Высокие-Каблуки
Вк-7 Жс Подружка моя

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Links
Кожевенное мастерство: сумки, ремни своими руками
 Ваша оценка:
  • © Copyright Высокие-Каблуки(elenakanaeva@gmail.com)
  • Добавление работ: Хозяин конкурса, Голосуют: Номинанты
  • Жанр: Любой, Форма: Любая, Размер: от 10кб до 30кб
  • Подсчет оценок: Среднее, оценки: 0,6,5,4,3,2,1
  • Аннотация:

    СКОРО НОВЫЙ КОНКУРС!

    • Журнал Самиздат: Высокие-Каблуки. Конкурс женской прозы Высокие Каблуки
    Конкурс. Номинация "ЖС.Подружка моя" ( список для голосования)

    Список работ-участников:
    1 Ленок Вк-7. Тоня   21k   Оценка:8.00*3   "Рассказ" Проза
    2 Мирослава Вк-7: Горошек   15k   "Рассказ" Проза
    3 Чиполлочча Вк-7: О бедной подруге замолвите слово   21k   "Рассказ" Проза
    4 Циферблат С. Вк-7: Эффект оцинкованного ведра   22k   "Рассказ" Фантастика
    5 Химера Жизнь продолжается...   22k   "Рассказ" Проза
    6 Сикока Чужая пластинка   21k   "Рассказ" Проза

    1

    Ленок Вк-7. Тоня   21k   Оценка:8.00*3   "Рассказ" Проза


     
     История нашего знакомства началась солнечным мартовским днем девяносто четвертого года. Я тащила по лужам складную коляску с годовалой Лизой, укутанной в одеяло. Маленькие колеса проваливались в выбоины тротуара и буксовали в снежной каше. Я взмокла. Это было не гуляние, а мучение. До подъезда нашей пятиэтажки оставалось метров тридцать, как вдруг я услышала:
     - Максим, паразит! А ну слезь сейчас же!!!
     Я повернулась. На невысоком, по-весеннему голом дереве, метрах в трех от земли, сжался испуганный мальчишка. Под деревом, задрав голову, стояла толстая женщина с такой же, как у меня, коляской, в которой сидел малыш. На ней были бесформенные треники и застиранная синтетическая куртка. Мальчишка посмотрел на обледенелый сугроб внизу и поболтал в воздухе ногой, пытаясь нащупать ветку. Дерево заходило ходуном.
     - Максим! Стой! Сейчас сломается!
     Я подошла. Я вообще тогда была добрая.
     - Может, сбегать пожарных вызвать?
     С моей стороны это был настоящий подвиг. Мобильников тогда еще не было, и набрать 01 я могла только с домашнего телефона, из своей квартиры на третьем этаже без лифта.
     - Вот же поросенок! - повернулась ко мне мамаша озорника, - кошку увидел на дереве и полез снимать. Кошка слезла и убежала, а он теперь сидит, кукует.
     С круглого, одутловатого лица смотрели молодые, с озорной искоркой, глаза.
     Малыш, сидевший в коляске, захныкал.
     - Ну, что ты будешь делать! - воскликнула женщина, разрываясь взглядом между хнычущим малышом и старшеньким на дереве, - хоть и правда пожарных вызывай!
     - Дядь Толя! У него лестница есть! - сообразила я, - посмотрите, пожалуйста, за ребенком. Я сейчас!
     
     Дядь Толя, электрик из первого подъезда, находился, как всегда, в сильном подпитии и в готовности прийти на помощь ближнему. Принес из глубины квартиры самодельную деревянную лестницу и предложил помочь ее донести. Но я отказалась, сама взвалила лестницу на плечо и поволокла.
     
     Лестница была тяжелой. Ее ножки бумкали по ступенькам и скрежетали по асфальту.
     Сугробы во дворе уже почти растаяли, мокрая земля была усеяна бумажками и удобрена собачьими экскрементами. Но вокруг дерева остался серый холм спрессованного снега, наваленный за зиму дворниками. Мы подняли лестницу повыше, почти вертикально к стволу, и несколько раз стукнули ею об лед, чтобы зафиксировать скользящие ножки. Мальчишка опустил ногу в зеленом резиновом сапоге. Но до перекладины все равно не доставал. Он испугался и скривился плакать.
     - Подержите лестницу! - сказала я и полезла вверх по ступенькам. Я была худая до прозрачности, раза в два легче, чем мамаша этого разбойника.
     Мальчишка судорожно вцепился в протянутую руку и с моей помощью перебрался на верхнюю ступеньку. Я начала спускаться, поддерживая мальчишку за куртку. В какой-то момент, уступая ему место, я подалась назад и попой толкнула стоявшую за мной женщину. От неожиданности она покачнулась и потянула за собой лестницу. Конструкция потеряла равновесие. Я повалилась назад, сбивая женщину с ног, на меня полетел мальчишка, на него - лестница. И вся наша куча мала скатилась по обледеневшему склону в грязь. Мы барахтались, пытаясь выбраться из-под лестницы и мешая друг другу, а двое малышей в колясках озвучивали эту картину дружным ревом. Так я познакомилась с Тоней.
     
     Теплело, подсохла детская площадка во дворе, и мы с Лизой стали дольше гулять. Лиза училась ходить. Она неуверенно ковыляла на кривоватых ножках и в голубом комбинезоне напоминала космонавта. Сюда же, на площадку, приходила и Тоня, чтобы выпустить из коляски на проклюнувшуюся травку своего младшего, белобрысого Костика. Ее старший, Максимка, носился вокруг и топал ногами по ржавой железной горке. Мы сидели на вкопанных в землю старых покрышках, прогуливались с колясками до магазина и обратно, дышали синим весенним воздухом и обсуждали все, что нас тогда волновало. Девяносто четвертый год подкидывал много тем для разговоров.
     - Ленок! Ты про МММ слышала? Как думаешь, правда такие проценты можно получить? - спрашивала Тоня.
     - Не знаю. Я думаю, МММ обман. Мне кажется, Русский дом Селенга надежнее.
     Наша финансовая наивность в те годы не знала границ. Обожженные нищетой начала девяностых, мы хватались за любую возможность добыть денег. И только бедность спасала нас от необдуманных инвестиций.
     - Зато в МММ проценты больше. Вот, было бы у меня хотя бы тысяч пятьсот, - мечтала Тоня (это в тех, дореформенных, почти ничего не стоивших рублях), - купила бы акций, потом, месяца через три, продала. Было бы моему Витале на компьютер.
     Виталей звали Тониного мужа, высокого, бледного, как будто полинявшего, в сильно поношенной куртке. Он был научным сотрудником в каком-то НИИ, и, по словам Тони, очень страдал от отсутствия дома персонального компьютера. На мой взгляд, сапоги для Тони были бы куда более необходимым приобретением.
     
     Летело лето. Отцвели и разлетелись пухом одуванчики. Звенели трамваи. На углу поставили винно-водочную палатку, и местные алкаши потянулись туда за "русским йогуртом" (водкой в пластиковых стаканчиках). Соседка Валя склоняла нас с Тоней торговать Гербалайфом, но у нас не было начального капитала в сто долларов.
     
     - Думаю, может мне все-таки с сентября в школу выйти, - вздыхала Тоня. До декрета она была учительницей младших классов, - Максимку в садик отдам, он взрослый, ему уже четыре будет. А Костика куда?
     - А Виталя? Сама же говорила, что у них в институте работы нет.
     - Что ты? Он диссертацию дописывает. Осенью уже защищаться хочет. И здоровье у него слабое. Ему больше двух килограмм поднимать нельзя.
     - А свекровь попросить?
     - Ей из Свиблово ездить тяжело.
     - Могла бы к вам переехать.
     - Не. У нее собака в Свиблово. Кстати, Ленок! Ты мне памперс один не одолжишь? Костику дали направление к врачу, на Фрунзенскую. Как я его повезу через полгорода на метро описанного? - Тоня смущалась и смотрела в сторону.
     Мы были тогда бедны, как церковные мыши, и подаренную упаковку памперсов я берегла для самых торжественных выходов в свет. Но для Тони пару штук выделила.
     
     Работу Тоне неожиданно нашла я. У меня был знакомый бизнесмен по имени Лёня, богатый по тем временам человек, хозяин нескольких торговых точек на вещевых рынках. Раньше Лёня был фарцовщиком, спекулянтом, перепродавал из-под полы дефицитные джинсы и кроссовки. В новых экономических условиях Лёня, в отличие от нас, чувствовал себя как рыба, перенесенная из высохшей лужи в океан. Талант бизнесмена вел его туда, где можно заработать, но гордая душа фарцовщика, раньше продававшего исключительно "фирмУ", не могла смириться с катастрофическим падением качества товара. Поэтому свой нынешний бизнес Лёня характеризовал кратко: "г...ном торгую". Мне он привозил клетчатые баулы вонявшего какой-то химией китайского тряпья "на доработку" (пришить недостающие пуговицы, подравнять, погладить) и за это платил небольшие, но все-таки деньги. Как то, забирая очередной баул, Лёня спросил, не хотела бы я поработать продавцом в палатке. Я отказалась. Лизу было не на кого оставить. Но вспомнила про Тоню. Они быстро нашли общий язык, и с сентября Тоня стала торговать одеждой в продуваемой ветрами палатке на Красногвардейском рынке. Мы почти перестали видеться. С детьми теперь гуляла Тонина свекровь, седая женщина с тяжелым, неприятным взглядом.
     
     Зимой я случайно встретила Тоню во дворе. На ней был новый зеленый пуховик, она заметно похудела, и предпринимательская энергия била из нее фонтаном. Оказалось, что, поработав у Лёни, она решила открыть собственный бизнес, арендовала "место" на рынке и собирается за товаром в Турцию. Я порадовалась, что так удачно поспособствовала превращению подруги в бизнес-леди. А то сидела бы в своей школе за копеечную зарплату.
     
     Как-то вечером Тоня позвонила:
     - Лиза спит? Я забегу на пару минут?
     
     - Смотри, что у меня есть! - хитро подмигнув, она достала из-под кофты тяжелую, бледную бутылку с надписью "мартини".
     - Ого! Где взяла?
     - В Стамбуле. В дьютике купила!
     - Дорогая вещь! Долларов пятьдесят, наверное?
     Мы были тогда наивны, как дети, в вопросах заморского алкоголя.
     - Да ну! Не парься. Намного меньше. Смотри! - Тоня разглядывала этикетку, - тут "экстра дру" написано. Экстра понятно, высший класс. А что такое "дру", знаешь?
     - Это "драй". Сухое, значит.
     - Сухое? Кислятина, наверное. У тебя что-нибудь сладкое на закуску есть?
     - У меня в холодильнике только соленые огурцы и вареная картошка. Пойдет на сладкое?
     - Пойдет.
     - Ну, как Стамбул?
     - Обалдеть!
     - Босфор видела?
     - Да ну! Какой Босфор? Рынок видела. Там такое детское! Качество - с ума сойти! Строчка идеальная, швы обработаны. Любые расцветки. А дубленочки какие! Легкие, мягкие. К нам такое качество даже не возят. Наши набирают самого дешевого.
     
     Постепенно у нас стало традицией отмечать Тонины вояжи в Стамбул рюмочкой сладкого мартини у меня на кухне. Много нам не надо было, пара рюмок, и уже становилось тепло и весело. Я устроилась на работу, и в доме появилась еда, а значит, и закуска. Голодные годы остались позади, наше материальное положение становилось все лучше и лучше. Мы учились красивой жизни, закусывая мартини грейпфрутом, оливками, голубым сыром. Немного выпив, раскрасневшаяся Тоня рассказывала о своих челночных приключениях. То ее обсчитали турецкие продавцы: и вместо двадцати детских комплектов в упаковке было только восемнадцать. То в обменке ей подсунули фальшивые доллары, и ее чуть не забрала турецкая полиция. То на российской границе таможенник заподозрил Тоню в провозе контрабанды и хотел арестовать.
     - Пришлось ему дать, - вздыхала Тоня.
     - Дать? - округляла я глаза.
     - Денег дать! Тьфу на тебя, - махала рукой Тоня, и мы долго хохотали.
     
     Как-то она пришла озадаченная, отодвинула выставленную мной початую бутылку мартини.
     - Ленок! Мне с тобой посоветоваться надо.
     - Давай.
     - Понимаешь, Ленок, я у одного турка несколько раз товар брала. Порядочный дядька. Ни разу не обсчитал. Даже не попытался. В общем, турок этот, Оркун, предлагает мне у него в магазине работать.
     - В каком магазине?
     - В Стамбуле. Ему с русским языком человек нужен. Там у него наших знаешь, сколько отоваривается? Он уже нескольких русских девчонок выгнал. То с местными мужиками спутаются. То стащат чего-нибудь. А он вежливый такой. Меня "мадам Тони" называет. Говорит, квартиру тебе сниму. И по деньгам не обижу.
     - А мужики твои?
     - Свекровь обещала к нам переехать, а свою квартиру сдать хочет.
     - А собака в Свиблово?
     - Померла собака.
     Тоня помолчала.
      - Он мне уже предлагал. Я отказалась. У меня, говорю, Оркун, два бэби. А тут притащила пять дорогих комплектов постельного. Белый сатин с вышивкой. Думала, на свадьбы купят, хоть заработаю что-то. Так ни один не продала. Все даром забрали. Один хозяйке рынка понравился, один смотрящему отдала, один - пожарному надзору, и два менты себе взяли, сволочи. Я и подумала: сколько можно? Таскаешь-таскаешь. Здоровья уже нет. Спина сорванная. В прошлом месяце месячные не пришли. Я уже испугалась. Думала, залетела. А это, наверное, баулов перетаскала. Ты знаешь, какие симптомы у опущения матки? Может, это оно и есть? И что мне от всего этого? Ни сзади, ни спереди. Как думаешь, поработать мне у Оркуна несколько месяцев? Буду деньги своим посылать.
     Ничего не сказала я Тоне. Но, видно, она уже и без меня все решила.
     
     Странная фраза прилетела от соседок, бабушек, что целыми днями перемывают кости на скамейке у подъезда. "Слышали, Тонька с четвертого этажа бросила двоих детей и сбежала в Турцию, в бордель". Конечно, я не верила. Тоня и бордель казались так же несовместимы, как я и тяжелая атлетика. Но беспокоилась, не попала ли моя подруга в какую криминальную историю. Тем более вестей от нее не было уже давно. Как-то во дворе столкнулась с Виталей. Сначала не узнала, подумала: он ли вообще? Во-первых, в обеих руках он тащил громадные сетки с картошкой, явно превышающие позволенные его здоровьем два кило. А во-вторых, рядом семенила маленькая женщина с приторно-сладким выражением тонких губ и неаккуратно покрашенными желтыми волосами. Про что-то я хотела его спросить... Кажется, про диссертацию. Но не спросила.
     
     Больше года от Тони не было никаких вестей. Прошел девяносто седьмой год. Наступил девяносто восьмой. Только в конце января она вдруг объявилась. Позвонила:
     - Привет, Ленок!
     - Тоня!!! Ты где?
     - В Москве. Я в гостинице остановилась.
     - Почему ко мне не приехала?
     - Да я вообще не хочу в тот район ехать. Ты завтра вечером свободна?
     - Да.
     - Давай встретимся. Метро "Новокузнецкая". Там, как выйдешь, направо пиццерия. К семи сможешь?
     - Договорились!
     
     От прежней Тони осталась только улыбка. Стройная женщина с модной прической, в узеньком костюмчике, какой был на Жаклин Кеннеди в тот роковой день, улыбалась и шла мне навстречу.
     - Тонечка! Тебя не узнать!
     Я обняла ее за плечи и поразилась, какими они стали худыми и острыми.
     - Я тебе подарок привезла! - Тоня достала из-под стола чемоданчик леопардовой расцветки. Взяв в руки, я поняла, что он картонный. В такие упаковывают пледы и дорогое постельное белье.
     Тоня сияла и выглядела вполне довольной жизнью. Но я заметила на похудевшем лице две морщинки по уголкам рта, какие бывают либо от печали, либо от болезни.
     - Как ты там? Босфор-то теперь увидела?
     - А ты не знаешь? Я же переехала из Стамбула в Аланью. На курорт, можно сказать. Оркун там магазин текстиля открыл. Я теперь в нем типа заведующая. Двухэтажный магазин, на центральной улице. Квартиру мне снял. В Стамбуле я с двумя казашками жила, а тут сама себе хозяйка.
     - О! Ты крутая! Замуж еще не звал? - улыбнулась я.
     - Да ты что! Ты бы его видела! Маленький такой, сморщенный дедушка. Ему, наверное, под восемьдесят. Ко мне он просто хорошо относится. У него дочка несколько лет назад умерла. Он, наверное, про нее вспоминает...
     - У тебя там кто-нибудь есть?
     - Кто? А! В этом плане. Да никого нет. Я же работаю с утра до ночи. А что? Кто-то придумал, что у меня там мужик?
     Я промолчала. Не стала передавать Тоне, что про нее придумали.
     
