Солнце жарило нещадно. Не помогало и близость воды, ни время от времени набегающий ветерок.
-Надо в Саргу ехать или в Пермяки, там всегда клюёт.
Лёха давно уже перестал смотреть на поплавок. И червя он менял час назад. И удерживало его на месте только то, что я не соглашался уходить.
Мне хотелось дождаться поклёвки, ну хоть самой маленькой.
Стрекоза села на поплавок и он чуть накренился. Отраженные от воды блики давным-давно утомили мои глаза, но я не сдавался.
-А это правда то самое место, может не здесь это? - надежда ведь умирает последней.
-Да то это место, самое что ни на есть то. Вон берёза, а вон ключик бьёт из под берега. Ошибиться не возможно. Я грибы посмотрю.
Дело в том, что когда только лёд сошел, парни местные здесь, на железнодорожном пруду, собрались и рыбы наловили, а общий наш знакомый Женька Колмогоров щурёнка поймал, на червя. Вот мы и решили тот успех повторить.
Но Лёшка, это мой друг, сдался. Грибов, конечно же еще никаких нет. Сегодня еще только 15 июня, начало лета.
Он поднялся по крутому берегу пруда и скрылся в зарослях. Насколько я знаю, в это время в лесу можно только пиканов насобирать.
Вообще-то я пиканы не люблю. Это какая-то деревенская забава, нарвать мясистой травы и потом варёную её со сметаной лопать. Бр-рр!
Мне запах этой штуки не нравится. Хотя все мне говорят, что нет никакого запаха.
Уж лучше черемши набрать.
-Лёха! А черемша есть? - кричу я задрав голову назад.
Он появляется от куда-то сбоку и начинает сматывать удочки, в прямом смысле. Червей зачем-то в воду выбросил...
-Вот и черемша в деревне Сарге тоже растёт. Там здорово! -Лёха мечтательно щурится и чему-то улыбается. Хотя у него и так глаза узкие.
Он мне как-то говорил, что делают такие хирургические операции, чтобы веко открылось. И когда он вырастет, то обязательно такую над собой сделает.
Я даже не представляю, зачем ему это. Он терпеливо объясняет:
-Вот у тебя веко открыто, глаз круглый и тебе этого не надо. А у меня глаза как у японца!
-Так клёво же - как будто ты японец!
Лёха шутку не принимает, чувствую, для него это важно. Он всегда причёсан и даже когда вечером мы собираемся майских жуков половить у него на брюках стрелки наглажены.
А я как в деревню приезжаю, так всё лето хожу в старом трико с отвисшими коленками, ну или в шортах, когда комаров нет.
Я тоже начинаю сматывать леску на удочке. Она у меня короткая, рябиновая. Для удобства вбито два гвоздика, чтоб снасть не болталась.
-С такой удочкой в Сарге не порыбачишь, у меня была где-то бамбуковая, но одно колено надо ремонтировать. Приходи после обеда. Если починим её, то дам тебе напрокат.
Путь обратный не короткий. Мы обходим железнодорожный пруд по верховьям. Там где уже воды нет, одни кочки и среди них петляет маленькая речушка - Шаля.
Дальше мы пробираемся по заросшей высокой травой поляне и выбираемся на железнодорожную насыпь. Пахнет мазутом, стальными рельсами, шпалами.
Подныриваем под шестью грузовыми составами, пропускаем скорый поезд и мы уже на нашей стороне. Я живу на Ленина, Лёха на Фрунзе, хотя мне кажется, что эта одна улица.
Я жду. Отпрашиваться на рыбалку надо у бабушки, а она на работе.
Дед возится с рамками для ульев. строгает, колотит, проволоку натягивает. Только за ужином я решаюсь сказать, что поеду на рыбалку... в Саргу.
Дед хмыкает, но молчит, он хотел меня с собой взять на Каменушку-речку, там еще пару недель назад мы с ним борть пчелиную на большую ель повесили. Надо бы проверить.
Бабушка осторожно спрашивает как же мы туда доберёмся.
На велосипедах конечно. Десять километров это не так и много.
