Аннотация: Рассказ впервые напечатан в журнале "The Dark. Issue 130, March 2026"
БЬЯНКА КАЛВАЛО
УРОДСКИЙ ДОМ
- Мало того что ты урод, так ты ещё, чучело, и в уродском доме живёшь, - смеялись дети.
Каждый день Ольга слышала вариации этой жестокости. Для одноклассников она и дом были единым целым, словно одно служило объяснением уродства другого.
За все свои мучительные школьные годы Ольга привыкла видеть собственное имя, выведенное кривым почерком, в ходивших по классу списках "самых уродливых девочек". Были и более долговременные напоминания: оскорбления и непристойные рисунки, нацарапанные на разбухших дверях туалетов или выведенные вдоль облупившихся стен двора.
Письменные издевательства было легче выносить, чем толчки в коридоре, щипки в очереди в столовую и плевки, летевшие сверху с лестницы, когда она проходила внизу.
Что разжигало такое насилие, помимо социопатии, присущей большинству детей, так это полная инертность, с которой Ольга отвечала на эти нападки. Она никогда не давала сдачи, не плакала, не жаловалась - ни учителям, ни собственному дедушке, с которым жила вдвоём в том самом уродском доме.
Подтверждение этому пришло в четверг, когда несколько девочек из её класса заметили, что корка - теперь сухая, твёрдая, спутавшая пряди с пылью, ворсом и мёртвыми мухами - всё ещё была там, прилипшая к коже головы, к густым волосам Ольги. Это был результат бутылки клея, которую они вылили ей на голову в понедельник. Прошло четыре дня, а пряди так и оставались склеенными, всё больше принимая форму заброшенного птичьего гнезда.
- Неужели она так и не сказала своему дедушке?"
- Она даже не попросила помочь ей это вымыть?"
Девочки перешёптывались между собой.
Через неделю после той выходки Ольга наконец появилась без клеевой корки.
И без единого волоска на голове.
С того случая насмешки в адрес Ольги стали ещё более жестокими. Её бритая голова сделалась, разумеется, главной мишенью для шуток, а шлепки по теперь уже незащищённому затылку вошли в привычку.
Детям становилось всё безопаснее задирать Ольгу, поскольку среди них укрепился извращённый вывод: они могут делать что угодно - учителя закрывают на это глаза, а защитить её в целом свете некому. Мать Ольги умерла в родах, об отце никто никогда больше не слышал.
Единственным её опекуном был Раймундо, её дедушка, известный в окрестностях как "Семипалый" - на одной руке у него не хватало мизинца и безымянного, на другой - большого пальца. В школе он не появлялся никогда, даже на родительских собраниях.
Говорили, что Раймундо заботило только одно: защищать - Бог знает от кого или от чего - уродский дом, где они жили.
Эта одержимость лишь подливала масла в огонь насмешек над Ольгой, провоцируя злые комментарии не только среди детей, но и среди соседей.
И довершала Ольгино несчастье улица, на которой стоял её дом, - она находилась рядом со школой, на пути большинства детей. Ученики сопровождали Ольгу почти каждый день целой враждебной процессией: шутками, оскорблениями и пинками под пятки - прямо до самой калитки.
- Эй, гребанный урод! Скажи своему дедушке, что никакой вор не захочет грабить ваш дом!
- Ага! Чего это он так охраняет? Никто и ногой не хочет ступать в эту развалюху!
Они имели в виду бесчисленные укрепления, которыми Раймундо обнёс свой участок: толстые железные цепи, продетые сквозь ворота; ржавые решётки, которые он натаскал со свалки и нагромоздил одну на другую; осколки стекла, выстроившиеся вдоль стены; и деревянные и металлические колья, торчащие в небо. Всё это было перевито колючей проволокой и перепачкано грязными тентами.
Двор был большой, на вид заброшенный. Снаружи теперь многое было не разглядеть из-за всех этих баррикад на стене, но всё же можно было заметить высокие сорняки, захватившие двор, чахлую кокосовую пальму, уходящую вверх, и слышать шорох кур, которых разводил Раймундо.
В тот день Ольга вышла из школы в двенадцать тридцать в сопровождении оравы детей, которые терзали её всю дорогу домой. Ровно в двенадцать тридцать пять дедушка приоткрыл щель в нижней части ворот - хитроумное приспособление, которое он смастерил сам, - ровно настолько, чтобы она могла пролезть внутрь, согнувшись. Одноклассники наблюдали эту сцену с восторгом: она волокла колени по асфальту тротуара, пока не исчезала в щели, как крыса, заползающая в сточную трубу.
По ту сторону ворот Ольга поднялась во дворе, отряхивая пыль с колен, а её дедушка в тысячный раз проверял цепи и замки.
