А в середине декабря в эту штопаную-перештопанную жизнь ворвалось известие. Оно разом затмило собой все. И пахло оно чем-то забытым, детским, и обещало музыку и веселье.
На доске объявлений в вестибюле появилось объявление на плотном листе с крупной подписью начальницы гимназии:
'Рождественский музыкальный вечер воспитанниц седьмого и педагогического классов Четвертой женской гимназии. 26 декабря 1901 года. С дозволения начальства разрешается пригласить воспитанников мужских гимназий в качестве кавалеров для танцевальных упражнений'.
Возле доски с утра толпились девчонки - толкались, читали через чужое плечо, шумно переговаривались и не верили своим глазам.
В аудиториях начался настоящий переполох. Классные дамы и учительницы взволнованно шептались на переменах. Одни - помоложе - говорили с робким одобрением: 'Времена меняются, девицам нужны светские манеры! ' Другие, постарше, поджимали губы: 'Это против устава, это легкомыслие!' Но начальница гимназии оставалась непреклонна: 'Нашим выпускницам по семнадцать-восемнадцать лет. Умение держать себя в мужском обществе, благородство осанки и приличный светский разговор - такой же долг будущей жены и матери, как и знание географии. Иначе мы выпустим в жизнь не благовоспитанных девиц, а дикарок, робеющих при первом же поклоне кавалера'.
Вера перечитала объявление дважды. Настоящий вечер. Музыка. И главное - законная возможность увидеть их не мельком, а по-настоящему.
В тот же вечер она достала из шкатулки два листка тонкой голубоватой писчей бумаги, пахнущей лавандой.
На первом листке она вывела:
'Илья, 26 декабря у нас в гимназии рождественский вечер. Буду рада видеть. В.'
И на втором:
'Сережа! 26 декабря бал. С тебя вальс и мазурка. И не вздумай отнекиваться! В.'
Вера спустилась во двор, передала конверты вместе с пятачком за труды дворнику Федоту. Все дворники в округе знали друг друга и постоянно виделись, и перекинуть записки в Гагаринский и к Пречистенским воротам для них было делом нескольких минут.
Вечером 25 декабря, накануне вечера, Вера села в своей комнате перед зеркалом. Из чуть приоткрытой форточки доносился торжественный перезвон от Храма Христа Спасителя. Лидия Григорьевна, отложив бесконечное шитье, достала из комода, из-под стопки выглаженного белья, бумажный сверток из пожелтевшей бумаги, перевязанный тесьмой.
Вера осторожно развернула бумагу. В свертке лежал корсет - белое полотно со стальными пластинами, аккуратными рядами шнуровки и шелковыми подвязками. Это был выходной корсет матери, который та бережно хранила еще с одесских времен.
Вера никогда прежде не носила корсета. Будничное гимназическое платье сидело свободно, а дома она ходила в простых ситцевых вещах.
Лидия Григорьевна обхватила ее плотным белым полотном поверх нижней сорочки и стянула шнуры на спине. Ее пальцы двигались ловко, привычно.
Корсет туго обхватил ребра. Мать потянула за шнурки, и Вера почувствовала, как ее спина выпрямилась, грудная клетка приподнялась, а дыхание перехватило. Приходилось учиться дышать иначе: поверхностно, только грудью.
Она вгляделась в свое отражение. Старый корсет не просто стянул талию - он полностью перекроил ее силуэт. Плечи расправились, спина обрела гордую прямоту, а над краем выреза сорочки отчетливо проступили округлые очертания груди. Шея и ключицы тоже были открыты, и Вере вдруг почудилось, что она выглядит вызывающе. Она почувствовала, как горят щеки, и отвернулась от зеркала.
Лидия Григорьевна, заметив ее смущение, лишь улыбнулась. Она ничего не сказала, только бережно заправила за ухо выбившуюся прядь у виска дочери.