     - Приезжай ко мне в Аланью летом. Лизу бери. Я вам на диване постелю. От меня пять минут до моря. Медленным шагом. Знаешь, какое там море? Теплое-теплое, синее-синее... Позвони мне на мобильный, я вас встречу.
     Тоня гордилась своими достижениями: магазином, квартирой у моря, диваном, мобильником. Прямо на салфетке, надрывая ручкой мягкую бумагу, она накарябала свой телефон и адрес магазина в далекой турецкой Аланье.
     
     Вдруг Тоня замерла на полуслове. У входной двери стояли двое ее мальчишек. Покрасневшие от холода запястья торчали из коротких рукавов вытертых курточек.
     Тоня бросилась их обнимать.
     - Мои хорошие! Идите сюда! Садитесь! Давайте курточки снимем. Что вам заказать? Пиццу будете? - суетилась она вокруг сыновей.
     - Мам, не надо ничего. Мы не голодные, - сурово сказал Максим.
     - Мы дома поели. Тетя Галя окорочка пожарила. Вкусные... - подхватил Костик. Потом вдруг дернулся, обиженно посмотрел на Максима и замолчал.
     Тоня шелестела пакетом под столом. Вылезла с дубленкой.
     - Максимка, вот, дубленочку тебе привезла. Давай примерим.
     Вскочив, она принялась натягивать на сына модную дубленку. Дубленка была безнадежно мала.
     - Ой! Ты так вырос! Я чего-то маху дала с твоими размерами, - смущенная Тоня запихнула дубленку в пакет и пристроила Максиму на колени, - возьми, возьми. Костику будет. Хорошая дубленка. Там еще курточка кожаная. Если мала будет на Костика, пусть папа продаст. Или подарите кому-нибудь.
     - Мам! Ну, мы пойдем. Папа сказал, недолго, а то ему холодно ждать, - Максим уже сползал со стула.
     Тоня растерянно захлопала глазами.
     - Может, все-таки покушаете? Даже не рассказали, как вы там живете...
     - У нас все хорошо. Ты не волнуйся, - как-то заученно проговорил Костик, глядя на дверь.
     
     Две щуплые фигурки в короткой не по росту одежде скрылись за массивной дверью.
     
     - Я же все для них... Я себе лифчика не купила, Все, чтобы им деньги послать... А у них штанишки рваненькие... Как же так? - сказала Тоня, и губы ее задрожали.
     
     Наверное, я что-то должна была сказать ей. Но не смогла. Я отвернулась и посмотрела в широкое окно. Там, среди темных сугробов, в желтом свете уличного фонаря, звеня и лязгая, бежал трамвай номер сорок семь с ярко освещенными окнами. Наш трамвай. Он спешил туда, где теплый ветер путается в застиранных пододеяльниках, развешенных на проволоке прямо во дворе. Где летает тополиный пух, и маленький Максимка бегает за пушинками, звонко шлепая сандалиями по асфальту. Где по-детски серьезный Костик важно едет в дребезжащей коляске, надувает щеки и гудит, изображая паровоз...
     
     С самой весны я начала мечтать, как мы с Лизой поедем к Тоне в Турцию. Даже купила чемодан и два купальника. Но пронеслось наполненное заботами лето 1998 года. В августе грянул дефолт, и тут уж стало не до поездок. Моя фирма разорилась. Меня уволили, не заплатив за последний месяц. Зимовали долго и трудно. Почти голодали. Лиза все время кашляла, но я продолжала таскать ее в сад. Все-таки там кормили. Только в феврале нашлась новая работа. Зато сразу на шестьсот баксов в месяц, что было невероятным богатством. Тем летом путевки в Турцию стоили просто смешные деньги. Я подумала: чего Тоню стеснять, если за триста долларов для нас с Лизой и стол, и дом в той же самой Аланье, и авиабилеты? Не позвонила, решила ехать сюрпризом. Купила подарок.
     
     На выходе из аэропорта нам наперерез бросился белозубый турок с криком: "Такси дурак!" (позже я узнала, что "дурак" по-турецки всего-навсего "стоянка"). Но нас ждал автобус, уже набитый другими туристами. Это была наша первая поездка за границу, и мы жадно смотрели по сторонам, впитывая приметы чужой обыденности. Вдоль дороги высились скелеты строящихся отелей. Припекало солнце. Мы ехали вдоль заманчиво синеющего моря, вдоль загорающих людей, и никак не могли дождаться, когда же приедем в свой отель и побежим купаться.
     
     Телефон, коряво записанный Тониной рукой на салфетке, не отвечал. Автоответчик что-то долго говорил по-турецки красивым мужским голосом. Я сунула трубку русской девушке Юле, работавшей гидом в нашем отеле, и снова набрала номер.
     - А! Это типа абонент не доступен, - перевела Юля.
     На небольшом автобусе долмуше мы с Лизой поехали в центр Аланьи искать Тоню. Город пропах горячей землей и выделанной кожей. Раскаленная улица состояла сплошь из магазинов и магазинчиков, набитых разнообразным товаром: от спортивных костюмов до золотых украшений. Продавцы скучали в тени и пили чай из тонких, изогнутых стаканов. Побродив пару часов и познакомившись с десятком любезных, улыбчивых ахметов и мехметов, мы все-таки нашли тот самый адрес и тот самый двухэтажный магазин. Оба этажа были плотно забиты женскими платьями и блузками. Но "мадам Тони" в нем никто не знал. Все продавцы столпились вокруг нас, пришли даже из соседних магазинов. Они переговаривались на гортанном турецком языке, пожимали плечами и разводили руками. Позвали женщину, знающую русский. Но даже с ее помощью никаких следов Тони найти не удалось. Магазин открылся только этой весной. Да, раньше здесь был магазин постельного белья. Прошлые хозяева съехали. Признаюсь, я до последнего момента ждала, что из-за вешалок с одеждой вдруг раздастся радостное: "Привет, Ленок!"
     
     Я потеряла Тоню. Звонила несколько раз из дому, но натыкалась на тот же мужской голос. Хотела спросить у Витали, но он с детьми и со своей желтоволоской куда-то съехал. А больше у меня никаких зацепок не было. Что мне осталось? Только верить, что где-то там, за морями, за горами, в белом доме с синими окнами, живет моя подруга, кушает апельсины прямо с ветки и смотрит на синее-синее море.
     
     Много лет прошло, но я до сих пор иногда мысленно разговариваю с Тоней. Рассказываю, что замуж так и не вышла, хотя несколько лет встречалась с одним человеком. Что Лиза окончила школу и поступила в университет на экономиста. Что наши пятиэтажки уже лет восемь собираются сносить, да все никак не снесут. А Тонин подарок так и лежит у меня в шкафу. В картонном леопардовом чемоданчике. Чудесное покрывало, расшитое кружевом и виноградными листьями. Дорогая вещь. Нежная, тонкая работа. Только кровати у меня нет. Так, вся жизнь на раскладном диванчике.

    2

    Мирослава Вк-7: Горошек   15k   "Рассказ" Проза


     Мы познакомились, когда наши отцы пытались распутать перехлестнувшиеся веревки от санок. Им было досадно, а нам - смешно и немного холодно. Как-никак, конец ноября.
     - Ты кто? - спросила я деловито у будущей подружки, отмахиваясь от падающих снежинок.
     - Горрошек! - ответила та, зыркнув весело из-под длинной челки, и показала язык.
     Я приветливо высунула свой как можно сильнее. Тут нас развезли в разные стороны, и от первой встречи запомнилось странное имя. Горрошек? Что это за такое?
     Подразнив друг друга ещё пару-тройку случайных встреч, мы подружились, катаясь на картонках с горки, когда дружно подняли рев, протестуя против загона домой.
     Странной мы были парой. Я - толстенькая и низкорослая, с рыжей вечно лохматой шевелюрой и бледной в конопушках кожей, она - худенькая смуглянка, высокая, с аккуратно заплетёнными черными, как беззвездная ночь, косами.
     От меня почему-то все ожидали подвохов и разных шалостей, я же по натуре была вполне спокойной домашней девочкой, могла часами сидеть, листая книжку или разговаривая с любимой куклой Ирой. А вот она... Не кукла, а подружка моя, Горошек...
     Это была кладезь отчаянных выдумок, авантюристка по крови, можно сказать.
     По сравнению с их семьей наша была небольшой: родители да мы с братом. А у Гороховых только детей было пятеро! Галка, Галинка, как её звал отец, была самой младшей, за что и получила от матери ласковое прозвище Горошек.
     В её компании я медленно, но бесповоротно превращалась в маленькую хулиганку.
     То мы соревновались, кто быстрее на животе доползет до третьего этажа, то устраивали пляж в наполненной холодной водой ванне, чем приводили в ужас взрослых. То кидали с балкона мяч и неслись молниями наперегонки, чтобы успеть первой.
     Зимой до одури валялись в снегу, изображая бабочек, крылья у Горошка получались большие и красивые, мои же бабочки больше походили на толстых гусениц. Приходили домой, стуча зубами, с застывшими льдинками на шароварах и с негнущимися в обледенелых варежках руками. Осенью на спор лопали кислющие мелкие дикие яблочки, растущие в изобилии вокруг стадиона, собирали опавшие разноцветные листья. Летом играли в мяч, прыгали на скакалках, а с мальчишками - в лапту и пряталки. Меня находили быстро, а Горошек умела спрятаться прочно и надежно, доводя порою галившего до реальных слез.
     
     Детские шалости переросли в подростковые, а после и в юношеские забавы. Скакалки сменились теннисом и волейболом, поездками на озёра, походами и посиделками у костра.
     Мы часами могли сидеть на лавочке, закинув нога на ногу, сдувать пушинки с одуванчиков и распевать песни про черного кота или того же цвета негра родом из Чикаго.
     
     "У негра сердце стучит под черной кожей, он также может смеяться и любить,
     И может крикнуть он: "Мы, негры, - люди тоже, хоть черной кожи не могут нам простить!"
     
     Под смуглой кожей Галки-Горошка тоже билось маленькое доброе сердце. Она жутко любила всякую живность, всем помогала.
     Я росла такой девочкой-девочкой, а Галинка маленькой оторвой. Да и не удивительно - кроме старшей сестры у неё было три брата, и мальчишеские выходки и увлечения невольно находили отклик в душе. Так, мы, научились петь дворовые песни, чуть грустные, даже иногда блатные, про всяких студентов, моряков и коварных женщин, про неизвестную далекую страну Хамардабан*:
     
     "Нам надоело пить вино, ходить на танцы и в кино, бродить по кабакам и в ресторан.
     Перевалив через Урал, прощай, Европа, я удрал в далекую страну Хамардабан".
     
     Это ей в голову пришла идея испытания нервов. Сидим, дуры дурами, и по очереди водим расчёсками по стене. Попробуйте! Скрип такой, что челюсти ломит...Горошек гордо выходила победительницей.
     Это она придумала прогулки по кладбищу. Мы делили мои перчатки на двоих, а вторые, свободные от одежки руки, совали в карманы, и так бодро шли на погост. У меня сердце замирало от тишины, от безлюдия, трусихой я была с самого рождения и трусихой осталась. Горошек же смело пробралась между могилами, умудряясь ещё и прятаться и пугать остальных.
     А наши дружные вылазки за черёмухой! Вшестером - четверо Гороховых и мы с братом. Парни залезали высоко на деревья, у нас, девчонок, аж, сердечки замирали, и кидали оттуда отломанные душистые ветки с белоснежными соцветиями. Мы приносили их домой и долго наслаждались густым пьянящим ароматом.
     
     Сколько продолжались бы наши приключения, кто знает, но мы вдруг разом влюбились.
     Слава богу, в разных мальчиков. Мой обожал хоккей и футбол, а я обожала смотреть, как он забивает голы или, стоя на воротах, ловко отбивает летящий мяч. А Горошкова зазноба, Саня Крутиков, любил играть на гитаре, пел чуть хрипловатым голосом дворовые песни про любовь, вечно был окружен девчонками, отчего подружка моя тяжко мучилась.
      Ах, какие в тот год были упоительные летние вечера! Легкие сумерки, на небе чуть звезды проглядывают, в газонах - буйство цветения: мальвы, золотые шары, анютины глазки, рядом высоченная черемуха, кустарники дикой вишни, яблони. А березка возлей лавочки! Тоненькая, хрупкая, как Горошек. Сердечки тонули, замирали в сладкой истоме, мы могли сидеть молча часами.
      Иногда ходили на аллейку - длинная-длинная с красивой клумбой посередине, с множеством лавочек, аллейка была любимым местом молодежи. Мы занимали одну из лавочек. Сорвав веточки желтой акации, сидели, делали пикульки или просто жевали чуть сладковатые мелкие цветочки или просто щелкали семечки.
     А рядом на лавочке в окружении девчонок пел свои песни Санька, терзая сердце влюбленного Горошка.
     
     Всегда смелая и отчаянная, она стала вдруг очень ранимой, кусала губы, глядя, как Санька шутя обнимает девчонок, те весело смеются, а наша Галинка сидит, понурив голову, чтобы никто, даже я, не видели слез...
     Обнимая подругу за плечи, я пыталась неловко поддержать, посочувствовать, та срывалась, цедила сквозь зубы:
     - Отвянь! - мчалась домой и могла просидеть безвылазно несколько дней.
     Горошек стеснялась своего вида. В шестнадцать она оставалась гадким утенком. Угловатая, с тонкими бедрами, она все ещё не носила лифчика, в то время как другие девчонки маялись с этой то ли бедою, то ли радостью уже не первый год. А Галка, про таких говорили: доска - два соска. Вон Ленка Ефимова - чуть плечиками поведет, налитая грудь колыхнется, пацаны млеют, глаза поволокой затягивает, а та и крутит парнями, как ей заблагорассудится.
     А тут ещё разъезжаться стали семьи из нашего двора в новостройки, уехал предмет моего обожания, загрустила и я. Горошек утешала, напевая Санькины песни.
     Иногда мы ходили на танцы. Царапая ноги об острые колючки кустов, умудрялись пробираться бесплатно на танцплощадку. И, ещё несмелые, жались друг к другу, замирая в ожидании. Но часто просто гуляли по Летнему Саду, держась поближе к заветной беседке, где частенько сидел с гитарой Санька.
     - Гал, ну, давай, в беседку зайдем, - предлагали мы с Ленкой Ефимовой, ведь пацаны-то не чужие, в одном дворе жили, в одной школе учились.
     Горошек сжималась и судорожно качая головой, цедила своё любимое "отвяньте".
     - Храбрости ей не хватает, - изрекла как-то Ленка, и придумала план. В очередную субботу предложила, как обычно, после кино пойти в парк на танцы, а для храбрости прихватила маленькую бутылочку с домашней настойкой.
     - Мы же опьянеем! - пыталась сопротивляться Горошек, я тоже смотрела на Ленку вопросительно.
     - Да ну, по чуть-чуть же, - смеясь потянулась та, выпятив на зависть Галинке крупную грудь.
     Бутылку тащила я. В сумочке через плечо. Лето, ах какое стояло в тот год лето! Разогревшись, настойка взбрыкнула и во время фильма выплюнула пробку, взметнувшись из бутыли вишнево-смородиновым ароматным фонтаном.
     - Это чье? - спросил удивленно парень с третьего ряда, вертя в руках прилетевшую пробку.
     - Наше! - протянула я машинально руку.
     Хохоту было много, настойки, и правда, осталось мало, по противному тёплому глоточку. В общем, на смелость для Горошка не хватило.
     