Дед молчит, бабушка робко соглашается, я кричу:
-Ура! Я к Лёхе за удочками!
И выбегаю из дома.
С дружком мы провозились до вечера. Руки наши не ловкие, удочку мы сделали тяп-ляп, решили, если что, изолентой подмотаем. А я в таком воодушевлении, что готов и без удочек ехать.
Лёха говорит, что надо хотя бы в пять утра стартануть. Я в отчаянии, мне в такую рань не проснуться.
Но выход есть. У нас возле дома кузов от старого списанного УАЗика стоит, я решаю, что спать буду там. А утром Лёха меня разбудит.
Еще Юрку хотим позвать. Он тоже друг. И вот нас трое. Мы как мушкетёры, один за всех и все за одного. Женьки Колмогорова не хватает, но он с батей уехал к родственникам в Сылву.
Голова кругом, еду к Юрке, разговариваем, он согласен.
Вечер наливается сумраком, мысль о том, что надо ночевать в старом кузове уже не кажется здравой.
Я боюсь. Одно дело спать в доме, а другое - за оградой, в железной коробке. Я стаскиваю туда матрас, подушку, одеяло, ватник, все вещи для рыбалки, велосипед оставляю в ограде. Там наша собака Мухтар, у него велосипед не пропадёт.
Допоздна собираю рюкзак и ищу сапоги, в последний момент решаю ехать в кедах.
Спать остаётся часов пять.
В какой-то момент меня атакуют комары так, что сон совсем пропадает. Окна уазика покрываются испариной. Какие-то люди проходят мимо по дороге громыхая сапогами.
Я замираю закрывшись одеялом с головой. Становится жарко, но зато не одолевают комары. Закрываю глаза, сознание затухает. Кто-то стучит в окно. Кто там... .
-Эй, рыбачек! Вставай, весь клёв проспишь!
Это Лёха, уже?
Пытаюсь встать, голова не соображает. Ладно хоть спал в одежде.
-Собирайся и жди нас на перекрестке, я поехал Юрика будить, он такой же жаворонок как и ты.
Утренний ветерок пробивает прохладой. Тропинка мокрая от обильной росы. Едем друг за дружкой. Пару раз попадаем в грязь, там где дорожка спускается к маленьким речушкам.
Наконец Лёшка командует взобраться на железнодорожное полотно, там ехать суше и проще, но время от времени попадаются всякие препятствия.
Я еду вторым, сзади меня Юрка, он кажется уже пожалел что поехал.
Железку окружают ели и пихты, робко чирикают разные пичуги, рассвет утонул в серой пелене облаков.
Мне кажется, что мы уже должны доехать, но:
-Надо на другую сторону перебираться, кажется половину пути проехали! - Лёха прищуривается своими "японскими" глазами отыскивая дорогу.
Ехать по новой лесной тропинке не сложно, только иногда встречаются оголенные корни ёлок, приходится проезжать их осторожно. Где-то на верхушках деревьев робко засветилось солнышко. Юрка оживает:
-Подождите, пацаны, мне до ветру надо!
Он убеждается что мы услышали и идёт в чащу. Стоим минут десять, лес оживает всё новыми звуками. Просвет между деревьями только в одном направлении, впереди.
Наконец Юрка выходит сияя улыбкой. В руках целый букет черемши:
-На закуску!
Едем еще минут пятнадцать, дорога заметно идет вниз. Замираем у обрывистого берега, внизу медленно бежит речушка.
-Это, что Сарга? - сказать, что я ошарашен - ничего не сказать. Речка мелкая и не широкая, метра полтора-два. Да у нас речка Шаля раза в два шире!
Лёха снисходительно глядит на меня как на маленького:
-Это Староверка, нам дальше. А маленькая она потому, что в верховьях бобры всё плотинами перекрыли.
Мы с Юркой только рты раскрыли. Мне бобра хочется увидеть, да и дружку моему видимо то же. А наш командир уже на другой берег перебрался.