Затем пришла очередь платья. Ее выходное платье было из бледно-голубого шелка, с длинными рукавами 'жиго', глухой кружевной вставкой на груди, переходившей в высокий воротник-стойку - самое красивое в гардеробе. Поверх корсета оно оказалось слишком широким в талии. Мать ловко подтянула шелк, взяла булавки и принялась быстро, уверенно скалывать лишние складки по боковым швам, подгоняя лиф по фигуре.
Вера осторожно, стараясь не сбить наметки и не уколоться, высвободилась из платья. Затем, с помощью матери, стянула корсет. Дышать сразу стало легко.
На следующий день стемнело рано, уже к четырем часам. Мама испекла праздничную сдобу - из кухни тянуло запахом ванили и дрожжей и печным дымом. В большой комнате, служившей и столовой, и рабочей, и спальней матери, на табурете у швейной машинки стояла маленькая, низкая елочка. Мать купила ее на стихийном базаре у Храма после Сочельника, когда торговцы сбрасывали цены на остатки.
Корсет сегодня затянулся легче - тело словно успело немного привыкнуть. Вера застегнула стальные крючки впереди, а потом позвала мать затянуть шнуры. Голубое платье поверх корсета село идеально: за ночь мать ушила лиф по бокам, и теперь шелк облегал талию мягко, но точно. Наклоняться в нем можно было осторожно, сидеть - только прямо, а дышать - лишь если не делать глубоких вдохов.
Наступила очередь прически. Вера распустила и расчесала длинные волосы и долго смотрела на себя в отражении, раздумывая, как быть. Уложить волосы по-взрослому - высоким узлом, с валиками и шпильками - она толком не умела, да и не хотела походить на балу на их бывшую словесницу. Заплести косы? Когда все явятся с пышными модными прическами?
И тут она решилась.
Вера достала из шкатулки несколько маминых шпилек - длинных, тяжелых, с потускневшими перламутровыми головками. Заколола волосы низко, у самой шеи - так, чтобы тяжелая темная масса спадала на спину почти свободно, но оставалась перехваченной у затылка.
Она отступила на шаг и оглядела себя издали. Прическа была на грани дозволенного. Формально придраться не к чему: волосы не распущены, шея открыта, шпильки на месте. Но из-за длины и густоты прическа выглядела непривычно, почти дерзко. 'Цыганский хоровод', как выразилась бы Мария Павловна.
И эта легкая вольность Вере вдруг понравилась. Пусть.
И - всплыла та же мысль, которую она гнала от себя весь вчерашний день - а что, если кто-то посмотрит на нее сегодня по-другому? Не мельком, как на заснеженном перекрестке, а по-настоящему заметит ее?
Мать вошла без стука. Она долго разглядывала дочь. Вера ждала, что мать велит переделать прическу, но Лидия Григорьевна молчала. Ее вечно озабоченный, усталый взгляд вдруг смягчился и стал мягким, домашним.
- Ты такая красивая, - тихо произнесла она.
Вера встретилась с ней взглядом через стекло:
- Я такая - я.
Мать понимающе кивнула, подошла ближе и расправила несущественную складочку на плече. Коснулась завитка у шеи, но убирать его не стала. Лишь молча поцеловала дочь в макушку и вышла, плотно прикрыв за собой дверь.
*
Актовый зал сиял огнями. Под высокими сводами ярко горели газовые люстры с матовыми плафонами, заливая белым светом и начищенный до блеска паркет, и огромный парадный портрет царя в золоченой раме над эстрадой. На самой эстраде, рядом с роялем, высилась наряженная елка. Украшения на ней были простые: золотые орехи, игрушки из папье-маше и блестящая мишура, которая кое-где уже осыпалась на пол. Пахло хвоей, мандариновой кожурой из ученических кульков и воском от горящих свечей на ветках, то и дело капавших вниз, на паркет. За роялем уже сидела таперша - пожилая немка в кружевной наколке. Она негромко перебирала клавиши, пробуя инструмент, и первые аккорды вальса уже разносились над залом.