     Школьные годы завершились выпускными вечерами, и наши пути чуть разошлсиь: я, провалив экзамены, пошла работать, Галка поступила в техникум, а её любимый Крутиков вскоре ушел в армию.
     Провожала она его тайно, так и не решившпись подойти. И понеслись дни, похожие друг на друга как близнецы, таща за собой годы.
     Вернулся Санька, забросил гитару и женился, мы, к тому времени разорвавшие дружбу с Ефимовой, на их свадьбе не гуляли. А бедный мой Горошек совсем сникла, похудела.
     Именно тогда, наверное, перевернулась земля, поменявшись местами с небесами...
     Горошек стала отвечать на любые знаки внимания. Башкой, как в омут, нырнула в мимолетные романы. Похорошела, ожила. Смело шла с парнями, не отказывалась ни от пива, ни от вина. Как я ворчала!
     - Отвянь! - небрежно кидала она мне. И я только разводила руками. Мы до крику ссорились, орали, не умея понять друг друга:
     - Я не хочу остаться старой девой! - кричала Горошек, глядя сухими колючими глазами.
     - Да кто тебя заставляет! Но мозги-то иметь надо! - увещевала я, призывая остановиться.
     А она фыркала, смеялась, а потом научилась играть на гитаре и теперь уже сама неплохо пела любимые Санькины песни.
     
     "А я сказала мамке; "До свидания" и побежала к парню на свидание,
     А мамка вслед кричит: "Ещё наскачешься! Не торопи любовь, а то наплачешься!"
     
     Когда я познакомилась с будущим мужем, Галинка ещё более замкнулась, стала отдаляться. После нашей свадьбы встречи с Горошком резко сократились - молодой муж требовал много внимания, да и я была непрочь больше находиться рядом с любимым.
     Виновата ли я, в том, что случилось? Однажды подруга не убереглась, залетела, сделала аборт, пролежала несколько дней маленьким скрюченным высохшим эмбрионом, ни с кем не разговаривая. Бабки судачили на лавочке, во всю трепали её имя, называ бесстыжей блядёшкой.
     - Как вы можете! - я закрывали уши, ненавидя их всех. Ах, бабки-бабулечки, неужто себя молодых не помните, никогда не любили?
     А Горошек молча кусала подушку, сдерживая слезы и все чаще в остервенении рвала гитарные струны. Передергивала плечами, отталкивая мою руку.
     А потом вышла замуж. За первого парня, которого тоже звали Сашкой.
     У них друг за другом появились трое ребятишек. Мы же виделись всё реже. Как-то встретила их с мужем у винного отдела. Сашка исхудал, спился, терял работу за работой. Галинка постарела, пострашнела, потеряли блеск глаза, но меня более потрясла пришитая синими нитками к пальто красная пуговица...
     Почему-то именно это больно садануло куда-то под дых.
     Она ж рукодельницей была! Тогда красоты необыкновенной ситцы продавались, и Горошек всех нас обшивала - платье-рубашку, пожалуйста, юбку-годэ? Без проблем, и мы уже подметаем длинными хвостами собранных из разноцветных лоскутов юбок трамвайные ступени, гордые и жутко довольные, платье-клеш умудрялась за пару дней раскроить и сшить, аккуратно, вручную обметав все швы.
     Мы долго помогали ребятишкам - я таскала еду, одежду, муж ворчал, но махал рукой. И все же я сдалась, когда мою помощь пропили в очередной раз.
     О Горошке узнавала только от её сестры - как родился сын, четвертый ребенок, как муж получил инвалидность, как по-прежнему сердобольные соседи помогают семье, чем могут, увещевают остановиться...бесполезно.
     Сердце сжималось, когда встречала Галиных девчонок - худеньких, черноволосых, с длинными челками. Ещё больнее было видеть её саму. Все время с какой-то виноватой улыбкой, она норовила быстро проскочить мимо, кивнув в ответ на мое приветствие.
      Ефимова разошлась с Санькой и, второй раз выйдя замуж, упорхнула в столицу. Про самого же Крутикова ничего не знали - где он, как он.
     
      Метели и морозы отступали перед весенним пробуждением, прилетали птицы, нежные зеленые листочки бурели от летней жары и пыли, город наполнялся цветочными ароматами, осень опадала золотисто-красным разноцветьем, радовала урожаями, а потом снова приходила зима.
     Летели дни, воруя уже не просто годы - десятилетия, все сильнее разводя наши с подругами пути. Дети росли, учились, взрослели, появились внуки и поутихла боль от переживаний за Горошка. Да у неё уже и у самой дочери повыходили замуж, родили внучат. Сын, так и не сумевший найти правильную дорогу, погиб в какой-то разборке-перестрелке. Галка с мужем ходили как две тени оба худые, какие-то заброшенные, постаревшие и беспробудно пьяные.
     - Опомнись, Горошек, остановись, - со слезами просила я при редких встречах.
     - Отвянь, - с виноватой улыбкой отмахивалась от меня бывшая подружка.
     
     Жизнь преподносила то радости, то печали, нас всех задолбила перестройка, по двору сворой носились уличные собаки, в их окружении все чаще стал появляться бомж. Совсем безобидный, только вечно голодный. Мы всем двором его тянули: кто одежду давал, кто еду, пускали ночевать в подъезды, но чаще он спал в сарайчике во дворе, согреваясь теплом собачьих тел.
     Со всеми здоровался, отзывался на странное имя Садко, ни с кем не ругался, и чем-то напоминал Горошка то ли вечно виноватой улыбкой, то ли своей неустроенностью. К нему привыкли, как к рябине под окнами и к стоянке во дворе и перестали делиться новостями, живет - и ладно.
     Однажды загорелся сарай, и мы запереживали за нашего бомжа, но Садко сумел выбраться, его подхватила худенькая женщина, сама еле державшаяся на ногах. И тут я её узнала: Горошек! Глаза огромные, полные ужаса, с отблесками бушующего огня. Как она смогла удержать мужика, такая вся прозрачная? Что-то было в ней такое... неуловимо бесстрашное. Скорая увезла Садко, а Галина, никого не замечая, долго смотрела вслед.
     В наш двор Садко не вернулся. Да и не до него было - жизнь закружила заботами, сквозь которые как- то мимолетом донеслось, что Горошек похоронила мужа, да и сама очень плохая. Я всё собиралась навестить, но вспоминала её "отвянь" и находила разные предлоги: некогда, не до того, в общем, так и не выбралась.
     
     Недавно, ожидая мужа на улице, во дворе увидела пару. Женщину я с трудом узнала. Горошек! Удивительно посвежела, даже помолодела.
     - Вот. Мой Санька, - сказала она, просияв глазами, и радостно улыбнулась, слегка качнув головой, я уловила легкий аромат от вплетенной в поседевшие пряди черемуховой гроздочки.
     Я узнала и его - наш было потерявшийся бомж. Подъехал муж, я попрощалась, и тут поняла... Санька! Так ведь этот бомж - тот самый наш певец, Саня Крутиков! Ну конечно, потому и Садко! Я смотрела на Горошка, не веря, что такая любовь бывает. А они уходили, обнявшись, словно безжалостное время отпустило, вернуло ушедшие годы.
     Всю дорогу до сада я ревела.
     Эх, Галка, Галка, милый ты мой Горошек...