Впереди поле, края мы его не видим, ехать вверх становится всё труднее, нога трётся о привязанные к раме бамбуковые колени удочки, лямки рюкзака слетают с плеч. Сдаюсь. Слезаю с велосипеда и пру вверх на максималках пешком. В какой-то момент дыхалка моя меня подводит и я склоня голову толкаю велик, вижу только черную плотную пашню с маленькими зелеными всходами.
Лёха залихватски свистит(только он так умеет) и я поднимаю голову. Буквально задыхаюсь от навалившегося на меня ветра и фантастического вида. До самого горизонта улеглись горбатые вспаханные поля. Зелёные-презелёные. Справа в прогалинах между возвышенностями блестит река. Она широкая, такая, что и сходу не переплыть. За ней крутой берег плотно заросший высокими стрелами елей и пихт. Слева пашня упирается в высокое голубое небо.
Лёха присвистывая летит по полю в сторону Сарги, Юрка срывается с места виляя великом из стороны в сторону хочет его догнать. Я пытаюсь запечатлеть в памяти эту прекрасную картину. Сарга. Вот ты какая!
По бабушкиной линии моя родня из этой деревни. Пьянковы, Лобановы, Косотуровы. Несколько родственных семей. В разговорах часто слушал про то житьё-бытьё. Мама рассказывала как зимой ездили на санях запряженных лошадью и чуть не заблудились, но лошадь вывела. Про рыбалку на перекате. Про старое кладбище на другом берегу реки. Про плотину...
Плотина! Она возвышается поперёк реки и неожиданно обрывается у самой воды. Она кажется огромной. Мы бросаем велосипеды и лезем по склонам плотины вверх цепляясь руками за зеленые кочки травы. На верху вид еще лучше. Красота!
- Где рыбачить будем, на речке или на старицах - уточняет Лёшка.
Мы смотрим на него как бывалого:
-Давай на старицах - там рыба крупнее - делает выбор Юра.
Я тоже согласен. Пускай на старицах, у меня есть колокольчик и грузило для закидушки.
Через час мы на старицах. Это угрюмые, стоячие каналы воды окруженные дремучим лесом из елей и трухлявых столетних берёз. Жуткое место.
Река здесь умерла. Когда-то её движение оживляло округу. Теперь здесь мёртвые заводи и захламленные останками деревьев протоки.
Место мне не нравится, другим, видимо, тоже. Даже наличие рыбы в этом месте не изменит мрачное настроение стариц.
-А на речке пескари, - не громко лапочет Юрка.
-Значит на речку! -Лёха разворачивает своего железного коня и выкатывается на тропинку по которой мы только пришли.
-Пацаны, может закинем пару раз, - я хочу попробовать свою закидушку.
-Тут все снасти оборвём, - ставит точку Лёха.
Ну на речку, значит на речку.
Река быстрая. На перекате блестят весёлые бурунчики. Я не разбирая перехожу Саргу не снимая кеды. Мне кажется так проще. И ноги целые. Вода тёплая. Юрка поднимает из воды какой-то крючок, это ржавая подкова.
-Удача тебе, Юрец!
Я достаю из реки целую кучу ржавых камней. Пытаясь разглядеть в них что-то потребное. Шишковатые ржавые камни, тяжёлые. Нагребаю всё в одно место. Уже приличная горка.
-А это крыничное железо, здесь у Демидова печи стояли.
Я оглядываюсь вокруг. Выше по течению только громада разрушенной плотины, далее кусты ив и заросли высокой травы, у правого высокого берега, сосны и пихты. Нет даже намёков на что-то сделанное человеком. Зелень, шум реки и небо.
-А когда тут домны стояли, -спрашиваю я у Лёхи, он самый старший и самый начитанный.
-Да лет сто назад, а может и больше, -Лёха пожимает плечами, ему кажется это совсем не важным. Ну было и было, теперь прошло.
Ниже по течению мы находим широкую поляну со спокойным течением реки. Натаскиваем ото всюду сухих хворостин и жердей, есть уже хочется, а костра мы так и не запалили.
Я без разговором начинаю чистить картошку, её хоть так ешь, хоть в уху, ну если, конечно рыбы наловим.
