Листала страницы, не вникая в текст.
Когда в воротах двора показалась знакомая высокая фигура, ее пальцы на полях журнала на мгновение замерли. Илья шел быстро, привычно придерживая фуражку от порывов ветра. На нем была шинель, которая без зимней подстежки плотнее облегала плечи. Вера смотрела, как он скрывается под навесом парадного входа, и только тогда поднялась, сдала дежурному 'Вестник' и спустилась по лестнице на первый этаж, к вешалкам.
В вестибюле пахло сырым сукном и половой мастикой. Вера подошла к гардеробу и присела на край скамьи, делая вид, что перешнуровывает ботинок.
Илья вошел, снял фуражку и сразу заметил ее. Не удивился - просто кивнул и остановился у вешалок, расстегивая пуговицы шинели. Он смотрел на нее без вопроса во взгляде, просто ожидая.
- Здравствуй, - сказала Вера, поднимаясь со скамьи.
- Здравствуй, - ответил он.
- Ты сегодня без Сережи? - спросила она, просто чтобы начать разговор.
- У него отец заболел, - отозвался Илья. - Остался помогать приказчику в лавке.
Наступила пауза, которой никогда не бывало в разговорах с Сережей - тот заполнял их болтовней и шутками. Илья, впрочем, судя по всему, не замечал никакого напряжения. Он просто смотрел на нее и ждал, пока она заговорит.
- Ты что-то хотела? - спросил он наконец.
Вера решилась:
- Ты... не мог бы мне помочь? С математикой. К экзамену.
Сказала это - и сразу почувствовала, как к лицу прилила горячая кровь.
Илья спокойно кивнул - без лишних слов и ободряющих улыбок.
- Хорошо. Давай завтра. Встретимся в два, после занятий, у Малого Знаменского. Оттуда пойдем к Пречистенскому бульвару.
Он посмотрел ей прямо в глаза. Не пристально, но так внимательно, что Вера на мгновение забыла как дышать.
- До завтра, - сказал Илья и отдал шинель гардеробщику.
Вера надела пальто и вышла на улицу. Только через полквартала она заметила, что пальцы в перчатках напряжены и слегка поджаты, а дышит она чаще - как после бега.
Так они и стали заниматься. Вот уже третью неделю подряд они встречались по вторникам и четвергам - сначала на бульваре, а потом, когда холодало, перебирались в читальню.
На бульваре они сидели на чугунной скамейке под липами. Деревья только начинали зеленеть - первой робкой зеленью, еще не успевшей покрыться городской пылью. Между ними на скамье лежал раскрытый задачник. Илья объяснял - тихо, методично, глядя на страницу. Его голос звучал ровно, но в нем чувствовалась такая уверенность, что формулы переставали пугать. Мало-помалу Вера ощущала, как математический хаос в ее голове укладывается в систему.
Она решала задачи в своей тетради, изредка задавая ему короткие, точные вопросы. Пока она сосредоточенно выводила решение, он на мгновение задерживал взгляд на ее лице - и тут же отворачивался, пока она не заметила.
Жизнь на бульваре текла своим чередом: няньки в легких пальто и светлых капорах катили коляски, проходившие мимо студенты вполголоса обсуждали свои дела. Старушки в платках сыпали крошки голубям, гулявшим прямо под ногами прохожих. От уличного ларька тянуло ароматом выпечки и чая - кто-то грелся, прихлебывая его из жестяной кружки, хотя солнце припекало почти по-летнему. Никто не обращал внимания на двух гимназистов, склонившихся над задачником - обычная картина весеннего московского дня.
Илья сидел рядом, но не слишком близко. Его форменная летняя рубаха была слегка расстегнута у воротника, рукава закатаны; кожаный ремень с тяжелой металлической бляхой он снял и положил на скамью рядом с фуражкой. Его вьющиеся волосы отливали медью на солнце. Вера ловила себя на том, что засматривается на эту игру света, и тут же отводила взгляд. Илья переворачивал страницы задачника, и всякий раз она невольно задерживала взгляд на его предплечьях, на которых проступали вены.