    3

    Чиполлочча Вк-7: О бедной подруге замолвите слово   21k   "Рассказ" Проза


      После совещания Лиза так и не включила телефон, и спохватилась, когда уже подруливала к дому. Стоило только притиснуть кнопку, как тут же посыпались сообщения: звонил муж, и с сотового, и с домашнего. Встревожившись, она стала звонить сама, но муж не отвечал. Явно что-то случилось, и Лиза, выскочив из машины и на ходу запахивая расстегнутую шубу, рысью побежала домой.
      Дверь в квартиру оказалась открытой. Испугавшись уже всерьез, Лиза переступила родной порог и вопросительно позвала:
     - Сереж? Сереж, что случилось?
      Муж не откликнулся. В квартире было тихо, только из ванной доносился слишком шумный плеск, будто под душ залез бегемот, да еще странные звуки, то ли плач, то ли стон. Лиза устремилась туда. Дверь была распахнута, из душа хлестала вода, спиной к выходу рядом с ванной стоял одетый, мокрый с головы до ног Сергей, плечи ему обнимали две руки - пальцы вцепились в рубашку мертвой хваткой, а о плечо билась раскосмаченная светло-русая голова. Несомненно, голова принадлежала Марине. Подруга издавала истерические стоны с громкими всхлипами, точно деревенская вдова над покойником. Рыдает, что ли? Маринкина голова поднялась над плечом Сергея, и Лиза едва узнала свою подругу.
      Всхлипы мгновенно прекратились. Лиза прыжком отскочила от двери и попятилась в коридор.
     - Лиза! - крикнул из ванной муж.
      Бестолково прокрутившись вокруг собственной оси, обманутая жена, задыхаясь, ринулась вон.
     - Лиза, вернись! - загремело с эхом уже в подъезде. - Лиза!
      Та выбежала на улицу, плюхнулась в машину и поехала со двора. Следом выскочил Сергей. Весь мокрый, он бежал за машиной, что-то кричал, Лиза не слышала.
      Какое-то время она ехала, сама не зная куда. Дважды на нее злобно сигналили, и Лиза, сообразив, что может угодить в аварию, приткнула машину к обочине, съежилась за рулем и стала раскачиваться взад-вперед. Без умолку звонил телефон, и она его отключила. Перед глазами стояла безобразная сцена в ванной и искаженное лицо подруги, залитое черной краской косметики. Лиза, раз за разом созерцая это страшное лицо с демонически сверкающими, безумными глазами в черных разводах, вдруг содрогнулась. "Да что ж такое с Маринкой делается?!" - подумала она. Это была первая мысль после испытанного потрясения, и она вернула способность соображать.
      Последнее время Марина жила у них. Недавно у нее развелся брат и теперь нуждался в жилье, а у Марины была двухкомнатная, и они решили ее разменять. Так получилось, что брат ее продал, потому что замыслил перебраться в другой город, а деньги обещал на днях перечислить. Ни Лизе, ни Сергею эта история не нравилась. Ничто не внушало бы подозрений, не будь это связано с Мариной. Всё-то у нее было "не как у людей" - с детства, с самой школьной скамьи. Кругом не везло человеку! Как не выучит урок - обязательно спросят. Как праздник - у Марины расстройство желудка. Если любовь - так непременно несчастная. Зарплата на работе в отделе самая низкая, уж так вышло, и место самое неудобное, отовсюду дует. Кто, как не Марина, может вывихнуть на ступеньках и лодыжку, и шею одновременно? А потому что зачем-то посмотрела назад, когда поднималась, да неудачно. Вечно Марина плакалась Лизе на хроническое невезение, пока та не сообразила, что невезение-то сидит в самой подруге. "Мариночка, хватит хандрить по любому поводу, ведь все можно изменить, - увещевала она подругу. - Надо как-то перестраиваться, менять взгляд на жизнь. Будь уверенней в себе - даже походка изменится, и озираться чуть что не будешь, глядишь - и падать перестанешь. На события, на людей смотреть по-другому надо. Ну, с чего ты взяла, что все вокруг плохие?" "А что, хорошие, что ли?" - с сарказмом возражала Марина. "Хорошие. Ищи в людях хорошее, что ты все плохое выискиваешь? Будут вокруг хорошие люди - ведь проще будет, верно?" - "Причем тут это, если мне даже на светофоры не везет? Я как будто в "красную полосу" попала, вот так и ползу по ней". - "Хорошо хоть не в черную", - пошутила, помнится, Лиза.
      Черная полоса началась у Марины позже. То ли сработало вечное невезение, то ли комплекс "несчастной любви", но жизнь с супругом у нее не складывалась. Муж был человеком хоть и посредственным, но неплохим, и Лиза с досадой слушала жалобы подруги. Марина в свою очередь, выслушивая, как Лиза приспосабливается под своего Сережу и его интересы, посмеивалась и беззлобно обзывала ее дурой. Лиза на "дуру" благоразумно не отвечала. "Неудачный" брак распался, потом коварная любовь соединила бывших супругов снова, в повторном браке волшебным образом трансформировалась в непримиримую ненависть, и вполне покладистый муж вдруг стал озлобленным и неуправляемым. После второго развода он вывез из остывшего супружеского гнезда всё, абсолютно всё, оставив бывшей только одежду да еще плинтусы. Даже полки из встроенных шкафов не забыл, вытащил. "Всю мебель мамочке вывез, чтоб она сдохла, - злобно шипела Марина у Лизы на кухне, сжимая в руке рюмку с коньяком и утирая слезы. - Одни трусы мне оставил, мародер". - "Твои трусы свекровке по размеру не подойдут, потому и оставил, - усмехнулась Лиза. - Марин, ты еще дешево отделалась, ведь избить мог. Не избил? Вот и замечательно. Избавилась от него - вот и перекрестись". - "Кому я теперь нужна-а, - ревела Марина, - мне уже под тридцать, старая я! И ни кола ни двора!" - "У тебя квартира есть! А барахло - ну, подумаешь, барахло. Мы с Сережей что можем, отдадим, остальное наживешь. Детей еще нет, вот и купишь все, что надо". - "И не будет, потому что не от кого", - ревела подруга, и, похоже, о потерянном супруге она переживала меньше всего. "Ой, дура ты, дура, - вздыхала Лиза. - Горе луковичное. Все у тебя будет, ты только депресснячок свой перетопчи и посмотри на мир другими глазами..."
      Так, в "депресснячке", и перебралась Марина к подруге, когда брат продал квартиру. "За что ты так со мной, подруженька ты моя несчастная?" - в изумлении вопрошала Лиза и отчаянно жалела себя. "Сережка, а ты о чем думал? Пялился на нее, что ли, все это время? Ни разу не замечала. Может, я и в самом деле дура?"
      Ощутив озноб, Лиза включила мотор. "Они ведь оба знают, что в это время я приезжаю на обед. Ничего не понимаю", - пробормотала Лиза и снова поежилась. "А Сережка? Он же простой, как штакетник, его наперед просчитать можно. Но этого я никак просчитать не могла. Просто в голове не укладывается. Надо все же с ним поговорить, никуда не денешься". Приняв решение и уломав бунтующую гордость, Лиза включила телефон. Посыпались СМСки: Сергей названивал все это время. Услышав голос жены, он прокричал:
     - Лиза, ты где? Я уже всех знакомых обзвонил. Ты куда пропала?
      Лиза тяжело вздохнула и проговорила:
     - Нам надо поговорить.
     - Надо, надо. Давай-ка быстрей домой.
      Больше она слушать не стала, отключила телефон. Проверив пропущенные звонки, она убедилась, что подруга все-таки звонила, но только один раз.
      Вопреки ожиданиям, Сергей отнюдь не выглядел виноватым. Он был сильно омрачен и встревожен.
     - Я знаю, что ты увидела и что подумала, - сказал он, едва завидев жену на пороге. - И честно, не знаю, что тебе сказать. С Маринкой у меня ничего не было, думай что хочешь, а лучше прими на веру.
      Лиза злобно фыркнула и против воли снова вспомнила мокрую спину и вцепившиеся в рубашку пальцы.
     - И что, по-твоему, это было? - спросила она сквозь зубы.
     - Лиза, ее надо найти. Она убежала.
     - Убежала?
     - Да. Она именно убежала. Один сапог еще надела, другой подмышкой. Ее надо найти, пока она не влипла еще куда-нибудь.
     - Плевать, - бросила Лиза, словно и правда выплюнула.
     - Нет, не плевать, - заявил Сергей. - Выслушай меня. Я приехал обедать.
     - Да-а-а? - иронически протянула Лиза.
     - Перестань! Немедленно перестань и выслушай тогда хотя бы это: Маринкин брат свалил со всеми деньгами.
     - Что? - переспросила Лиза, внезапно почувствовав жгучий интерес.
     - Что слышала. Он украл ее деньги. И оставил без крыши над головой.
     - И где он?
     - А кто его знает, где? Маринка явилась вся зареванная, во-от такая, - Сергей энергично провел пальцами по щекам, обозначая горькие слезы. - В полной истерике. Ревет, я еле разобрал, чего она там лепечет. Тебе звонил, звонил - бесполезно. Думал даже "скорую" вызвать. По щекам надавал ей. Бесполезно, истерика, и все, ничего не соображает. Я ее сгреб и в ванну потащил...
      Лиза аж зажмурилась:
     - Всё-всё, дальше можешь не продолжать. Черт, а ведь ее и правда надо найти. Куда она пойдет?
      Лиза бросила взгляд в окно, где уже исподволь подкрадывались ранние зимние сумерки, и сказала:
     - Сереж, забери детей, а я съезжу к ней на работу, а потом к ее драгоценной маме.
      Сергей растерял гонор, заглянул жене в глаза, и та, скрепя сердце, примирительно сказала:
     - Ладно, ладно, черт с вами обоими. Потом разбираться будем.
      Марина не стала бы стеснять друзей, не будь ее мать первостатейной стервой. Лизе она открыла, но общаться пришлось через порог. Крупная пухлая блондинка в нетяжелых еще годах, с полными губами и высокой прической, брезгливо разглядывала подругу дочери и на вопросы отвечала с высокомерным достоинством:
     - Я свою бессовестную дочь в последний раз видела в прошлом году.
     - То есть она не у вас, - уточнила Лиза.
     - Милочка, у меня хорошая дикция, - заверила ее женщина. - Ты лучше передай своей подруге, что надо бы совесть поиметь, прийти и помыть у матери пол, она же знает, как я болею и как мне тяжело нагибаться. Никогда не думала, что она такой вырастет, я воспитывала ее совсем по-другому. Вот так, дорогуша: все годы потратишь на воспитание и детские капризы, денег прорву истратишь, и такая вот потом благодарность.
      Лиза не удержалась и спросила:
     - Вам даже неинтересно, что случилось с вашей дочерью?
     - Пусть лучше ваша дочь поинтересуется, что случилось с ее матерью! Может, я умерла уже, а она не в курсе.
     - Вы прекрасно выглядите, - проронила Лиза.
      Человек, сказавшийся больным, должен выглядеть плохо, но Маринкина мать считала себя женщиной до кончиков ногтей, поэтому вместо ответа она заявила:
     - Вот разведетесь с мужем, и тоже будете прекрасно выглядеть.
      "Чтоб тебя приподняло", - изумилась на бесцеремонность Лиза и ответила:
     - Коней на переправе не меняют.
      И тут же подосадовала на собственный ответ: ну какое собачье дело этой тетке до ее личной жизни? И спросила свысока:
     - Так что, привет передать неблагодарной дочке или таки не надо?
     - Подите вон.
      С тем благородные леди и расстались.
      "Вот здесь и проклюнулись корни всех Маринкиных несчастий и неудач, - подумала Лиза, усаживаясь в неостывший салон. - Проросли, налились соком и задеревенели. Как же ей объяснить, как достучаться, чтобы она поняла? Выкорчевывать надо это безобразие, избавляться от него, иначе не будет ей никакого счастья. Бедная ты моя подруженька, куда же ты могла убежать, куда спрятаться?" Тут зазвонил Сергей, и Лиза вмиг вспомнила о своем собственном несчастье.
     - Ну что, нашла ее?
      Своим вопросом Сергей, казалось, угодил прямо в солнечное сплетение, и Лиза, беззвучно охнув, огрызнулась:
     - Шибко интересно?
     - Перестань. Мне интересней всего, когда ты вернешься домой. Ты же не успокоишься, пока ее не найдешь.
     - Конечно, не успокоюсь, мне же космы ей надрать надо, - горько пошутила Лиза. - У матери ее нет. Вот как ты думаешь, куда мог уйти человек, которому идти совершенно некуда?
     - Не знаю, Лиза. Бросай-ка ты это дело и возвращайся домой.
      Вместо этого Лиза поехала на железнодорожный вокзал и весь обошла, но ни на вокзале, ни в привокзальной гостинице подруги не было. Она собралась и в самом деле бросить поиски, но тут ей пришло в голову посетить дачу. Лиза привычно схватилась за телефон, чтобы доложиться мужу, но дыхание снова перехватило от жгучей обиды, и звонить она не стала.
      Дачный поселок безмолвствовал, охваченный зимней спячкой. Лиза оставила машину на дороге, нашла набитую тропу - кто-то время от времени проверял свои дачи - и торопливо потрусила вперед.
      Собственный дачный домик был так же тёмен, как и окружающие, но к нему вели свежие глубокие следы, хорошо различимые в сгустившихся сливовых сумерках. "Так она все-таки здесь", - с облегчением подумала Лиза. Она с трудом пошагала по следам, проваливая их еще глубже и то и дело неловко заваливаясь. Марина тоже падала: то справа, то слева от следов снег был вывален. Запыхавшись, Лиза остановилась и вытащила сотовый, но вместо антенны на экране светилась пустая "виселица". Кое-как отдышавшись, Лиза таки добралась до порога. Подруга до нее расшвыряла ногами снег, чтобы войти в домик. Лиза беспрепятственно открыла дверь и крикнула в темноту:
     - Марина!
      В ответ - тишина, да такая, будто ее никто не нарушал уже тысячу лет. "Я пуст и стыл", - отвечал тишиной дачный домик.
     - Марина, кончай дурить, мы все издергались и устали, - проговорила Лиза, без толку пощелкала выключателем, затеплила подсветку на телефоне и шагнула в дом.
      Марины не было. На веранде, служившей кухней, хозяйка дачи обнаружила на столе рюмочку. Лиза понюхала ее и сморщилась:
     - Вот паразитка! Она еще и напиться решила, бестолочь. Маринка, ты где?!
      Еще раз обойдя дом и окончательно убедившись, что подруги нет, Лиза вышла наружу и очутилась в беспросветной ночи. Неприятно удивившись темноте, она кое-как посветила с крыльца и обнаружила еще следы, ведущие от домика к лесу, даже не следы, а траншею, явно проложенную ползком, потому что пешком по снегу здесь не проберется даже Максим Перепелица. Проделав несколько шагов, Лиза урюхалась в снег, поднялась, снова упала и разозлилась: "А, ладно, пойду на четвереньках". И пошла. Снег набился в перчатки и противно растаял. Таял он и в сапогах. "Чтоб ей пусто было, что удумала, а?", - шепотом ругалась она, по-собачьи продвигаясь вперед. В нос ударил резкий запах спиртного. Посветив сотовым, Лиза обнаружила бутылку из-под водки. "Не пустая, - подумала она и отшвырнула бутылку подальше. - Хоть не вылакала все. Уронила, видать, да еще пролила. Ну, подруженька, найду я тебя!"
      Так, на четвереньках, ругаясь сквозь зубы, она и добралась до лежащего в снегу тела. Тьма уже не казалась беспросветной, добросовестно светила луна, да еще богатая россыпь звезд равнодушно мерцала в черной бездне и дрожала от небольшого морозца. Неподвижное тело на снегу в ночи, хоть и было едва различимо, произвело на Лизу немалое впечатление: волна страха мгновенно выстудила все нутро, а воздух в легких превратился в кисель.
     - Мариночка... ох... - только и пискнула Лиза.
      Не сразу она решилась дотронуться до неподвижной подруги, а потом набралась духу, кое-как приподняла ее за плечи и хорошенько встряхнула.
     - И-и-и, - ожило тело, да так и застучало зубами от холода. - Уйди-и-и...
     - Ф-фу-у-у... - выдохнула Лиза, с облегчением воздела глаза к равнодушным звездам, а потом нависла над подругой:
     - Просыпайся, дура, ты что, с ума сошла?!
     - Уйди-и-и! - повторила Марина, но все же оперлась на руки и придала телу сидячее положение.
     - Молодец, - похвалила ее Лиза, - теперь пошли отсюда. На ноги не вставай, так поползем.
     - Лиза, Лиза, - проговорила Марина, пьяно ворочая языком и пуще прежнего стуча зубами. - Оставь меня! Уйди, оставь меня здесь.
     - С херА ли? А ну пошли, дорогуша!
     - Оставь меня, я хочу умереть.
     - Нам еще трупов на участке не хватало! А ну, пошли! - снова разозлилась Лиза и с наслаждением всадила кулак в бок подруге. Кулак утонул в толстом пуховике.
     - Больно, - пожаловалась Марина.
     - Сейчас еще больнее будет, - пообещала Лиза, с трудом ухватила подругу подмышки и попыталась сдвинуть с места. Куда там! Марина не была чересчур упитанной, но вместе с пуховиком и сапогами она оказалась неожиданно увесистой, да и глубокий снег никак не способствовал продвижению. Ноги Лизы провалились выше коленей и продолжали погружаться, а подруга так и осталась, где была.
     - Оставь, оставь, - повторяла Марина. - Я не хочу... больше... жить...
     - Что ты еще не хочешь? - злобно отвечала Лиза, пыхтя и задыхаясь от усилий. - Давай-ка топай сама, я что тебе, грузчик, что ли? Нажралась, как свинья, так хоть веди себя прилично. Умереть захотела, ишь ты! Не могла со мной, что ли, культурно выпить?
      Руки соскользнули с пуховика, и Лиза плюхнулась в снег.
     - Погоди, - проговорила Марина, подтянула ноги и уселась в снегу удобнее. - Погоди. А я думала, что ты подумала...
     - Чего?
     - Ну, я подумала, что ты подумала...
     - Пить меньше надо! - отрезала подруга.
     - Лиза, я подумала... Ну, когда ты... Когда Сережка меня замочил... Я думала, что ты подумала... Фу, какая ж я дура! А я думала...
     - Индюк думал, да в суп попал. Ты идти думаешь?
     - Да-да, я уже иду...
      И они гуськом поковыляли по траншее на четвереньках.
      В машину они ввалились все в снегу и насквозь мокрые. Лиза, тяжело дыша и отдуваясь, завела двигатель.
     - Сейчас погреемся, - с трудом проговорила она, наблюдая в зеркало заднего вида, как подруга устраивается на заднем сиденье: у той не хватило сил обойти машину.
     - Погрелась уже, в мыле вся, - сопя, ответила Марина.
     - Ну что, космы драть будем? - поинтересовалась Лиза.
     - На, дери, - хрипло предложила подруга и сунула между спинками сидений разлохмаченную голову. - Представляешь, какая я идиотка?
     - Представляю, - с удовольствием поддакнула Лиза. - На кой тебе ляг дался мой Серега?
      Марина шумно выдохнула воздух.
     - Все-таки подумала, - с досадой проговорила она. - Тогда зачем ты сюда за мной приперлась? Космы драть? Оставила бы там, в снегу.
     - Космы я твои на снегу оставлю! Знаешь, я слишком тебя люблю. И тебя, и Серегу. Честно говоря, я в ступоре каком-то, что с вами делать-то обоими?
     - Дура! - прохрипела с заднего сиденья Марина. - У меня брат квартиру увел, представляешь? Ни квартиры, ни денег. Он меня просто обманул. Родной брат! На улицу выбросил! Лиза, я не говорила тебе, он же наркоман, потому жена его и выперла. Он же из дома на свою дурь вынес все, что можно. Я больше чем уверена, что он на эти проклятые деньги никакой квартиры себе не купит, вот помяни ты мое слово. Вот так... Нет у меня теперь ни жилья, ни имущества. Ни мужа, ни брата, ни матери, всё потеряла! И детей не нарожала, не успела, все некогда было, за свое проклятое счастье боролась. Доборолась! Никого у меня нет. Лиз, вот ты все знаешь, скажи: зачем я нужна на свете?
      Лиза обескураженно молчала.
     - А когда я поняла, что ты подумала... про нас с Серегой, я поняла, что всё. Что и подруги у меня тоже нет. Крышка.
      Марина помолчала и продолжила:
     - Серега меня под душ затолкал, чтобы в чувство привести, я же истерила, вообще плохо помню всё... Но я, хоть и коматозная, уж не забыла бы, если бы мы с Серегой... А, - Марина отмахнулась. В тепле хмель отогрелся и теперь безнадежно клонил ее к сиденью. - До любовей ли мне? И на кой он мне сдался, твой Серега, я ж его еще с детства... как облупленного... Волосы вот до сих пор не высохли, вот тут вот замерзли, аж лёд... растаял уже... вот...
      Снова из памяти проступило искаженное горем Маринкино лицо в смазанных черных потеках. Потеки оставались и сейчас, бледные и сильно размытые. Лизе начало приходить понимание.
     - Короче, обе мы дуры, - заявила она и вдруг расхохоталась, да так, что слезы из глаз так и посыпались горохом. Подруга на неуместный хохот и не думала обижаться, потому что уже спала.
      Едва они выехали из дачного поселка, как зазвонил сотовый - Сергей хватился жены. Прежде чем ответить, Лиза обернулась и материнским оком оглядела спящую подругу: удобно ли та устроилась? "У тебя есть я, - мысленно сообщила она Марине, - и ты об этом знаешь. Будет и остальное, мы ведь с тобой не раз еще побеседуем".