В это короткое мгновение, ослабляя лямки рюкзака на плечах, она взглядом скользнула по фасаду собственного дома, который возвышался посреди участка, словно жемчужина-опухоль.
Старожилы окрестностей, возможно, ещё помнили колониальный стиль, в котором был выстроен этот дом. Но сегодня его архитектура была погребена под десятилетиями разрухи. Краска слезала хлопьями бесчисленных оттенков, обнажая выеденные червями кирпичи, источавшие красную пыль. На утоптанной земле липкая грязь облепляла ступни и щиколотки, перемешанная с перьями, белесыми экскрементами, раздавленными насекомыми и тем хламом, что скапливал Раймундо. Крыша спускалась по обе стороны, как галочка-домик, придавая дому неизбывный вид печали, - печали, которую теперь только усиливали дыры в черепице, через которые дождь проникал внутрь и стекал по стенам, словно дом плакал.
У дома было старое крыльцо, где при малейшем ветре скрипело кресло-качалка. Там дедушка проводил большую часть дня, когда не сидел на корточках у стены, добавляя очередной осколок стекла или новый виток проволоки; и откуда он терпеливо ждал, когда Ольга совершит свои ежедневные подношения.
- Водяной бак, - буркнул Раймундо своим тяжёлым голосом, уже направляясь в заднюю часть дома.
Ольга сглотнула. И прежде чем пойти за ним, подумала о том, как же лучше ей было в школе - в лучшие часы её дня.
Двор тянулся и позади дома, хотя здесь он был меньше. Справа виднелись крошечный самодельный курятник, верёвка для белья, натянутая на оголённых проводах, по большей части уже без изоляции, и цементный таз, забитый перьями и старой запёкшейся кровью, - в нём Раймундо резал кур.
Слева - гуайява, на которой плоды всегда были червивыми. А в её тени - водяной бак, большая каменная цистерна, не использовавшаяся десятилетиями. Как водяной бак, по крайней мере.
Водоснабжение дома целиком зависело от уличных труб. И когда по какой-либо причине в округе отключали воду, никакого запаса не было. Каменный ящик - глубокая, как яма, закрытая цементная коробка с высокими плотными стенами - теперь служил для других целей.
В верхней части отверстие выдавалось наружу, словно небольшой бетонный бортик; его крышка, тоже каменная, напоминала устье гробницы. Раймундо сдвигал её старыми, уже ослабевшими руками. Камень скрежетал о землю. Кости Раймундо скрежетали в ответ.
Когда отверстие стало достаточно широким, он резким жестом, даже не взглянув на внучку, указал, что ей пора входить.
Ольга бросила рюкзак на землю, взобралась на край цистерны и подошла к отверстию. Осторожно ступила внутрь, скользнув вниз по небольшой деревянной лестнице, которую смастерил Раймундо. Внизу её щиколоток ждала старая, мутная, плесневелая вода.
Она едва коснулась дна, как Раймундо поспешил задвинуть крышку обратно.
Оттуда, снизу, окружённая сырой темнотой, Ольга запрокинула голову и увидела, как квадрат неба сужается, свет тонет, а лицо дедушки искажается от усилия, когда он запирает её внутри.
Когда осталась лишь тонкая полоска света, девочка, заслоняя лицо от сыпавшегося мелким дождём песка, который осыпался от того, что камень тащили по земле, решилась заговорить.
- Не оставляй меня здесь надолго сегодня, дедушка... - прошептала она, голос её был хрупким и надорванным.
Движение крышки на миг прекратилось. В щели показался глаз Раймундо, устремлённый на неё. Он увидел бледное лицо внучки, глаза слишком глубокие для её возраста, её тонкие волосы, всё ещё пытающиеся расти. Что-то дрогнуло в Раймундо, возникло внезапное желание вытащить её обратно.
Но он не смог.
Всякий раз, когда раньше он уступал состраданию, заботе или любви, которые запирал в собственной груди, становилось только хуже.
Дом бы этого не потерпел.
И всё же она была всего лишь ребёнком...
Раймундо уже почти поддался своим отцовским инстинктам, когда само проклятие напомнило ему о том, что должно было случиться.
- Ага, дедуля... не задерживайся, - закончил голос, глубокий, тёмный и пустой, - голос, который не принадлежал Ольге. - Ей же уроки делать.
Когда он различил тень, которая медленно, но верно подползала, чтобы окутать его внучку, его глаз расширился. Ужас, к которому невозможно было привыкнуть, придал ему сил, которых ему недоставало, чтобы задвинуть камень раз и навсегда.
И он запечатал Ольгу внутри.