До рыбы видимо нам далеко. Я ставлю котелок с водой на костёр, Юрчик таскает пихтовый лапник для ночлега из леса, только Лёха закинул удочку и ушел ниже по течению.
Дым костра навевает мысли о том как жили здесь люди в прошлом. Сто, а может и пятьсот лет назад. Я смотрю на реку, на берег и понимаю, что если бы сейчас была зима или даже осень, нас не спас бы чахлый костерок.
Наш рыбак притащил трёх или четырёх окуней на ивовой лычке. Значит уха. Закипает вода, я сбрасываю картошку, солю, иду чистить рыбёх, их оказывается пять, еще один ёршичко и чебачок.
Десять минут и уха готова. Я чищу луковицу и собираюсь её резать на пеньке.
-Я лук не люблю варёный... - с надеждой стонет Юрчик.
Озадачил, что делать, уха без лука так себе. Лешка берёт у меня из рук луковицу и целой бросает в котелок.
Юра сначала пытается возмутится, потом успокаивается. Разбирает рюкзак - соль, перец, бутылка молока с газетной пробкой, черемша, булка "серого".
Уха что надо! Юрка льёт в неё молоко вместо сметаны и требует добавки. Всем досталось по рыбине, вернее по рыбке.
Через полчаса мы все с удами застыли в небольших заливчиках, клюёт не часто, но регулярно, минут через десять, по очереди. Чебак, окунь, пескарь, ерши.
-Лишь бы дождя не было! -хмурится на край неба Лёха.
Плёнки у нас нет, навес сделать не успеем.
Уже в сумерках накрапывает дождь, нудный, холодный. Я подбрасывал в костёр скудные запасы дров. Огонь разгорался и как будто стихает дождь. Веки слипаются сами собой. Дождь барабанит как копыта коней по мокрой уральской земле.
***
Отряд передвигался медленно, всему виной была рыжая кобыла потерявшая подкову. Она заметно прихрамывала, то и дело рискуя сбросить с себя седока. Надо бы сделать привал, да времени нет. Где-то погибали товарищи взятые в плен.
-Хэй, йоугу, мени-мени! -вскричала всадница врезая каблуки в раздувшиеся от бега рыжие бока лошади. -Быстрее! Пристрелю тебя если не успеем!
Она вырвалась вперёд увлекая за собой немногочисленный отряд. Дорога была известна. Здесь, между станцией Волыны и деревней Пермяки была старая охотничья тропа. Почти весь путь она пролегала вдоль речки Распаихи, потом был часовой переход по темному ельнику и вот уже и до Сулимовских покосов доскакали. Дальше миновав брод через реку , пашнями да огородами уже и рукой подать до того места куда спешил отряд.
-Чёртова венгерка! - одними губами произнёс Максимов - они уже три с лишним часа пробирались по сумеркам.
Монтер Пётр Максимов, рабочий Исетского завода, не был привычен седлу, каждая верста приносила ему невероятные страдания, но он был стойким революционером и гнал прочь от себя боль. К тому же он всецело поддержал призыв коммунистов: "Пролетарий, на коня!"
Вот за эту стойкость и преданность делу революции он и попал в этот отряд. Сорок с небольшим штыков и сабель под руководством венгерской коммунистки Воны спешил в захваченное белогвардейцами село Сылва. Так постановил Дружининский Ревком. Так считал и Максимов. Надо помочь товарищам. Тем более он лично знал некоторых из них. Еще весной он сам провожал и Колю Петренко и Женю Жукова в Сылву.
Не было в селе сильной революционной ячейки , а власть рабочих должна быть сильной. И тогда всё наладится. И народ потянется к власти народной и доверится ей, и распашут поля под рожь и картошку. И наладится быт и работа в молодой стране рабочих и крестьян - первом на земле государстве пролетариев.
К тому же спешили на помощь и другие отряды молодой Рабоче-крестьянской Красной армии. Каргопольский полк Адольфа Юшкевича ставший красногвардейским кавалеристским отрядом слишком медленно продвигался по захваченной белочехами кунгурской земле. Вся надежда возлагалась на впопыхах организованный отряд Воны.