    4

    Циферблат С. Вк-7: Эффект оцинкованного ведра   22k   "Рассказ" Фантастика


     
     В темнотище проскакивают полустанки. Хорошо ещё, успела на последнюю электричку! Расстёгиваю сапоги и клюю носом норковый воротничок. Завтра опоздаю. Начальница окрысится. Ну и пусть орёт. Уволит, спровадит на пенсию? Не, не уволит, стервочка: кто ей будет годовой отчёт писать? Пенсионеров ценить надо, у нас опыт и знания, на нас всё только и держится. Утром повезу кровь Гальке. Сначала нужно купить на другом конце города, потом везти осторожно, чтобы не свернулась, прижав к груди. Без крови Галька помрёт.
     Плавно идёт электричка. Можно прикрыть глаза и подремать. Главное, чтобы сумку не стащили.
     Кто-то шаркает в проходе. В полудрёме чую запах апельсинов... колбасы. Есть надо меньше, особо после шести. С моим режимом работы это трудно: стервочка (соломенная вдова за сорок пять) любит устраивать истерики и авралы, заставляет отдел сидеть до десяти, а под конец года и того дольше. Ей-то не к кому торопиться, гренадеру в юбке. Я бы давно уволилась, ушла из холдинга, но зарплата держит: не могу представить, как войду в "Золотой Вавилон" - и не смогу себе что-то позволить. Видно, на работе и помру. И устроит мне стервочка корпоративные поминки в японском ресторане, коллеги будут пить кактусовую водку и давиться слезами с рисовыми роллами.
     - ...конечная. Поезд дальше не пойдёт. Просьба освободить вагоны... не забывайте вещи...
     Я быстро прижимаю сумку и выхожу под бледный свет фонарей. Трамвай сопровождает луна янтарным осколком. Кондуктор отсутствует, еду зайцем, авось, пронесёт.
     У дома притормаживаю. Роюсь в сумке. Ключа нет. И сотового нет. И сумка не моя, спросонья не заметила! Всё-таки спёрли. Нужно срочно заблокировать карту. В подъезд не войдёшь без ключа. От злости дёргаю ручку двери. Надо же, открывается. Видно, домофон сломали. Поднимаюсь на второй этаж. Ремонт какой-то затеяли, не обелиться бы.
     Придётся замок ломать, как жалко двойную дубовую дверь. Ну, что, звонить соседям, просить о помощи Петра Петровича? Час ночи, как-то неудобно. Муж на Камчатке в командировке. Вызвать МЧС? Или позвонить по объявлению "Открываем замки любой сложности", подключить парнишку с отмычкой?
     Перебираю в голове варианты.
     Вдруг дверь распахивается настежь, я отлетаю к перилам, падаю на четвереньки, выскакивает мама и даёт мне затрещину:
     - Где тебя, паразитка, носит!
     Меня ещё и убили в том вагоне, в электричке на двадцать три двадцать! Завтра покажут в новостях, посмертно прославлюсь на всю страну. Милая мама такая, в байковом халатике с розочками, на голове бигуди. Значит, я в раю.
     - Прости, мама, - говорю я. - Прости. Прости меня за всё, что я тебе при жизни сделала.
     - То-то ж, - говорит миролюбиво мама. - Иди на кухню, ешь котлеты с вермишелью. И спать. Попробуй только заработать пару по математике.
     Аааа, так это сон! Сон в колыбельке электрички. Значит, у меня не стащили сумку, телефон и ключи. Это радует. Значит, я школьница весом в сорок два кэгэ с осиной талией. Трюмо в прихожей отражает прелестное создание: пара прыщиков на маковых щёчках, ресницы с толстым слоем шоколада, зелёные тени до бровей, сессон, малиновые сапоги-чулки, выше коленок, выше, выше - замшевая юбочка с железными пуговками сверху вниз. Какое счастье видеть сны. Моя кошка Гарсия иногда тоже грезит: бежит и клацает зубами, ловит мышей и жуёт. Вот и я пойду, поем маминых котлет. Вкусно. И где тут моя детская? Тюбик "Жэмэ", флакон "Ша Нуар", гора учебников и тетрадей. Не хватало ещё и в сладких грёзах напрягать мозг математикой! Попробую управлять сновидением: пусть завтра не будет уроков, пусть завтра не будет уроков. Раскрою-ка дневник. Ура, уроков нет. Вот же, написано: "В субботу к 8.00 собираемся у школы на свёклу". Как всё легко, оказывается.
     Можно вспомнить этот день. Наукой доказано, что можно вспомнить всё, записано на корочке. Можно всё вспомнить, но вдруг будет больно? Ладно, попробую чуть-чуть.... Сбрызгиваю мочки "Ша Нуар" и концентрируюсь на аромате. Было хмурое утро, так? Начал моросить дождь, и мы надеялись, что распустят по домам. Мы с Галькой и Лилькой курили в кустах за школой. Потом пришёл автобус - и небо прояснилось. Потом мы пели в автобусе, потом нас привезли на свекольное поле... потом неотложка, носилки... Завтра Гальке нужно кровь везти. И тут до меня доходит, что Гальке на свёклу ехать никак нельзя. Нельзя!!! "Опять мне снится сон, один и тот же сон, он вертится в моём сознанье, словно колесо..." - заныла в мозгу тоскливо шарманка. Вот сейчас, пусть во сне, я смогу смоделировать, поменять и расставить по местам. А что, если...
     - Послушай, Галь, - шепчу в телефонную трубку под подушкой, - А, может, ну его, этот колхоз? Смоемся в кино?
     - Ты что, Анорова, чокнулась! - кричит в ухо Галька. - Между прочим, я с тобой не разговариваю, забыла?
     Пошли короткие гудки.
     Что же делать, что сделать, чтобы сорвать субботник на свекольном поле? Надо найти в истории слабое звено. Надо вспомнить, что было вчера, позавчера, чтобы не было ужасного завтра. Из-за чего Галька со мной не разговаривает?
     Но я не помню, что было семнадцатого, и от злости кусаю карандаш, и сметаю на пол учебники и тетради. И вот тут обнаруживается нечто розовое с завитушками, и это нечто - сердечный дневник с чистым последним листом. Я зажмурила глаза, отключила мозг, и рука застрочила по бумаге. Я глубоко вдохнула, открыла глаза и прочла на выдохе: "Сегодня вечером мы с Галькой ходили в кино, смотрели "И дождь смывает все следы". Рядом с нами сидели мальчишки и всё время пялились на нас. После кино провожали. Мне ни один не понравился. Блондин (похож на Мартина), брюнет (похож на Алена), третий так себе (серая мышь). Когда мы дошли, Галька застряла в лифте с Аленом и кричала в щель. Пришлось вызывать лифтёра. Была ужасная ржачка. Я чуть не лопнула со смеху".
     Вдруг ясно вспомнился этот вечер, меня как молнией изнутри просветило. У подъезда несчастная Галька орала, что я своим ржанием унизила мальчишек, и они обиделись "из-за тебя!", и ушли "из-за тебя!" и больше не появятся "из-за тебя!". Потом их поколотили местные, и они точно не пришли. Больше мы тех парней не видели никогда.
     Так, значит, чтобы спасти Гальку, мне надо найти этого Алена из кино!
     
     ...
     
     Отец пришёл со второй смены, курит на балконе, негромко кашляет.
     Нельзя беспокоить семейство. Вылезаю в окно, хватаюсь за ветку тополя и скольжу по стволу. Бегу короткими путями, минуя зигзаги улиц и дворов. Как они далеко? По трамвайным рельсам движется свиньёй кодла с Криволучья. Ищет, с кем бы схлестнуться. В красном шарфе - самый бандюк, сиделый. Похоже, всё только начинается.
     Мартин и Ален с Серой Мышью появляются на горизонте. Так точно, драки не избежать! Криволученских пятеро. У меня не получается их аннигилировать. Так бывает во время бессонницы: я начинаю считать баранов, сначала они послушно выстраиваются в очередь, но постепенно звереют и прут всем стадом. Вот и сейчас толпа всё ближе.
     - Аааа!- ору я и накидываюсь на блатного в красном шарфе.
     Тот от неожиданности падает на асфальт, я лечу за ним.
     - Б...!
     Меня окружает запах грязного пота. Тянутся руки с обкусанными ногтями. Сияет под луною серебро... нож?
     - Оставьте девчонку!
     Мелькают кулаки, врезаются свинцовые кастеты, хлещут пряжки. Ой, мамочки мои! Хлещет кровища. Звучит сигнал милицейской машины. Криволученские шныряют в сторону вокзала, Мартин с Аленом бегут к трамвайному парку, Серый Мышь тащит меня за собой.
     - Ты откуда тут взялась? - ошарашено спрашивает Серый Мышь, разглядев меня под фонарём.
     - Так я вспомнила, что телефон тебе не дала, - говорю первое, что приходит на ум.
     - Ну, давай, - говорит Серый Мышь. - Запишу кровью.
     А кровища у него льётся из пореза на правом плече и капает на асфальт, и расплывается алыми кляксами.
     Это всё ради Гальки.
     - Серёга, Серый, ты где? - кричат Ален с Мартином.
     
     ...
     
     Знала бы Галька, где я провела эту ночь. Эту ночь я провела в комнате парня. Точнее - под Ливерпульской четвёркой в его кровати. Если честно, Серый не приставал, а спал, свернувшись в ногах калачиком. Даже на гитаре не играл. Наверное, у него болело плечо.
     Но это всё ради Гальки.
     - Можете завтра уроки прогулять? - спросила я Серого. - Пойдём в кино.
     Серый так мне был благодарен за поцелуи, что сразу согласился.
     - Втроём? - только уточнил.
     - Приходите в восемь к школе в Городском переулке с ...
     Я хотела сказать "Аленом", но осеклась.
     - С Юркой?
     - Ну, да.
     Первая часть моего плана "Ради Гальки" была завершена. Пусть втроём приходят: я не была уверена, кто ей больше нравится.
     
     ...
     
     Утром моя отличница прискакала первой и отмечала крестиком в списке пришедших. Это входило в её обязанности старосты. Я с ужасом увидела комсорга Лильку в компании нового ведра литров под десять для сбора корнеплодов. Она его оседлала, припевала и барабанила по оцинкованным бокам.
     Моросил мелкий дождь.
     - Может, нас отпустят? - предположила Лилька.
     - Ещё чего, - пробурчала Галька. - Не сахарная, не растаешь.
     - Пойдём, покурим? - Лилька по-деловому достала "Визант".
     Я отпихнула Лилькино ведро с тротуара на дорогу, "пусть бы его проезжая машина раздавила!". Но на улице не было ни одной тачки. Мы направились за школу в кусты черноплодки.
     - Девчонки, что будете делать, если война начнётся? - спросила, выдохнув дым, Лилька.
     - Добровольцами пойдём, - ответила Галька.
     - Девушка сигарету в левой руке должна держать, а не в правой, - заметила я Лильке.
     - А я пойду мужика искать, - мечтательно сказала Лилька, перекладывая сигарету. - Чтобы познать, что это такое: испытать блаженство.
     Я вдыхала кубинскую отраву (только ради Гальки) и с надеждой поглядывала на часы. Длинная стрелка встала на половине, но Серого с Аленом не было. Подъехал автобус. Школьники бросились занимать места. Администрация инструктировала водителя. Сейчас мы в компании Лилькиного ведра попадём на свекольное поле. "Ничего не изменить. Ни-че-го",- горестно думала я. Зря я ночью так старалась и рисковала девичьей честью.
     Лилька протиснулась сквозь проход, оцинкованное ведро заняло место у окна и нагло лыбилось овалом ручки. Была бы под рукою кувалда... Тут я увидела надпись на крыше автобуса "При аварии разбить" и увесистый молоток рядом. То, что мне надо! Рука потянулась к молотку, но внезапно Галька ткнула меня остриём локтя под ребро, я взвизгнула и проследила за её взглядом: из-за школы показалась долгожданная троица.
     Водитель уже закрывал дверь, а Галька как завопит:
     - Ой-ёй-ёй, мамочка, подождите, подождите! - и выскочила из автобуса.
     Шофёр и правда подумал, что Галькина мать пришла. Или это я так его во сне запрограммировала.
     Влюбилась Галька, факт. Они с Аленом стояли вдвоём и разговаривали, и ничего не видели вокруг, прямо как в кино. А дождь лил как из ведра.
     - Это брат её, его завтра забирают, - придумала я.
     Пора было ехать или сматывать удочки, а они всё трепались. Потом пошли за школу.
     - Можно, я старосту позову?- спросила я завуча и побежала к компании.
     Парни за школой никак не могли уговорить Гальку смыться. Вот упёртая, зараза!
     - Знаешь что, - шепнула я, теряя последнюю надежду и чувствуя, как капли дождя проникли за шиворот, - Серый мне сказал, Юрку завтра в армию забирают. Ты со своими принципами про свёклу, а человеку, может, вообще, короче... кровь прольёт... или в цинковом ...
     Галька зажала мне рот рукой, закусила губу, подумала с минуту - и сдалась.
     Иногда ради хорошего можно и приврать малость, прифантазировать.
     Когда я уже праздновала победу и подмигивала Серому, из кустов вылезла Лилька с ведром над головой как тевтонец с Ледового побоища.
     - Мы смываемся, отзынь, - рявкнула я Лильке.
     - И я с вами, - сказала Лилька и бряцнуло ведро. - Попылили?
     Ей следовало сказать: "Поплыли", дождь всё лил и лил.
     - Ты что, с ведром в кино пойдёшь? - злобно спросила я. - Не срамись.
     - А куда я его дену? - пробубнила Лилька. - Ведро новое, мать вчера купила. Куда я его?
     - В кустах оставь.
     - А если сопрут? Мать прибьёт.
     В фойе нового кинотеатра я с ужасом обнаружила, что на всех сеансах идёт "И дождь смывает все следы". Но народ ничего, решил смотреть второй раз. Видно, парням понравилось, как главная героиня бегает по пляжу без лифчика. Мы встали в очередь за билетами. Была суббота, и было много желающих - до самой трамвайной остановки вился хвост пёстрых и чёрных зонтов. От поля со свёклой очередища была далеко, но для полной гарантии следовало избавиться от ведра, раз не удалось избавиться от Лильки.
     Я надеялась, что билетёрша не пустит в зал Лильку с ведром, но тактичная тётечка сделала вид, что не замечает. Мы отправили Лильку в буфет за мороженым, а сами пошли занимать места в последнем ряду.
     - Ведро оставь, - процедила я Лильке. - Не срамись, деревня.
     Но Лилька замотала головой: ей было удобно положить шесть пломбиров в ведро, а не тащить в руках, чтобы липло.
     Лилька вернулась, когда уже показывали киножурнал про передовую доярку. Доярка напяливала доильный агрегат корове на сиськи и гордо направляла струи в пенящееся молоко.
     - Ведро оставь, - зашипела я в темноте.
     Наконец Лилька послушалась. Потому что, видно, ей Мартин понравился - и она теперь пыталась его закадрить, и не хотела выглядеть как сельпо. Между рядами ведро не умещалось, и я поставила его к себе поближе, на ступеньку в проходе. В темноте кто-то споткнулся об ведро, оно забарабанило куда-то вниз, народ зашикал. Лилька рванулась было вдогонку, но зал взревел:
     - Прекратите шум! Угомонитесь! Где контролёр?
     Тогда Лилька с мороженым полезла в середину ряда поближе к Мартину, а ведро оставила на потом.
     
     ...
     
     Галька облизывала пломбир. Ален положил руку ей на плечо. Я облегчённо вздохнула. Про доярку кончилось. В Западной Германии наступила любовная гармония. Серый Мышь положил мне ладонь на коленку. Я бацнула по ней что есть сил кулаком, так что косточки затрещали. Серый взвыл: заныла вчерашняя боевая рана. Мне стало парня жалко. Я вспомнила, что это сон, и вернула ладонь обратно. Мне же всё-таки уже не пятнадцать и даже не тридцать пять.
     И тут, как нарочно, первый ряд заняли малолетки. Как они прошли на сеанс "до шестнадцати", осталось за кадром. Малолетки визгливо ржали, кукарекали, в эпизоде на пляже орали скабрезные шуточки. Потом экран затянуло дождём, малявкам стало скучно: они принялись улюлюкать, свистеть и топать. Послышался грохот, лязг, и я увидела, как злополучное Лилькино ведро со зловещим отблеском летает над рядами, кидая на экран гигантскую мрачную тень. Ведро то улетало к экрану, то вылетало, неминуемо приближалось к нам.
     Вдруг плёнка зашипела, экран погас. Снова пошёл журнал про доярку. Я сомкнула ладони и отбила приближающееся ведро ударом снизу, как учил Пётр Иваныч на физре.
     Доярка наклонилась, подхватила оцинкованное ведро и принялась опустошать очередную бурёнку.
     Зрители засвистели и затопали ногами:
     - Сапожник! Сапожник! - орал киномеханику разгневанный зал.
     К счастью, вошла билетерша и навела порядок.
     Ведро больше не летало. Хорошо, что Лилька ничего не видела. Она погрузилась в объятия Мартина и жарко целовала парня взасос, расстегнув наполовину рубашку.
     Когда сеанс закончился, Лилька побежала к билетёрше требовать ведро. Мартин остался их ждать. А мы вчетвером отправились кататься на аттракционах Луна Парка.
     Приятное послевкусие этого сна составили собственные свершения и мороженое по девятнадцать в вафельном стаканчике. Можно было уже просыпаться: я от чего-то жуткого спасла Гальку, опасность миновала, миссия завершена. Но мне ещё раз захотелось увидеть маму в байковом халатике с розочками.
     Вечером, ровно в пять, когда мы с мамой, пригнездившись на диване, красили ногти, мне позвонила Лилькина мамаша и велела срочно придти в школу.
     На собрании нас пропесочили. Грозили исключить из комсомола. Я думала, Лилькина мать взбесилась из-за злополучного ведра. Но вдобавок к исчезнувшему ведру появился синяк на Лилькиной шее, и Лилька соврала, что её щенок на свекольном бурте укусил.
     - Завтра пойдёте на бюро комсомола. Как вам не стыдно срывать субботник, а ещё староста и комсорг!- строго сказала директриса.
     - Пусть школа покупает мне новое ведро, - потребовала возникшая Лилькина мамаша. - Оцинкованное. Безобразие какое, распустили собак, девочке делать уколы от бешенства.
     
     ...
     
     Галька плакала у меня в комнате, усевшись прямо на пол. У неё был такой жалкий вид, как у подстреленного воробышка. И пальцы торчали общипанными крылышками.
     - Дурочка, не плачь, - зашептала я. - Я тебе такое скажу, что лучше всякой валерьянки.
     Но Галька зарыдала ещё громче. Она так всхлипывала и давилась слезами, как по-настоящему, словно и не во сне.
     Я не могла сказать правду, потому что она бы мне не поверила, что это сон и всё такое, что мне на работу вставать в выходной, отчёт писать, и нужно хорошенько выспаться, а не смотреть кошмары. Галька любила всякие гадания, и я ей говорю:
     - Послушай, Галька. Я на пепле гадала. Ты поступишь в институт, выйдешь замуж и родишь троих детей.
     Тут Галька как заголосит:
     - В какой институт? Если меня из комсомола исключают!
     - Галька, у нас в будущем будет рыночный капитализм, как в "Дождь смывает все следы", - вырвалось у меня. - Мы будем загорать на пляже топлес!
     - Слушаешь вражеские голоса? - скривилась Галька.
     
     ...
     