Девушки жались друг к другу, образуя стайки. Они были одеты в белые, голубые и светло-зеленые платья из муслина, батиста или тонкой кисеи. У всех были высокие прически - с локонами, шиньонами и гребнями с фальшивыми жемчужнинами.
Стоял привычный гимназический гул - девичий щебет, шорох юбок и тихие смешки. Раздавались негромкие возгласы:
- Смотри, Коля все-таки пришел! И товарища своего из Пятой привел, видала?
- Гляди, это же брат Риточки, из Катковского лицея!
- Посмотри на Баранову... Ну и вырядилась. Словно на свадьбу пришла, а не на бал. Классная дама ее за этот вырез точно сотрет в порошок.
В зал уже явились первые кавалеры в темно-синих мундирах - те, кого девчонки сумели дозваться по личным билетам. Никто из них не смел шуметь под немигающими взглядами инспектора и классных дам. Юноши держались с напускным равнодушием и демонстративно подпирали косяки, сбившись у входа в плотную суконную кучу Те, что постарше - семнадцатилетние выпускники с намечающимися усами, - свысока оглядывали разноцветное море. Они то и дело поправляли широкие ремни с бляхами, вполголоса подтрунивали друг над другом и всем своим видом показывали, что казенный вечер их ничуть не занимает, а девичий переполох им глубоко безразличен.
Вдоль стен стояли классные дамы и учительницы, бдительно следившие за каждым движением воспитанниц. Председатель педагогического совета, сухой старик с аккуратно подстриженными усами, о чем-то негромко переговаривался с начальницей гимназии. Оба поглядывали на танцующих с напряженным, оценивающим прищуром. Пока все шло благопристойно, но начальство оставалось начеку.
Вера вошла в зал. Оказалось, что из их немногочисленного педагогического класса на вечер никто, кроме нее не явился. Девицы из седьмого класса посматривали на нее настороженно. Они понимали, что в педагогический класс шли те, кому предстояло зарабатывать на жизнь ремеслом учительницы, и купеческие дочки вроде Барановой относились к таким свысока. Но статус воспитанницы дополнительного класса не позволял им открыто шушукаться или коситься. Семиклассницы лишь подтянулись, невольно выпрямляя спины при ее появлении, и проводили Веру взглядами.
В своем скромном голубом платье она не выделялась бы из толпы, если бы не ее волосы, заколотые у шеи шпильками и достающие до поясницы. Две классные дамы синхронно поправили очки, глядя на нее. Анна Владимировна, стоявшая у белой колонны, едва заметно кивнула Вере, оценив этот компромисс, и снова повернулась к своей собеседнице.
Вскоре явился Сережа. На нем был его темно-синий гимназический мундир с серебристыми пуговицами, сидевший на нем ладно, подчеркивая стройную фигуру. Он с порога, как вошел, отыскал Веру взглядом и направился к ней через весь зал, по пути кивая одноклассникам.
- Ты сегодня - как Белоснежка, только без снега. Снег, думаю, ты уже под ноги порассыпала. - Он шутливо поклонился.
Бал начался обязательным чинным полонезом. Потом была полька - живая, с быстрыми подскоками и поворотами. Вере сразу пригодились мамины уроки. Жесткий корсет по-прежнему не давал вздохнуть полной грудью, но она почти забыла о дискомфорте, увлеченная быстрым ритмом и музыкой.
Сережа вел уверенно, в его движениях чувствовалась природная пластика. Он ни разу не сбился, вовремя подавал руку, вовремя отпускал. Он держал строгую дистанцию, и все же Вера то и дело ловила на себе его взгляды - быстрые, брошенные украдкой.
Потом заиграли знаменитый вальс Росаса 'Над волнами'. Звуки музыки поплыли над залом, увлекая пары в мерное кружение. Вера на миг прикрыла глаза. В этой музыке оживали их с мамой вечера: когда та, устав от бесконечного шитья, заводила купленный еще при отце граммофон, и тот принимался вращать пластинку под глухое шипение иглы. Мать кружила ее по комнате, приговаривая: 'Запомни, дочка, вальс - это не шаги, это общее дыхание. Если дышишь с партнером в такт, вы никогда не собьетесь'.