Что мог сделать отряд красных всадников в котором не было и четверти эскадрона?
Многое, могли тайными тропами пройти они в село и хитростью и смекалкой освободить товарищей. Могли ворваться в улицу с шашками наголо, гиканьем и свистом разгоняя белую шушеру. Только вот по некоторым сведениям вместе с белогвардейским отрядом вошли в село и казаки Оренбургского войска. А с казаками такой номер не пройдёт. Мало боязливы они сабельной сшибки.
Максимов весь путь обдумывал каким будет этот самый бой к которому стремились они по ночному уральскому лесу.
Но ничего придумать не мог бывший монтёр и хоть и опасался он дикой бестии Воны, но надеялся он на её коммунистическую ярость и военное чутьё.
А она была хороша в этой ярости. Маленькая шустрая, с черной вороновой копной волос держала в жесткой дисциплине весь отряд. И если и случится кому-то дрогнуть и отступить, а того и больше - проявить революционную трусость и побежать с поля боя, то не стоит и сомневаться, что Вона своей твёрдой и беспощадной рукой покарает изменника.
***
Дождь неожиданно кончился и огонь разгорелся невероятно ярко, осветив пространство берега до самого леса. Еще с вечера, я приметил накренившуюся сухару. Десяток ударов топора и я волоку ствол высохшей ёлки к костру. Даже не чувствуя тяжести ствола. Через некоторое время наш костёр разгорается с новой силой. Юрчик закрывает лицо рукой, а Лёха разворачивается спиной. Мои веки сами собой закрываются разомлев от тепла.
***
На центральной площади села стук топоров. Подводы привезли свежие еловые доски. Медленно прохаживаясь по деревянному гулкому помосту покуривал трубку белоказак - младший урядник Чуприн:
-Братцы, поспешайте, надо к полудню успевать с делом, чай не дом строим, не мост. Поднажми!
Уже поднимались над помостом тесанные столбы и подпоры. Уже прилаживали перекладину.
-А сколь висельников будет Иван Степаныч? - кивнул на перекладину молодой казак Стрельников.
-А вот сколько Его Благородие прикажет, столько и будет! Все поместятся! -засмеялся приглаживая висячие усы Чуприн.
В складе старого сылвенского железоделательного завода сидело взаперти двенадцать человек. Трое коммунистов прибывших сюда в мае, да местные активисты, кого сумели поймать. Да староста. Да баба рабочего Колмогорова который убежал огородами и сколько его не ловили как сквозь землю провалился. Сельчане говорят, что мог он податься на пасеку в верховья речки Староверки аль в деревню Саргу к родственникам, но посланный туда разъезд результатов не дал. Да куда он денется? Вот установится власть и поймают коммуняку, в этом Степаныч не сомневался.
" Будет порядок в России! А то ведь для чего всё эта борьба идёт, по всей земле и кровь льётся рекой. Погибают и свои и чужие. И кто еще вчера был братом православным, нынче хуже лютого врага стал. Всю скверну повыведем на земле нашей, все болтаться на веревочках будут. Да и поделом. За предательство, за бунт, за вольнодумство, за то что на царя, государя-императора, руку подняли, всех в землю!"
Чуприн истово перекрестился сорвав шапку с головы. Известие об убийстве царя пришло из Екатеринбурга около месяца назад. Иван Степанович не мог понять как же это можно было руку поднять на Николая, и семью его. И в тайне надеялся, что это ложь.
С церкви Сретения Господня раздался колокольный звон призывающий всё население собраться на главной площади села. Казаки нагайками гнали народ кто решил отсидеться дома.
Сбившись кучками сельчане перешептывались бросая тревожные взгляды на верёвочные петли болтающиеся под порывами летнего ветерка над помостом.
Четверо солдат и поручик привели троих. Эти из новой власти, революционеры-коммунисты. Жуков, Петренко и коммунист из Кушвы Татаринов, всех завели на помост, поставили напротив болтающихся веревок.