     За окном огни в темноте, проскакивают полустанки. Я застёгиваю сапоги и воротничок. Немного подремала - и взбодрилась, как Штирлиц.
     Завтра утром - к Гальке. Главное, кровь везти осторожно, чтобы не свернулась.
     Наверняка опоздаю. Начальница окрысится. Ну и пусть орёт. Всё равно не уволит. А если и уволит - что?
     Плавно идёт электричка. Подъезжает к станции.
     Звонок. Галька спрашивает:
     - Ты как?
     - Нормалёк.
     - Слушай, ты кровь не привози.
     - Не волнуйся, для меня это - пара пустяков.
     - Ты не поняла! Не нужна кровь. Меня завтра выписывают. Перепутали результаты, представляешь? Фамилию мою перепутали: я - через "а", а та - через "о".
     Я вскакиваю от радости, по щекам катятся слёзы, сердце стучит как пулемёт. Сколько лет мы вместе? С детского сада, с ясельной группы. Галька мне - что родная сестра.
     - Вот и надейся на платные клиники!
     - Ну, да. Приеду домой - завтра поболтаем, - говорит бодро Галька.
     Вот тебе и история про ведро и опухоль.
     - А ты всё - "ведро-ведро": "Помнишь, в девятом классе, Лилька кинула через борт ведро со свёклой и мне по голове попала?", - передразниваю Гальку и хихикаю в трубку. - Вот тебе и ведро!
     Спускаюсь на перрон. Вдыхаю всей грудью запах осени. Угомонись, моё сердце. Сажусь в такси и называю адрес. А что, если завтра прогулять, не ходить на работу? Оформлю липовый бюллетень, заплачу участковой - и отдохну недельку. Будем с Галькой пить вермут и шампанское, смотреть сериалы и вязать носки в полоску... Может, пора отдохнуть? Нельзя проводить на работе по двенадцать часов в сутки, жизнь ускользает, как песок в стеклянных часах, и осталось меньше половины. Дети взрослые уже, у них своя жизнь...
     - Приехали, - говорит шофёр. - Дальше шлагбаум.
     В салоне темно, нащупываю в кармане пару купюр.
     - Сдачи не надо.
     Выпархиваю из такси и лечу к дому.
     Сто сорок семь. А где же мой, сто сорок девять? Такого нет. Озеро. Кажется, я заблудилась. Где я? Где сотовый... роюсь в сумке, падает паспорт. Вместо двуглавого орла на меня взирают серп и молот. Становится страшно. А как же семья: муж, дочка, зять, свекровь... Гарсия?
     Дрожащими пальцами нахожу страничку с семейным положением. Замужем! А это что за умильное фото: голубки целуются... мой закодированный ласково так меня обнимает? Девочки... мальчики... девочки... У меня что - семейный детский дом??? Стоп, это же не мой Ушаков, а другой, лысый меня обнимает... облысевшая Серая Мышь! Или Серый Мышь - мой муж? А фамилия моя как... Пиро...го...ва? Ой, что это у меня стрижка такая короткая, ёжиком?
     Я снова ловлю такси и мчусь по указанному в паспорте адресу. Город спит.
     - Ну, и как тут у вас? - грозно вопрошаю.- Всё ли в порядке? Все ли на месте? Кто в выигрыше?
     - Всё хорошо, - отвечает водитель. - "Спартак" выиграл, пять-ноль.
     Всё хорошо. В порядке. Ну и ладно.
     С любопытством поглядываю в окно на своё отражение и приглаживаю жёсткий бобрик на голове. Шелестит дождь. Что там, впереди? Может, и Лилька в девяностых от палёной водки не умерла? Спрошу завтра у Гальки.
     Точно только, что Галочке больше смерть не грозит. По крайнеё мере, не сегодня и не завтра.

    5

    Химера Жизнь продолжается...   22k   "Рассказ" Проза


    Жизнь продолжается...


     
      Старинный аристократ-дом надменно взирал на мир бойницами окон. Он был красив строгой, выверенной красотой прошлых лет, потемневшими от времени кирпичами, подогнанными друг к другу так плотно, что иголку не вставить, зубчатой линией кровли. Старожилы рассказывали, что до революции дом принадлежал богатому купцу или помещику. После воцарения красных приехал инженер, произвел какие-то манипуляции и замеры, за неделю возвели картонные стены, и дом принял новых жильцов - всего десять семей. Каждая квартира была уникальна. Нам "повезло" жить на веранде, тонкие стены не держали тепла, на зиму отец заклеивал окна пленкой, но все равно дуло из всех щелей и зелеными "цветами" покрывались углы. Печка пожирала непомерное количество дров, как какой-то "троглодит", но едва обогревала комнату с четырехметровыми потолками. Нижние соседи заняли конюшни и складские помещения, еще несколько семей поделили бальный полукруглый зал с рядом узких панорамных окон. Из десяти семей, только наша и Ромкина были молодыми. Все остальные - либо одинокие старушки, либо пары божьих одуванчиков.
      Семья Черновых жила на другой стороне дома, затрудняюсь представить предназначение их "апартаментов". Из узкого "аппендицита", выполняющего функцию прихожей и кухни, попадаешь в комнату. Черновым повезло. Потолок их квартиры был немного выше нашего, и они умудрились сколотить второй этаж, на который вела крутая деревянная лестница. Потолок второго этажа был настолько низким, что даже нам, детям, приходилось опускать голову. Когда я родилась, Ромке Чернову не так давно стукнуло три, и он очень меня ждал, потому что других детей в доме и в радиусе нескольких километров не наблюдалось.
      Дом был ведомственным, относился к санаторию. Тетя Люся, Ромкина мама, зимой трудилась официанткой в столовой и мыла спортзал. Летом к работе официанткой добавлялась продажа билетов в санаторский кинотеатр. Еще они с дядей Борей, Ромкиным папой, давали концерты самодеятельности в клубе санатория. Тетя Люся и еще несколько немолодых соседок пели русские народные песни, дядя Боря аккомпанировал на баяне. Низенькая, полненькая пергидрольная блондинка тетя Люся с перманентной завивкой, несколькими золотыми зубами и римским профилем в кокошнике смотрелась, мягко говоря, нелепо. Из-за того, что дядя Боря играет "на этой штуке", как выражалась тетя Люся, ей приходилось браться за любую работу. Если дядя Боря не "играл на этой штуке", то бил баклуши. Что такое баклуши, мы с Ромкой не знали, но думали, что это что-то важное, такое же основательное и серьезное, как и сам дядя Боря, которого мы уважали и побаивались. Всегда не в духе, под горячую руку ему лучше было не попадаться. Дядю Борю в любое время суток можно было найти в сарае, где он лежал на старой пружинной кровати и смотрел маленький черно-белый телевизор.
      У моего папы не такая интересная работа, как у дяди Бори, он трудился инженером и баклуши не бил. В выходные стабильно что-то чинил, мастерил, или рубил дрова. Моего папу мы с Ромкой любили. Он был добрый, всегда улыбался и делал Ромке "насеку" - брал за ногу и переворачивал вверх тормашками. Ромка визжал и заливался смехом. Причина такого восторга была мне непонятна. Только повзрослев, я узнала, что загадочное слово "насека" означало гимнастику.
      За домом находился "сад" - несколько старых, одичавших яблонь, плодами которых, наверное, лакомился еще помещик, по пояс заросших травой, кустарником, и другими "бесполезными" деревьями. Вообще-то сад был поделен на участки, по одному участку на квартиру. Но старикам было не до земельных работ, а у молодых не "доходили руки". Зато здесь было раздолье для нас с Ромкой. В сад вела длинная деревянная лестница, с которой Ромка бесстрашно прыгал вниз, заставляя меня жмуриться от страха. В саду проходили все наши игры, яблоки обносились еще до того, как успевали созреть и были гораздо вкуснее покупных. Здесь вообще была целая уйма всего вкусного. Например, "кисличка" - нежные розовые цветочки, от которых во рту становилось кисло, "колбаски" - побеги роз, очищенные от шкурки, они прекрасно утоляли голод "пиратов". Все эти "вкусности" для меня неизменно оканчивались "инфекционкой". Ромкин желудок, мне кажется, был способен переварить гвозди без всяких последствий.
      Зимой, когда оставалась позади "инфекционка", а "пиратам" все сложнее было добыть себе еду, Ромка угощал меня "хлебом с маслом с сахарком" - деликатесом, лучшем лакомством на свете. На плите остывал оставленный тетей Люсей суп, в сковороде исходили паром котлеты, а мы поглощали один бутерброд за другим, а по вечерам стойко сносили ругань мам. Бесконечные кишечные инфекции, видимо, не проходили для меня даром. Я была бледна, худа и очень плохо ела все, кроме "пиратской еды". По этой же причине меня "забрали" из садика. Домашний ребенок, я кричала диким голосом, лила "крокодильи слезы" и на фоне нервного стресса стабильно выташнивала обед себе на платье. Если нянечка ловила меня с полной тарелкой у кастрюли с надписью "помои" и возвращала доедать нетронутое "второе", я прятала еду в выдвижной ящик стола. Спустя несколько дней мою хитрость, конечно, обнаружили по запаху. В садик была в срочном порядке вызвана мама. И меня, не медля, забрали домой - закармливать борщом и котлетами. Я сопротивлялась, мама настаивала. Однажды ее терпение "лопнуло" и тарелка с борщом оказалась у меня но голове. Горячей воды в доме не было, раз в неделю жители посещали баню. Была зима, мама, чертыхаясь, натянула на меня колготки, сапоги и шубу с шапкой. До самой бани я оглашала улицу воплями, получая подзатыльники от сердитой мамы. Но есть лучше я от этого не стала. Наступала весна, "пираты" с гиканьем совершали набеги на старые яблони, осенью гостеприимно распахивала объятия инфекционная больница.
      Мы с Ромкой росли, наши игры уже не ограничивались "садом". Ромка разведал лаз в санаторий, который находился через дорогу. В санатории не было интересней, но на каждом шагу подстерегала опасность - мог "засечь" сторож или кто-то из соседей. Нас так ни разу не засекли, но от этого не становилось менее опасно.
      Ромка был бесстрашен и смел до безрассудства. В санатории росло много хвойных деревьев, Ромка забрался так высоко, что мне пришлось задрать голову, чтобы рассмотреть его худенькую фигурку. Он сидел, обхватив руками и ногами ствол, и почему-то не спешил назад. "Вот это отвага", - завидовала я, трусливая до дрожи в коленках. Ромка сидел подозрительно долго.
      - Машка, - наконец раздался с дерева его тонкий голосок, - беги за папкой, мне иголки попу колят.
      Я бросилась к сараю.
      - Дядя Боря, дядя Боря, - срывающимся голосом лепетала я, - там Ромка, на дереве, ему иголки попу колят.
      Пока дядя Боря раскачивался, пока доставал длинную деревянную лестницу, я в нетерпении прыгала вокруг, вилась волчком, поторапливая соседа.
      - Быстрее дядя Боря, скорее.
      Пришлось обойти забор вокруг и зайти в ворота санатория. Ни дядя Боря, ни, тем более, лестница, в лаз бы не пролезли. Мой герой сидел в той же позе и заметно побледнел. То ли боялся высоты, то ли отца. Понимал ведь, что влетит.
      Когда мне было года три-четыре, Ромка впервые покусился на мои "прелести". В прямом смысле слова. Мы играли в паровозик, Ромка "пристроился" сзади. Я старательно выговаривала: "Чух, чух", когда меня пронзила нечеловеческая боль. Ромка ухватил меня за задницу зубами. На мой крик сбежались соседи. У меня на попе "расцвел" огромный синяк, у Ромки на спине - шрамы от отцовского ремня. Уже через час Ромка был прощен и мы, громко хохоча, падали со спинки дивана на пол, переплетаясь всеми конечностями.
      Мы не могли друг с другом, постоянно ссорились, Ромка доводил меня до слез. Но и пяти минут не могли друг без друга. Часто я сама была виновата, дразня друга новой игрушкой.
      - Не дам, не дам, - кричала я, улепетывая от Ромки со всех ног.
      Он меня быстро догонял и "добыча" оказывалась у него в руках, а потом, растерзанная, у моих ног. Я рыдала, Ромка - ликовал. Но с каждой новой покупкой все повторялось.
      Мне было чуть больше трех, Ромке - шесть. В семье Черновых ожидалось пополнение. Я его ждала. Его, или ее, неважно. Ромка променял меня на целую ватагу пацанов из соседнего двора. Они с улюлюканьем проносились мимо, я, сидя на лавочке со старушками-соседками завистливо смотрела вслед. Мне в их "взрослых" играх не было места.
      Ванечка родился, когда я уже потеряла всяческую надежду дождаться его появления на свет. В отличие от худого, угловатого очкарика-Ромки с заклеенным лейкопластырем "глазом", Ванечка рос очаровательным карапузом. Он умильно ковылял на полненьких ножках и смотрел на мир огромными глазами цвета летнего неба. Все бабушки нашего дома были очарованы и взяты в плен пухлыми ручками в "перевязочках". Они готовы были тетешкаться с малышом с рассвета до заката. К тому же Ванечка оказался почти беспроблемным ребенком, в отличие от озорника Ромки. Надо признать, шутки последнего не всегда были смешными. Весной, в одном из стаканчиков с рассадой огурцов бабы Нюси вырос цветок. Старушка сочла это явление "чудом", носилась по соседям, демонстрируя диковинку. Пока не дошла до тети Люси. Ромка не выдержал и заржал. Надо ли говорить, что бабушка Нюся была смертельно обижена на "гадкого мальчишку". Ромка выслушал длинную лекцию на тему жестокости детей. Лекция, видимо, не достигла цели, потому что вскоре Ромка смертельно обидел бабу Маню. Он подкрался к ее старой Мотьке с кружкой, когда собака грелась на солнышке и "стал производить странные действия". Баба Маня оказалась бойчее бабушки Нюси и притащила сорванца за ухо к матери. Всхлипывающий Ромка с трудом смог объяснить, что посмотрел по телевизору передачу про корову и решил "подоить" Мотьку. Собаку перспектива дойки не обрадовала, так же, как и бабу Маню с тетей Люсей. Вечером дядя Боря взялся за ремень. Ромка ненадолго присмирел.
      Пришла весна, Ромка осваивал новые горизонты с мальчишками, за внимание Ванечки мне приходилось бороться со старушками. Я совсем приуныла, жизнь утратила краски, весь мир был против меня. Ванечка начал лепетать первые слова. Бабушки совсем потеряли головы.
      - Люся, надо Ванечку помыть, - кричали они в окно.
      - Пусть походит, - отмахивалась вечно занятая тетя Люся.
      Ванечка быстро смекнул что к чему.
      - Пусть походит, пусть походит, - лопотал он к полному восторгу соседок.
      Летом случилось чудо. Неугомонная тетя Люся устроилась спасателем на санаторский пляж. Мир снова обрел краски, вернулся смысл жизни. Теперь Ромка и Ванечка были моими все дни напролет. Не знаю как тетя Люся, я была в восторге. Мы искали клады в песке, плескались в теплом, ласковом море, с утра до вечера лакомились фруктами, которыми местные за копейки торговали неподалеку от пляжа. Рай, да и только. Любимой Ромкиной игрой была "бомбочка". Он с моей помощью полностью зарывался в песок, так, что выглядывала одна вихрастая голова. Я начинала аккуратно его откапывать. Стоило мне ненароком его задеть, как Ромка "взрывался", к нашему восторгу в воздух летела туча песка, осыпая нас с головы до ног. Счастливое время.
      В выходные мама, тетя Люся, Ромка, Ванечка и я ездили на дачу к тете Люсиной маме. Сорок минут в переполненном "чихающем" автобусе, поднимающем облака пыли, потом минут двадцать пешком по солнцепеку, перейти через висячий мост, и мы на месте. Моста я жутко боялась, судорожно цеплялась за веревочные перила, стараясь ступать осторожно, чтобы не расшатать хлипкую конструкцию. Ромка, наоборот, упирался обеими ногами в доски, хватался руками за веревки и что есть силы раскачивал мост, громко хохоча.
      - Ромка, пошли, - окликала тетя Люся.
      Оставив пожитки на даче, мы неслись на речку. Кидали полотенца на бетонную площадку, представлявшую собой остатки старого, разрушенного стихией моста, и торопились зайти в воду. Вернее, заходили мы с Ванечкой. Я вздрагивала от прикосновения холодной воды и мгновенно покрывалась гусиной кожей. Ромка нырял прямо с площадки. Я каждый раз жмурилась. Река в этом месте была глубокой, дна не достать, да еще и течение сильное. Ему все было нипочем. Если я долго не решалась зайти, Ромка начинал брызгаться.
      - Прекрати, - визжала я. Куда там, Ромка брызгался еще сильнее.
      Пока мамы загорали, мы ловили лягушек. Вернее, ловил Ромка. У меня не хватало ловкости и смелости. Пока мы с Ванечкой барахтались в грязи, Ромка уже мчал к нам с лягушкой в каждой руке.
      На закате возвращались на дачу, отдыхали, перекусывали, отправлялись в обратный путь. Если позволяло время, мы с Ромкой совершали полное опасности путешествие к "змеиной" горе. Этой горой оканчивался поселок. Вообще-то до нее было не так далеко, но нам с Ромкой, мне, по крайней мере, казалось, что мы на краю света. Скала была из рыхлого камня, и Ромка рассказывал, что в расщелинах живут змеи. Мое сердце замирало от восторга и предчувствия близкой опасности.
      В сентябре Ромка пошел в школу. Мы с Ванечкой заняли наблюдательную позицию на лавочке. Ванечка исступленно ковырял в носу, я обгрызала остаток ногтя на указательном пальце. Периодически вскакивала со скамейки и выбегала на дорогу - не покажется ли за поворотом мой герой. Ванечка устал, раскапризничался, и баба Маня увела его домой. Я осталась на боевом посту в полном одиночестве. Солнце поднялось высоко и начало припекать, заставив меня покинуть удобную лавочку и переместиться в тень.
      Наконец-то показалась долговязая фигура Ромки. Он вышагивал с гордо поднятой головой. На белой футболке с вымпелами гордо горел значок "октябренка". Я ахнула. Ромка прошествовал мимо, не удостоив меня даже взглядом.
      - Привет, Машенька, - поздоровалась тетя Люся. - А ты, Ромка, чего не здороваешься? Поссорились, что ли?
      Ромкиного ответа я не услышала. Оскорбленная в лучших чувствах, поплелась домой, складывать в сумочку тетради и ручки. Я мечтала о школе, о значке "октябренка", о новых подругах и добрых учителях. Все оказалось немного иначе. Вернее, совсем иначе. Учительница была не совсем добрая, вернее, совсем не добрая. Она орала на "октябрят" с пеной у рта, называла нас "ублюдками" и ехидно спрашивала у не подготовившегося ученика: "Что, в калошу сел?".
      В начале сентября я огорошила родителей вопросом:
      - Кто такой ублюдок?
      Подруг тоже не наблюдалось. Меня отдали в престижную, английскую школу. Здесь дети были со всего города, а не из одного района. Ромка учился в четвертом классе, да еще и во вторую смену. В моей школе второй смены не было вообще. Если я не зубрила уроки, то утешалась Ванечкой. Он был потешный, но слишком мал для игр и забав.
      Зимой случилось непредвиденное - нам дали "ордер". Что это такое, мы с Ромкой не знали. Сидели на диване дома у Черновых, глядя во все глаза на взбесившихся взрослых. Мамы рыдали на кухне, отцы пили "беленькую", хрустя огурцами. Дом гудел, словно разворошенный улей, все друг друга поздравляли, мужчины жали друг другу руки, женщины со слезами на глазах бросались в объятия. Баба Маня так сильно разволновалась, что у нее подскочило давление и пришлось вызывать "скорую". Людей в доме стало чуть ли не в три раза больше. У всех бабушек неожиданно обнаружились родственники, многие приехали из других городов. На детей, понятное дело, никто не обращал внимания. Мы путались под ногами, дергали взрослых:
      - Что такое ордер? Что такое ордер?
      От нас отмахивались. В общем, мы с Ромкой с трудом выяснили, что нас "расселяют". Еще одно странное слово. Мы успокоились, когда узнали, что будем жить в одном доме. Вроде бы даже в одном подъезде. Только Черновым дадут "трехкомнатную", а нам - "двушку". Мы с родителями съездили в новый дом, посмотрели на дверь и, довольные увиденным, вернулись обратно. Суета в доме не утихала. С утра до вечера сновали какие-то незнакомые люди, носили коробки, вытаскивали диваны и шкафы.
      - Посторонись, - то и дело слышалось с лестницы.
      Вскоре суета стихла. Соседи съехали. Мы остались. Вместе с еще одной семьей с третьего этажа. В последний момент нам сказали, что нашу квартиру кому-то отдали. Мама пила валерьянку и беспрерывно плакала. Папа замкнулся в себе и пропадал на работе. В будни мы с мамой просиживали длинные очереди в райисполком. Я ждала в коридоре, мама выходила печальная и понурая.
      Дом стоял пустой. Теперь мы стали полноправными хозяевами бальной залы, снесли перегородки. Легко можно было представить, как утомленные танцами дамы и кавалеры выходили на веранду подышать свежим воздухом и полюбоваться открывающимся видом на раскинувшийся внизу город. Я кружилась по залу, представляя себя Золушкой на балу или принцессой, ожидающей в заточении прекрасного принца. Я все больше погружалась в мир фантазий. Дом меня пугал. Гулкая внутренняя каменная лестница, ведущая в "конюшни", из-за сырости кишела пауками и ночными бабочками "павлиний глаз", в саду стоял ряд заколоченных сараев. Как-то я решилась зайти в наш, забрать чемодан фотографий, собранный мамой. Боязливо заглянула внутрь. На горе рассыпанных карточек храпел незнакомый мужчина. У меня случилась истерика.
      Изредка мы навещали Черновых. Собирались все соседи, веселились, дядя Боря играл на баяне, тетя Люся пела. Штор не было, окна занавешивали одеялами. Но это не омрачало радости новоселов. Дом, в отличие от нашего старого, дышал свежей краской, во дворе тут и там валялись остатки строительного мусора. После таких походов мама становилась еще мрачнее, часто плакала. Так пролетели два года. Два года одиночества и пустоты. Нам и семье сверху каким-то чудом выделили по квартире. Совсем в другом районе. На мамино лицо вернулись краски, взбодрился отец. Теперь Черновы навещали нас в новом доме.
      На смену тихим и мирным восьмидесятым пришли лихие девяностые. Тетя Люся "попала в струю". Окончила курсы бухгалтеров, открыла собственный офис, занялась регистрацией фирм, которые росли и множились в новой России, как грибы после дождя. "Зашибала хорошую деньгу", купила Ромке машину. Он стал ее личным водителем, развозил тетю Люсю по городу. Ошалев от легких денег и свободы, тетя Люся стала выпивать, дальше - больше. Наше общение с Черновыми сводилось к редким поздравлениям на праздники.
      Отгремели весенние грозы, мелькнуло жарким хвостом лето, унеся с собой знойные страсти, желтеют в альбоме фотографии трех карапузов в хэбэшных, стоящих колом трусиках, снег густо припорошил волосы. Вместо старого дома высится многоквартирный "муравейник", стоит в руинах санаторий. Давно уж нет тети Люси с дядей Борей, давно уж покоятся в земле мои родители. Ванечка "осел" в первопрестольной, создал семью, развелся, создал вторую. Ромка похоронил супругу, вырастил двоих сыновей. Я с мясом оторвала от себя мужа, с рук на руки передала другой... чужой. Уж давно отболело. Моя неугомонная дочь в поисках лучшей жизни забралась за океан. Общаемся в основном по "скайпу", лететь далеко, да уже и здоровье не то. Иногда подходит внучка, лепечет что-то на ломаном русском, тут же исчезает. Последний раз дочка и вовсе прилетела одна.
      - А Элизабет где?
      - Да не смогла прилететь, - отмахнулась дочь.
      Только ближе к отъезду призналась - не захотела бойфренда оставлять.
      - Ну надо же, - возмутилась я. - Это в пятнадцать-то лет. Вот мы с твоим отцом...
      - Мам, не начинай, - поморщилась дочь.
      И так обидно стало, прям до слез.
     