С Сережей они дышали в такт. И когда на повороте его ладонь чуть плотнее прижалась к ее затянутой в корсет талии, Вера не поняла, случайность это была или нет.
Затем распорядитель бала объявил финальный котильон. Из-за хитрых котильонных фигур пары то и дело перемешивались: по знаку распорядителя кавалеры переходили от одной девушки к другой. Рисунок танца ломался каждую минуту, принося Вере новые лица, чужие форменные пуговицы и незнакомые руки.
Сначала она шла с Сережей - они легко отбили летящий мазурочный шаг. Потом ее подхватил долговязый гимназист, который старательно шевелил губами, считая про себя такты, и все равно сбивался; Вере приходилось едва заметно направлять его, чтобы не сломать общий круг. Следующим оказался сын председателя педсовета - тот вел безупречно, но холодно, словно отбывал повинность.
Вера улыбалась всем одинаково вежливо, но краем глаза, при каждой новой смене кавалеров, высматривала в плотной суконной куче у дверей одно-единственное лицо.
В финальной фигуре котильона распорядитель наконец подал знак к завершению, и Сережа, по правилам игры, снова перехватил ее руку. Они сделали прощальный круг по залу, и Сережа проводил ее к стене. Поправляя стоячий воротничок мундира, он негромко произнес:
- Илья не придет. Я заглядывал к нему утром. Он сидит над латынью, как монах над псалтырем. Реймер назначил ему дополнительную проверку на завтра. Говорит, без этого казенного места и стипендии в университете не видать.
Вера кивнула.
- Я знала, что он не придет.
- Не сердись на него. - лицо у Сережи было непривычно серьезное. - Он... совсем другой. Понимаешь, для него бал - это не отдых, а еще один экзамен.
- Я не сержусь, - тихо ответила Вера. - Я просто... ждала.
Сережа внимательно посмотрел на нее.
- Ты сегодня... - начал он и осекся. - Ты сегодня удивительная. Правда.
Вера подняла на него взгляд, и он вдруг смутился, отвернулся и зачем-то принялся усердно сдвигать пальцами тяжелую латунную бляху ремня.
Классные дамы тем временем уже начали собирать воспитанниц. Праздник заканчивался.
Вера накинула пальто и вышла на крыльцо. Морозный воздух перехватил дыхание. Она сделала глубокий вдох, и жесткий корсет больно сдавил ребра.
Над Москвой стояло черное звездное небо - такое глубокое, что, казалось, в него можно упасть, просто запрокинув голову. На перилах пушистыми шапками лежал снег, искрящийся в желтом свете фонарей.
Внутри было не больно, а пусто и просторно, как в комнате, из которой вынесли всю мебель.
Сережа бесшумно появился рядом. Он был в шинели, с обмотанным вокруг шеи шарфом. Он протянул ей сложенную бумажку.
- Он отдал мне это утром. Велел передать.
Вера развернула листок. На нем угловатым почерком было выведено:
'Не смогу. Реймер назначил особую встречу. Без его поручительства и моего идеального ответа казенного места не будет. Прости. Я не могу подвести ни его, ни себя. И.'
Она прочитала строки дважды. Потом аккуратно сложила бумагу по старым сгибам и спрятала в карман.
- Он что, не мог прийти на час? - спросила она.
- Мог бы, - вздохнул Сережа. - Но... он не умеет быть легким. Ты же знаешь.
Он замолчал, разглядывая заиндевевшие фонари. Снег скрипел под его сапогами, когда он переминался с ноги на ногу.
- Просто... наши пути ненадолго совпали. Лес такой густой был, что думалось - одна тропа.
- А теперь лес кончился, - тихо закончила Вера. - И тропы разошлись.
- Успели побыть друзьями?