Сгорбившись, опираясь руками на камень, поддерживая тяжесть собственного тела, Раймундо несколько мгновений смотрел на серый цвет только что закрытой плиты.
Затем он зашаркал к стоявшему рядом цементному тазу и с трудом запустил руку с наибольшим количеством пальцев в карман штанов. Вытащил оттуда большой ржавый гвоздь, поднёс к губам и затянул вполголоса, почти касаясь зубами:
- Kulle nama, kulle kasa, kulle komai...
Сжимая железо в ладони, он погрузил его в ведро с ещё тёплой куриной кровью. Он оставил его там на некоторое время, и когда почувствовал желание поднять руку, то ощутил, как что-то тянет её обратно. Он продолжил, громче и сильнее:
- Kulle kofa, kulle ɓata, kulle rai...
Когда он наконец вытащил руку из ведра, кровь облепила её, словно перчатка, пристав к пальцам, как горячий лак. Раймундо прошёл в переднюю часть двора, к стене, которая окружала его. Он принялся искать зазор среди сотен уже вбитых гвоздей - все они были заколочены наоборот, шляпками в грубый раствор, а остриями наружу, прочь от дома.
- Kulle jiki, kulle titi, kulle duniya...
Он вставил гвоздь между другими и принялся возиться в узком пространстве, прилаживая железо, пока не нашёл нужное положение и не почувствовал, что оно держится. Новое остриё встало в ряд с остальными, сгущая ту колючую броню стены, где то и дело какая-нибудь птица на низком лету влетала внутрь и уже не могла выбраться обратно.
- Kulle jini, kulle ido, kulle diya...
Раймундо сделал несколько шагов назад, стена высилась перед ним. Затем он медленно вернулся на крыльцо, опустился в кресло-качалку и стал ждать, когда голод дома утолится той ненавистью, которую внучка приносила с собой - из накопленных за день в школе унижений.
Больше всего его пугала мысль о том, что, возможно, настанет день, когда дом потребует большего.
Большего, чем детские насмешки.
Большего, чем презрение соседей.
Большего, чем стояние на коленях на кукурузе, хлестание себя по спине, отрывание собственных пальцев.
Большего, чем похоронить дочь во дворе, под деревом, которое больше никогда не приносило здоровых плодов, - но он всё равно их ел, потому что дом любит смотреть, даже если на вкус они были как протухшее мясо и Saudade*.
Насилия большего, чем обречь ребёнка жить вечно в этом проклятии.
Дай Бог, если Он ещё обращал на них свой взор, чтобы этой коллекции мелких школьных ненавистей хватило, чтобы насытить дом.
Но часы, которые Раймундо проводил в одиночестве в кресле-качалке, наблюдая, как между благословенными прутьями стены разрастается паутина, пока Ольга приносила свою боль в жертву желудку дома, привели его к ещё более страшной мысли.
Куда девалась вся эта ненависть?
От этого вопроса у него похолодело в спине. Раймундо попытался разогнать холод в животе, снова и снова осеняя себя крестным знамением. Но это никогда не помогало. Ни молитва, ни мольба, ни просьба, ни заговор, ни барабан, ни заклинание никогда не ослабляли проклятого голода этого дома.
И всё же Раймундо решил, что никогда не позволит этой ненависти выплеснуться наружу. Они с Ольгой - сообщники и жертвы - вместе приносили себя в жертву перед невыразимым злом, взывая к священному и мирскому.
Поэтому он и прибегал к древним заклинаниям, которые выучил из засаленной книги, и к кровавым ритуалам, в которые сам уже не был уверен, что верит. И день за днём возводил эту стену всё выше, благословляя и проклиная каждый кусок железа, каждый вбитый наоборот гвоздь, каждую проволоку, замок и цепь.
Возводил вовсе не для того, чтобы отпугивать воров, как говорили те неблагодарные дети.
Дело было вовсе не во внешнем мире.
Дело было в том, что он не знал, как глубоко простиралось нутро этого дома.
И не знал, что могло случиться, если бы, проглотив, переварив и отрыгнув столько ненависти...
...дом решил бы извергнуть её всю обратно.
*Saudade - слово, которое трудно перевести одним словом. Это португальское понятие, означающее глубокую, ностальгическую тоску по чему-то или кому-то утраченному, сочетающую боль и любовь.
Бьянка Калвало - бразильский химик и писатель, исследующая жанры хоррора и фантастики (в самых широких её пределах) через лирические, тревожные повествования. Она работает над своим дебютным романом и готовит к выпуску сборник стихов. Живёт в Рио-де-Жанейро со своей любимой семьёй - включая собак и кошек.
![[]](/img/z/zaharenko_b_w/theuglyhouse/the-dark-issue-130-220x340.jpg)