      За эти годы Ромка то возникал в моей жизни, то вновь пропадал. С его супругой мы не поладили. Даже на свадьбу не пригласили. Только родителей моих позвали. Да не очень-то и хотелось. Хоть... ну да, хотелось. Приревновала его ко мне, что ли? Кто ж теперь знает, как оно там было, столько воды утекло.
     
      Встала рано, до рассвета, взяла заготовленную рассаду "анютиных глазок", очень уж их мама любила, ведро, лопату, отправилась на кладбище. Пока доберешься. К обеду из-за туч выглянуло солнце, стало жарко. Пока вскопала, пока рассаду высадила, пока за водой в другой конец кладбища сгоняла - умаялась. Села передохнуть, тыльной стороной ладони пот со лба утираю. Вдруг вижу - Ромка, что ли, идет. Бодренько так идет, цветочки в руке несет. Наверное, к Надьке, супруге своей, собрался. Я помахала рукой. Подошел, сел рядышком.
      - Как жизнь?
      - Жисть - держисть, - пошутила я. - А ты куда такой нарядный? - Я оглядела его отглаженный костюм, белую рубашку. - Никак свататься собрался? - засмеялась.
      Ромка оробел, заерзал. У меня аж дыхание перехватило.
      - Вот дурак старый, - я шутливо толкнула его локтем.
      - А почему нет, жизнь-то продолжается.
      - Да какая уж там жизнь, - отмахнулась я, - то тут, то там болит, разве это жизнь?
      - Жизнь, Машенька, жизнь.
      Повисла неловкая пауза.
      - А помнишь, - Ромка назвал наш секретный код от двери в мир детства. И вот уже рядом со мной сидит угловатый вихрастый мальчик в очках с заклеенным лейкопластырем "глазом".
      - А как ты узнал, что я здесь? - вспомнила я, когда мы прощались у подъезда.
      - Так соседка сказала, - Ромка сунул мне в руки подвявшие за долгий день тюльпаны и, насвистывая, пошел прочь своей молодцеватой походкой.
      То ли от солнца, то ли от переутомления, у меня разболелась голова, поднялось давление. Я выпила таблетку, прилегла на кровать, положив на лоб смоченное в растворе уксуса полотенце. "Вот так помру, а никому и дела нет". И так стало себя жаль. С трудом дотянувшись до очков и телефона, дрожащими пальцами набрала Ромкин номер.
      - Приезжай, - прошелестела в трубку.
      "Ой, а что это я лежу? Разве так гостей встречают?" Я отбросила полотенце, побежала на кухню, замесила тесто. После зашла в ванную, побрызгала в лицо холодной водой, пытливо оглядела себя в зеркале, провела щеткой по седым волосам, подкрасила губы.
      - А Ромка-то ведь прав, сто раз прав. Жизнь продолжается, - и я шаловливо подмигнула своему отражению.
     
     
     
     
     
     
     

    6

    Сикока Чужая пластинка   21k   "Рассказ" Проза


      Я узнаю ее со спины в толпе людей, которые валом валят из метро после трудового дня. Узнаю по высокой и полной - а точнее, грузной - фигуре, по медленной угрюмой походке, будто неподъемные гири лежат на ее плечах. Она идет, слегка опустив голову, чтобы ветер не сорвал с головы капюшон красной куртки. Несмотря на пышные формы, она всегда любила яркие цвета. Особенно красный. Вот она уже села в автобус, а я только подбегаю к остановке... Успеваю заскочить одной из последних. Дверь закрывается прямо за моей спиной. Между нами десятки пассажиров и мне никак не протиснуться вперед, туда, где стоит Верочка...
      Это самая моя близкая подруга. Я знаю, что ей можно рассказать все, абсолютно все - о своих бедах, проблемах, накипевшем на душе... Она умеет слушать. Она никогда не перебивает, не вставляет свое слово, не приводит свои и чужие примеры... Она просто слушает, немного наклонив голову и улыбаясь своей мягкой застенчивой улыбкой. И от этой улыбки легче становится на душе. Она все поймет, никому не расскажет, не осудит... С ней можно поделиться любым секретом, рассказать то, что не расскажешь сестре, дочери... Никому. Верочка - очень дорогой для меня человек. И я надеюсь, что она это знает.
     
      Уроки кончились, а мама все не приходила. Я топталась на крыльце школы, не решаясь отправиться домой одна, без сопровождения.
      - Хочешь, вместе пойдем? - словно угадав мои мысли, вдруг предложила высокая и полная девочка, которая вот уже несколько минут стояла рядом со мной.
      - Куда?
      - Домой! Ты же маму ждешь? А мы с тобой в одном доме живем...
     Я недоверчиво смотрела на незнакомку.
      - И в одном классе учимся, я на последней парте сижу! Неужели не помнишь? - улыбнулась девочка.
      Я смущенно покрутила головой. Нет, не помню. Для меня в этом новом городе все чужое - и эта новая школа, и новый класс... Со страхом прихожу на уроки каждый день, робею перед москвичами-одноклассниками, так хорошо разговаривающими на чистом русском языке, посмеивающимися над моим украинским говором... Они пока все для меня на одно лицо.
      - Ладно, пойдем, - решилась я наконец. - Только по той дороге, между домами, навстречу маме...
      - А другой и нет, это самая короткая. Меня Верой зовут, а ты Катя, я запомнила...
      Всю дорогу шли молча.
      - Ты в каком подъезде живешь? - уже у дома спросила Вера.
      - В первом.
      Как оказалось, и живем мы с Верой в одном подъезде, я на третьем этаже, она - на шестом.
      - Поехали на лифте, - предложила она.
      Вера вышла со мной из лифта и нажала кнопку звонка у моей двери - в свои десять лет я была очень мала ростом и не дотягивалась до звонка. Всю дорогу в лифте переживала, что не попаду домой, не достучусь до мамы.
      Открыв дверь, мама ахнула:
      - Как, уже кончились уроки? Сегодня было четыре? А я думала, пять! Как же я перепутала... А тебя как зовут? - обратилась она к Вере. - Я очень люблю это имя! - услышав ответ, обрадовалась мама. - Так зовут мою старшую дочку! Спасибо, что довела Катю! Заходи, пообедаете вместе!
      - Спасибо, меня бабушка ждет, - улыбнулась Вера. - Я завтра за тобой зайду ровно в восемь, - обернулась она ко мне. - Вместе в школу пойдем.
      С того дня мы с Верочкой - по-другому я ее никогда больше не называла - стали неразлучны. Утром она заходила за мной и мы вместе шли в школу, потом вместе возвращались, гуляли во дворе... В этот первый год дружбы я редко бывала у нее дома. Жила она с мамой, папой и страшим братом. Папа ее был очень болен, каждый день у его постели дежурила его мать, Верина бабушка. Посторонний человек в такой обстановке был явно лишним. Зато Верочка со временем стала нашей частой гостьей. Ее полюбили и мои родители, и моя сестра. Ее появление на пороге всегда вызывало у всех улыбку. Мама ей тут же предлагала борщ, чай, печенье, конфеты...
      - О, Верочка пришла! - радостно говорил папа. - Садись со мной сало с луком есть! - и тут же начинал делать для гостьи свой фирменный бутерброд на черном хлебе.
      Верочка садилась за стол.
      - Ну, как дела? Что там у вас в школе? - спрашивал папа, пододвигая ей тарелку с бутербродом.
      Несмотря на свою застенчивость, с моими родными Верочка общалась охотно, без всякой робости, свободно. Могла зайти в любую минуту - днем, вечером, в будни, в выходной... Она никому не мешала своим появлением, никого не отвлекала от дел, потому что была не гостья, а член семьи, по-другому не скажешь.
      В первое лето нашей дружбы, когда мы перешли в пятый класс, у Верочки умер папа. Сильный стресс вызвал резкий гормональный взрыв. К концу лета Верочка вытянулась до метра семидесяти, еще больше пополнела. Она очень стеснялась и своего роста, и веса, стала сутулиться и низко наклонять голову. Ей казалось, что одноклассники посмеиваются над ней. Я, признаться, ничего такого не замечала. А даже если и посмеивались, то над нами обеими. Наша пара представляла собой ярчайшей пример единства противоположностей! Высокая, полная, с оформившейся фигурой Верочка была самой рослой девочкой в классе и стояла на физкультуре первой, на полголовы обгоняя по росту даже учителя физкультуры. Я была маленькой и тощей, настоящий гадкий утенок, место которого было в самом конце шеренги. Верочка была медлительной, величавой в походке и разговоре. Я же в ту пору не ходила, а бегала, а моя речь напоминала пулеметную очередь. "Пат и Паташон" называли нас и учителя, и одноклассники.
      И все-таки мы с ней были очень похожи - характерами, нутром. Обе робкие, застенчивые, стеснительные, не стремящиеся быть первыми, лучшими, лидерами, примером... Наша дружба была наполнена тишиной, доверием и полным принятием друг друга. В ней не было склок, ссор, зависти, хвастовства, желания в чем-то превзойти подругу...
     