На Вере было обычное гимназическое платье с черным фартуком, коса, перехваченная новой синей бархатной лентой, касалась своим концом деревянной планки скамьи. Илья иногда задерживал взгляд на этом живом, движущемся черном кончике, но быстро отводил.
Когда солнце начинало садиться и воздух становился прохладным, они перебирались в читальный зал. Там они сидели за угловым столом, передавая друг другу задачник. Мерно тикали часы, пахло старыми книгами, мастикой и кожей переплетов. Иногда их взгляды встречались поверх страницы. Он кивал ей: 'Правильно'. Она едва заметно улыбалась одними уголками губ и снова утыкалась в свою тетрадь.
Илья всегда объяснял терпеливо, спокойно. Не говорил: 'Это же элементарно!' Он говорил: 'Давай разберем еще раз. Ты на верном пути'. И формулы в тетради вдруг начинали слушаться - будто он просто подставлял плечо там, где она спотыкалась.
После одного из таких уроков, раздеваясь у себя в комнате, Вера вдруг поймала себя на том, что все еще слышит звук его голоса - низкий, спокойный. И подумала, глядя на свое отражение в темном стекле окна: 'А если бы он вдруг спросил не про эти биквадратные уравнения, а про что-то другое... я бы, кажется, ответила'.
До выпускных испытаний оставались считанные дни. Вера все еще боялась - но теперь не столько провала, сколько того дня, когда этот законный повод встречаться просто исчезнет.
*
Экзамены прошли строго, даже сурово. Но Вера выдержала. Пять 'пятерок', две 'четверки' - в том числе по математике, за которую она так боялась, - и похвальный лист педагогического совета.
В середине июня выпускницам вручали аттестаты. В душном актовом зале, где пахло дешевыми духами, мылом и мастикой, начальница - грузная генеральша в шелковом синем платье и с медальоном на груди, - вручила ей аттестат. Бумага еще пахла типографской краской, на ней были выведены казенные слова: 'Окончила полный семиклассный курс наук'. Она давала право на звание учительницы начальных классов - и главное, открывала дорогу в педагогический восьмой класс, ради которого она так старалась всю весну.
Вера держала этот лист в руках и ощущала себя странно. Столько лет зубрежки и страха - и все. Одна страница, которую можно просто спрятать на дно шкатулки.
- А в частных гимназиях, говорят, настоящий бал устраивают, - шепнула Лиза, когда они втроем спускались по лестнице. -Играет оркестр, шампанское наливают. У Соньки Вяземской сестра там учится, рассказывала: кавалеры приглашают на вальс, цветы, подарки...
- А у нас - чай с сушками да нотация о скромности, - отозвалась Надя, складывая плотный лист вчетверо и пряча его в ридикюль. - И напутствие на прощание: 'Помните, девицы, ваше предназначение - семейный очаг, а не стремление к самостоятельности'.
Дома Вера сложила лист и спрятала его на дно лакированной деревянной шкатулки. Там лежали обрезки лент, нитки, сухие веточки лаванды для аромата, старые письма, афиша одесского театра: 'Бенефис танцовщицы Лидии Гринберг'. Сбоку лежала карточка отца, сделанная еще до его болезни - русые, гладко зачесанные на пробор волосы, аккуратные усы и рука на эфесе парадной шпаги. Отец на фотографии смотрел на нее строго, но не сурово, будто говорил: 'Держись, Верочка. Я рядом'.
Впереди был педагогический класс при гимназии. Не потому что Вера мечтала учить детей, а ради надежды на лучшее место. К тому же ее, как и прежде, обещали освободить от платы за обучение. Еще один год отсрочки перед тем, как реальность окончательно вступит в свои права.
Вера знала: в сентябре мать снова понесет прошение к начальнице. Снова будет предъявлять свидетельство о смерти отца, справку о маленькой вдовьей пенсии и унизительное свидетельство о бедности из полицейского участка. Всякий раз им было страшно, что теперь - откажут.
На Высшие женские курсы принимали и после седьмого класса, но платить за них пятьдесят рублей в год все равно было бы нечем. Да и будет ли толк от этих курсов через четыре года, когда права выпускниц толком не ясны... А здесь - всего год, и звание домашней наставницы на руках.