- Успели. Этого... да. Этого достаточно.
Вера взяла его под руку, и они пошли вниз по обледеневшим ступеням. Вдоль тротуара уже выстроилась цепочка извозчиков, поджидавших гостей вечера. Сережа уверенно подозвал ближние легковые сани и помог Вере сесть
Внутри было тесно, пахло лошадиным потом, сухим сеном и холодом. Извозчик обернулся натянул поверх их колен тяжелую суконную полость. Сережа заботливо поправил край плотной ткани, укрывая их ноги, и на мгновение задержал ладонь на ее пальцах.
- Знаешь, - сказал он тихо, когда сани тронулись, - а ведь ты сегодня была... - Он запнулся. - Ты сегодня была собой. Это, наверное, и есть самое главное.
Вера повернулась к нему.
- Спасибо, - сказала она просто.
Он кивнул и отвернулся, глядя на пролетающие мимо темные фасады особняков.
- Передал я ему твой сверток, - сказал Сережа уже другим, привычным для него тоном. - Еще утром заскочил на минуту, а он вовсю над книгами сидит. Положил на край стола, рядом с чернильницей. Он даже не спросил, от кого. Просто кивнул. Но мне показалось... взгляд его потеплел, что ли.
Дома она долго всматривалась в свое отражение. Распустила волосы, бережно сняла и повесила в шкаф голубое платье, расшнуровала корсет. И сразу, всей кожей, всем своим существом почувствовала, как тело наконец-то дышит свободно.
Глубокий вдох. Еще один. Как хорошо.
На ребрах еще алели тонкие полосы - память о жестких пластинах. Но это были отметины свершившегося праздника. Они скоро пройдут.
Вера расчесала волосы, накинула халат и села за стол. Она обмакнула перо, занесла над чистой страницей дневника и остановилась.
О чем писать? О музыке? О том, как смотрел Сережа? О том, что Илья не пришел?
Она вывела четким почерком:
'26 декабря. Рождественский вечер в гимназии. Танцевала много: польку, вальс и котильон. Пригласила их обоих. Сережа пришел, танцевал хорошо. Смотрел на меня сегодня по-другому. Илья не пришел. Так и должно быть'.
Поставила точку. Помедлила несколько мгновений. И вывела внизу мелким почерком:
'Почему он всегда выбирает тишину долга, а не шум жизни? И почему эта его тишина теперь звучит для меня громче любой музыки?'
*
В тот же час в Гагаринском переулке Илья сидел над раскрытым учебником. Латинские буквы давно перестали складываться в слова и просто чернели на шершавой бумаге.
Справа на столе лежала тетрадь в плотной серой бумажной обложке. Он вновь открыл ее.
На первой странице, в верхнем углу, аккуратным почерком было выведено: '25.XII.1901'.
И ниже:
'Чтобы и у тебя было куда записывать свои задачи. Те, что посложнее латыни'.
Не было ни подписи, ни обращения. Она не упрекала, не требовала ничего. Она - дарила. Признавая его право на его путь.
Он прикрыл глаза на мгновение. И за веками возник тот майский день: теплый свет, зеленая листва и чугунная скамья на Пречистенском бульваре. Она сидит рядом, глядя в задачник, и непокорная прядь волос падает ей на щеку. Он тогда чуть было не протянул руку, чтобы убрать ее. Не протянул. И сейчас от этого воспоминания заныло где-то под ребрами.
Илья тряхнул головой. Долг есть долг. Выпускные экзамены, поступление на медицинский - все это требовало сил. А позади - короткий миг покоя, ее тихий голос, запах цветущих лип и право быть обычным семнадцатилетним парнем, которого он сейчас не мог себе позволить.
Он аккуратно закрыл тетрадь и отложил ее на край стола. И снова склонился над текстом.
За двойными зимними рамами Москва вовсю праздновала Рождество. Где-то далеко смеялись, пели, скрипели полозья саней. А в каморке в Гагаринском переулке стояла тишина, в которой умещалось все.