      Теперь я стала часто бывать у нее дома. Ее бабушка ездить перестала, мама Татьяна Степановна работала, а с братом Олегом Верочка никогда не дружила.
      - Приходи после обеда делать уроки, - часто зазывала она меня.
      Я приходила. Мы готовила уроки, ходили в магазин, смотрели мультики, пили чай, болтали, вместе читали книги, делились тайнами... Как раз в пятом классе мы обе первый раз в жизни влюбились, и конечно же, в одного и того же мальчика, в которого были влюблены все девочки класса. Без конца жужжали о своем Валерке - как он отвечал уроки, с кем общался на переменах, как смотрел, смеялся...
      Татьяна Степановна возвращалась домой в семь вечера. За полчаса до прихода матери Верочка начинала чистить картошку, потом брала щетку и быстро подметала комнату. Весь мусор - крошки, фантики от конфет, огрызки яблок, которые падали мимо тарелок на пол, - деловито сметала под свой диван.
      -- Ты что? - страшно удивилась я, увидев это в первый раз.
      - Да ладно, все равно в субботу уборку делать, - беспечно ответила подруга.
      - Так мама увидит, ругать будет...
      - А она и так ругаться будет, - улыбнулась Верочка.
      Она никогда не гнала меня. Но... Несколько раз, застав меня в гостях, Татьяна Степановна, только зайдя в дом, с порога задала вопрос:
      - У нас Катя? Чесноком на весь дом пахнет...
      Я действительно очень любила чеснок, не представляла, как можно без него есть борщ, и за обедом неизменно съедала несколько зубчиков. В присутствии Татьяны Степановны я стала стыдиться этого пристрастия. Ее неодобрительный тон вгонял меня в краску, мне казалось, что недовольство чесноком распространяется и на меня. И всегда старалась ретироваться раньше ее появления.
      Я вообще часто чувствовала себя неловко, когда попадалась на глаза Верочкиной маме.
      - Катя, ты когда вырастешь? - запросто, вроде с улыбкой спрашивала она из года в год.
      - Вера, тебе надо завести другую подругу, - говорила она при мне дочери. - Ты все время наклоняешься к Кате. Она вырастет стройной, а ты будешь горбатой...
      Классе в седьмом мы с Верочкой стали приходящей частью небольшой компании одноклассников - взрослея, мы стали расширять круг своего общения, не переставая сохранять железобетонность нашей пары. В одну из суббот был запланирован общий поход на модный кинофильм.
      - Я не пойду, - с огорчением сказала Верочка. - Мы с мамой в лес пойдем.
      После смерти отца Верочка каждые выходные сопровождала маму на этих прогулках.
      - Ну один раз можно пропустить? - настаивала я, расстроенная, что Верочки не будет вместе с нами.
      - Зайди перед выходом, попробую...
      Как и договорились, в назначенный час я стояла на пороге Верочкиной квартиры.
      - Мам, ну можно мне в кино с ребятами? - протяжно спросила Верочка у матери.
      - Я же сказала - нет!
      - А вот Катю мама отпускает, - попыталась Верочка уломать мать.
      - У Катиной мамы муж есть! А я с тридцати пяти лет вдова. Только ради вас одна, - резко ответила Татьяна Степановна.
      Сама не знаю почему, но мне стало неловко.
      - Ладно, пока, - почти прошептала я.
      И потом всю дорогу к кинотеатру мучилась непонятным чувством вины перед Верочкой за то, что у меня есть папа.
      За пять лет нашей дружбы мы с Верочкой почти не разлучались. Исключение составляли только школьные каникулы, вернее - те их недели, когда я уезжала на Украину к бабушке с дедушкой. А так мы каждый день были вместе - днем в школе, после школы - у Верочки, после ужина - у меня.
      Так бы, наверное, и дружили всю жизнь...
      Это случилось в восьмом классе. Верочка с мамой на весенние каникулы уезжала в дом отдыха. Олег уже год как служил в армии. А в доме оставалась низкорослая пушистая собачонка Белка, которую в этом году Верочке подарили на день рождения родственники. Как с ней быть? Конечно, заботу о Белке поручили мне. Утром и вечером ее нужно было выводить на прогулку, а после кормить жаренными котлетками, запасы которых хозяйки оставили в морозильнике. Мне вручили ключи от квартиры.
      Каждое утро ровно в девять часов я была у Белки. Надевала на ее шею поводок и мы отправлялись на улицу. Гуляли минут двадцать, а потом возвращались домой. Котлеты, которые я перед выходом вынимала из морозилки, к нашему возвращению были еще куском льда. Я терпеливо ожидала, пока они хоть чуточку оттают, клала их на разогретую сковородку, жарила... Приготовление еды занимало минут двадцать. Сидеть около плиты на кухне было скучно. Я заходила в комнату, отодвигала верхний ящик серванта, где хранились пластинки и включала проигрыватель. В первый раз, прежде чем достать пластинку, долго мялась . Меня одолевали сомнения. Все-таки это нехорошо - лазить по чужим шкафам. Но я ведь не по шкафам! Пластинка лежит вот в этом первом ящике, я так часто доставала ее при Верочке. Что плохого, если сделаю это без нее? Слушала один и тот же маленький голубой винил, вырезанный из журнала Спутник. Четыре песни в исполнении Елены Камбуровой. Они очень нравились мне. Когда заканчивалась пластинка - заканчивалась и жарка котлет. Я отдавала Белке еду и уходила домой. Тот же сценарий повторялся и вечером.
      Верочка с мамой должны были вернуться в воскресенье часам к пяти. Утром как обычно выгуляла Белку, вернулась домой и засела за домашнее задание, которое за неделю каникул так и не удосужилась выполнить. Около пяти часов раздался телефонный звонок.
      - Зайди к нам, с ключами, - услышала голос Верочки.
      Я обрадовалась приезду хозяек - признаться, заботы о Белке мне уже немного наскучили. И страшно удивилась тону Верочкиного голоса. Она никогда не говорила так строго - ни со мной, ни с кем бы то ни было. Не накинув на плечи ни пальто, ни кофты, я выскочила из квартиры в одном легком халатике, быстро взбежала по лестнице. Дверь в квартиру была уже открыта. Хозяйки встретили меня без улыбки и даже без стандартного "Здравствуй".
      - Как ты посмела это сделать? - ледяным голосом спросила Татьяна Степановна.
      - Что? - не поняла я, но от этого вопроса в моем сердце разлился холод. Неужели Белка сдохла? Да нет же, вот она, сидит у моих ног.
      - То, что ты сделала, - продолжала допрос Верочкина мама.
      - Что? - как попугай повторила я, совершенно не понимая, о чем меня спрашивают, и смотрела на ее с ужасом, в полном замешательстве.
      - Зачем ты рылась в нашем шкафу?
      Мое лицо залила краска.
      - Я не рылась в шкафу, - пролепетала я. - Я открывала только верхний ящик, чтобы достать пластинку...
      - Не ври! Скажи, что ты искала? - Татьяна Степановна указала рукой в сторону комнаты, словно приглашая меня взглянуть на дело рук моих.
      В полном шоке я приняла это приглашение и подошла к двери. То, что я увидела, было ужасно: дверцы шкафа распахнуты, пол усыпан какими-то бумагами, фотографиями, выпавшими из альбома...
      - Нахалка! Ты даже шкаф не удосужилась закрыть! - услышала я за своей спиной.
      - Это не я...
      - А кто же? Ключи только у тебя! - торжествующе проговорила Татьяна Степановна. - Воров не было. Ничего не пропало, да и дверь не взломана!
      Мне казалось, что я сошла с ума. Как я могла такое сделать? Когда? Зачем? Как я могла сделать то, чего никогда не делала? Я совершенно не знала, чем могу доказать свою невиновность. Напряжение сдавило голову, горло, мой ситцевый халатик насквозь промок от пота, меня била дрожь.
      - Как ты могла так подвести нас? - слышала я как сквозь туман слова Татьяна Степановна.
      - Мы тебе доверяли, - вторила Верочка.
      - Но ведь ты этого не делала! - бился у меня в висках чей-то голос.
      - А может это Олег? - я попыталась ухватиться за соломинку в этой черной пучине обвинений. Вдруг вспомнила, как мама за обедом мимоходом спросила меня: "А ты Олега не видела?" "Какого Олега?" - удивилась тогда я. "Вериного брата. Мне показалось, это он выходил из подъезда, когда я шла из магазина". "Нет", - ответила я рассеянно и совершенно забыла об этом бесполезном для меня вопросе.
      - Олег? - лицо Татьяна Степановны стало озабоченным и одновременно радостным. Она бросилась на кухню, набрала чей-то номер. Разговора я не слышала, но через пару минут она быстро надела пальто, подхватила сумку.
      - Он у бабушки, обедает, его всего на день отпустили, за какими-то документами... - быстро проговорила она Верочке и, не извинившись за свою ошибку, скрылась за дверью.
      Мы с Верочкой остались одни, в полной тишине. Мне страшно было посмотреть ей в глаза. Я была раздавлена, опустошена.
      - Ну, я пойду, - с трудом выдавила из себя несколько слов.
      Зайдя в дом, тут же нырнула под горячий душ. Долго не могла согреться, не могла выйти, боялась маминых расспросов. Но выйти пришлось.
      - Что с тобой, чего так долго мылась? - удивленно спросила мама, выглядывая из кухни.
      - Замерзла на лестнице, - ответила я.
      - Как Верочка отдохнула? Все хорошо?
      - Хорошо, - подтвердила я и скрылась в своей комнате.
      Я многим делилась с мамой, но сейчас не могла раскрыть рта. Что ей сказать? Что я открывала ящик? Что Татьяна Степановна обвинила меня в обыске квартиры? Мама, чего доброго, пойдет выяснять отношения и дружба с Верочкой будет окончена...
      А она и так окончилась. На следующий день ни она, ни я не зашли друг за другом перед школой. Я больше ни разу не вошла в Верочкин дом. Она, правда, заходила к нам, но эти визиты были стеснительны для обоих. Мы не смотрели друг другу в глаза, между нами исчезло главное - доверие. Моя мама была в панике.
      - Какая кошка между вами пробежала? - то и дело пытала она меня.
      Но я молчала, отговаривалась какими-то пустяками. Когда в девятом классе я пересела от Верочки за соседнюю пустую парту, маму вызвала классный руководитель. Она обвинила меня в предательстве подруги, говорила, что Верочка очень переживает нашу размолвку, просила посодействовать, поговорить со мной. Мама вылила на мою голову весь этот разговор, добавила и своих эмоций.
      - Как ты можешь себя так вести? - воскликнула она в конце.
      А я по-прежнему молчала. Наверное, нужно было рассказать все маме, посоветоваться с ней... Но я не могла. Не могла прикоснуться к этой истории вновь. К тому же я боялась - что моя мама пойдет выяснять отношения, что тогда наша дружба с Верочкой навсегда будет окончена...
      Я все копила и копила в себе обиду на Верочку - за то, что она не попыталась защитить меня тогда, что она, так же как и ее мама, могла подумать, что это я рылась в их документах... С подростковой жестокостью все больше отдалялась от подруги. Пыталась дружить с другими девчонками, с которыми общалась и она... Но вместе мы больше не сходились. В старших классах мои родители разрешали, чтобы в мой дом приходили одноклассники - отмечать, например, праздники. Мама готовила что-нибудь вкусное на горячее, а потом они с папой уходили в театр или гости. Мы называли наши посиделки модным тогда словом "сейшин". На эти сейшена всегда приглашали и Верочку, но Татьяна Михайловна не пускала ее "в разврат". В выходные мы все чаще стали ходить в кино, ездили на прогулку в парк в центре города. А Верочка вела свою маму под ручку в лес. Постепенно наши отношения окончательно затухли.
      По окончании школы мы несколько лет вообще не виделись, хоть и жили в одном подъезде. А потом как-то столкнулись, улыбнулись... Обе работали, учились на вечернем в институтах. Мы вроде забыли ту давнюю историю и теперь при редких встречах коротко делились самым главным. Из этих штрихов каждая могла сложить картину жизни своей подруги.
      Я долго меняла кавалеров, только после тридцати встретила своего единственного, переехала к мужу, воспитывала троих детей... А Верочка как влюбилась после двадцати, так и любила одного. Лапа был женат, с ребенком. В какой-то момент он оставил семью. Но Татьяна Степановна не разрешила привести в дом "женатика", да еще с алиментами. "Молодая еще, найдешь себе свободного", - сказала она дочери. Влюбленные потолкались по чужим квартирам, и Лапа вернулся к сыну. Верочка по-прежнему каждые выходные выгуливала маму в лес, летом пахала грядки на даче. "Свободный" любимый ей так и не попадался. Ей было тридцать пять, когда она забеременела. От Лапы. Какое счастье, что у нее будет хоть ребенок! "Никаких пеленок и сопливых носов в моем доме!" - поставила ультиматум Татьяна Степановна. Верочка сделала аборт. "Детей больше не будет" - сказали ей при выписке.
      Татьяна Степановна была еще, в сущности, молодой женщиной шестидесяти пяти лет, когда ее сразил инсульт Так что в свои сорок Верочка навсегда осталась одна.
     
      Мы обе выходим на остановке - Верочка первой, я, энергично продираясь сквозь чужие спины, чуть позже. Быстро догоняю ее.
      - Привет!
      - Привет! Вместе, что ли, ехали?
      За время короткой дороги к подъезду обмениваемся малозначительными фразами. Входим и останавливаемся у лифта. Я пару лет как разошлась с мужем, живу теперь с детьми в родительской квартире, но мы по-прежнему встречаемся очень редко. Я смотрю на подругу. Она совсем не изменилась. Те же карие глаза, тонкий нос, пухлые, слегка вывернутые, словно лепестки распустившейся розы, губы... Тот же мягкий взгляд и милая стеснительная улыбка. Конечно, возраст похозяйничал на ее лице, покрыл тонкую смуглую кожу сеточкой морщин на лбу и у глаз. Да и прическа не та. В юности у Верочки были длинные черные и блестящие волосы. Сейчас короткая стрижка, темно-русый колор... Но она по-прежнему хороша - как была красивой, так и осталась. А морщинки, седина... Это не самое страшное, что может с нами случиться.
      - Как ты? - задаю вопрос уже в лифте.
      - Устала... Сил моих нет... Я бы не работала, да на пенсию не проживешь.
      - Да, - киваю в ответ. - Тоже подрабатываю где и как могу... А я завтра на цигун пойду! - добавляю воодушевленно. - Знаешь, гимнастика такая - расслабляет, поднимает тонус... Давай вместе!
      - Не-а... Устала я, - тянет Верочка. - Пыль не могу стереть. Одна... - она улыбается. - Живу как хочу. Или как не хочу... - она снова улыбается.
      Мы несколько секунд молчим, я держу ногой дверь лифта. Потом хором говорим друг другу "Пока!", я выхожу из кабины.
     
      Не могу себя простить. Зачем я делала это? Зачем открывала чужой ящик и доставала чужую пластинку? Зачем? Я и так знала все песни наизусть и все время мурлыкала их себе под нос. И до сих пор ведь помню один припев:
      Ах, пане-панове, ах, пане-панове, ах, пане-панове
      Да тепла нет ни на грош.
      Что было - то сплыло, что было - то сплыло,
      Того уж не вернешь.

    Связаться с программистом сайта.
     Ваша оценка:
    Связаться с программистом сайта.

    Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
    О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

    Как попасть в этoт список

    Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"