Вера закрыла шкатулку и старалась не думать об этом.
*
В один из последних дней июня, когда Москва изнывала от жары, Вера вдруг встретила Илью у крыльца Пашкова дома.
Она пришла сдать книги перед отъездом. Они с матерью должны были поехать на дачу к знакомой купчихе: мать собиралась учить ее дочерей танцам, а Вере определили место компаньонки - читать им вслух по вечерам и слушать их бесконечные сплетни. Илья спускался по ступеням с пустыми руками - видимо, уже сдал книги. На его лице было сосредоточенное выражение, как будто он о чем-то размышлял.
Они столкнулись нос к носу. Но теперь между ними не было раскрытого задачника, а значит - и законного повода остановиться.
- Здравствуй, - сказала Вера первой.
- Здравствуй, - ответил он.
Наступила заминка. Только теперь не было страницы, в которую можно было бы смотреть.
- Спасибо, - произнесла Вера, глядя немного в сторону, на деревья в парадном дворе - июньское солнце слепило глаза. - Без тебя я бы не справилась.
- Ты сама справилась, - ответил Илья. - Я был лишь... подспорьем.
Она улыбнулась. Только он мог так выразиться. Она пыталась подобрать слова, но так ничего и не добавила.
Помолчали.
- Теперь Герье? - спросил он.
- Педагогический класс, - коротко ответила Вера.
Илья не стал спрашивать 'почему'. Деньги, возможности, конкурс - все это и так было понятно.
В этот момент откуда-то снизу вынырнул Сережа. Он был раскрасневшийся, с фуражкой в руке, которой он обмахивался как веером.
- А вот вы где! - воскликнул он. - Я уж думал, вы оба уехали из города. Жара - сил никаких нет! - Он хлопнул Илью по плечу. - Ну что, профессор? Ты наконец собираешься отдыхать?
- Придется, - усмехнулся Илья.
- А мы тогда, - Сережа подмигнул Вере, - заберем этого упрямого человека и утащим пить холодный квас к Никитским. Ты тоже право на отдых имеешь!
А в последний день перед отъездом Вера снова случайно встретила Сережу недалеко от Пречистенских ворот. Они присели на чугунную скамью, и разговор сам собой свернул к Илье - сам он на тот момент уже уехал к матери в Егорьевск.
- А вы с ним... - Вера запнулась, подбирая слова. - Вы подружились после того, как он помог тебе с латынью?
Сережа задумался, разглядывая старые деревья.
- Насчет дружбы не знаю. Арсеньев не из тех, кто пускает к себе в душу. - Он сорвал листок с ветки сирени, проросшей сквозь решетку, и принялся крутить его в пальцах. - С ним непросто. Он молчаливый. Но на него можно положиться. Надежный он.
Они помолчали. Потом Сережа добавил, глядя на нее:
- А ты ведь тоже... не такая как все. Не похожа на других гимназисток. У них в голове одни шляпки да пикники. А у тебя взгляд такой... строгий. Как будто ты все время ждешь подвоха от жизни.
Вера не знала, что отвечать.
- И Илья такой же, только с другого боку, - продолжал он. - Вы с ним прямо как у Пушкина про лед и пламень. Илья - это лед на Москве-реке, чистая физика и холодный расчет. А в тебе, Вера, пламень горит, хоть ты его и прячешь под строгим взглядом. - Сережа хитро прищурился. - А я при вас, выходит, вроде кочерги? Чтобы этот лед колоть и костер шевелить, а то ведь вы совсем в своих углах окоченеете.
Она снова не ответила, лишь крепче сжала пальцами ручку старенького маминого ридикюля.
А Илья, сидя в тот вечер на жесткой деревянной лавке зеленого вагона, увозившего его в Егорьевск, думал не о дорожной духоте, не о деньгах и не о ждущей его матери. Он вспоминал, как она стояла в их последнюю встречу на ступенях Румянцевского музея - в своем скромном платье, с тяжелой косой, упавшей на плечо, и упрямым взглядом, из-за которого он чуть не бросил все свои графики, чтобы просто позвать ее завтра в Сокольники. Но они так и попрощались в тот день у ларька с квасом, оставив все как есть - до самого сентября.