Кто-то всхлипнул видя как ведут огранича свободу направления солдатскими штыками местный актив. Председателя комитета бедноты Барышева с помощником, старосту Бушуева, жену Колмогорова и еще двоих.
Прочитали приговор в котором сказано, что означенных коммунистов повесить, иных представителей расстрелять.
В последний момент колчаковский полковник являющийся командиром белых освободил старосту и жену сбежавшего коммуниста, добавив:
-Вот с бабами еще мы не воевали, а этому, -кивнул он на старосту, -Всыпать двадцать плетей и отпустить.
Народ в надежде заголосил по поводу арестованных местных жителей, на что полковник коротко бросил:
-Нет уж, непременно расстрелять.... . А этих, не отпевать и не снимать! Три дня.
Но после переговоров с представителями сельских зажиточных граждан все-таки разрешил произвести казнь за пределами села.
Коммунисты уже висели в петлях когда шестеро солдат повели активистов за село, в сторону станции Шаля. Там на первом же пригорке заставили их копать себе могилы.
Чуприн сам напросился в расстрельную команду.
-Ну, что краснопузые, помогла вам ваша совейска власть, - коверкал он слова. - Вот теперь и ответите за всё!
В последний момент, уже перед самым расстрелом один из активистов оттолкнув беляка пустился бежать петляя как заяц. Солдаты не дружно стреляли, но кажется никто не попал. Тогда солдаты развернулись и дали залп по оставшимся людям. Каждому по пуле. Однако председателя бедкома Барышева не убили, а только ранили. Уже было доставший из кобуры револьвер Чуприн скомандовал:
-Закапывайте так, пулю еще на него тратить.
Все закончилось быстро, стряхивая с сапог липучую глину заторопились в село. Обед. И так задержались.
***
Рассвет забрезжил, значит уже около трёх... Вижу как завозился Лёха. Юрка спит пока.
***
Разогретый бронепоезд "Красный борец" стоял испуская пары на железнодорожных путях станции Шаля. Пассажиры в панике грузили вещи, оружие, снаряды, раненых. По перрону то и дело сновали солдаты, торопливо бегали служащие в кожаных куртках. Со станции Сабик сообщали, что прибыл бронепоезд с колчаковскими войсками. Значит скоро будут здесь.
К паровозу подбежал человек в штатском. Очки, усики, щуплая конституция:
-Товарищ, Харин! На Сылвенском заводе белые и казаки! Надо бы помощь послать.
Поезд тронулся набирая ход.
Харин только махнул рукой, поехали:
-Товарищ Зельцин, залезайте в вагон. У нас совершенно нет резервов, да вы и сами знаете. Одна надежда -дождаться кунгурские отряды красной гвардии.
Силы были не равными. Верхне-Исетский красногвардейский батальон что стоял в охранении станции не смог сдержать наступление белочехов и передовых отрядов адмирала Колчака. От того и спешка. Оставление станции превратилось не в отступление, а в паническое бегство.
Уже на следующем разъезде Бизь, отъехавший из Шали бронепоезд, столкнулся со встречным составом в котором сборный красногвардейский отряд спешил на выручку Харину.
Скрежет железа, крики раненных, расколотый котел паровоза наполнил звуками угасающий день. Раненых и убитых из вагонов вытаскивали уже в сумерках. Тут же и решили устроить укрепления для встречи колчаковцев. Рыли окопы, стаскивали с завалившего под откос бронепоезда пулемёты и боеприпасы. Кто мог двигаться самостоятельно из гражданских потянулись отдельными группами к станции Шамары.
***
Я уже брежу на яву. Картинка прошлого не отступает и вновь закрываю глаза.
***
Стены заброшенного завода помнили многое. И артельный труд местных мужиков, кто приходя сюда и понятия не имел в железном хозяйстве. Местные работяги встречая вновь прибывших посмеивались:
-Тяму нету, вам бы лапти да морды рыбацкие плести! Тут технологии! Тут опыт! А прежде смотри, да вникай!
Было время железо, что катал Сылвенский завод по всей России-матушки расходился подводами да барками. Крыли этим железом и петербуржские кровли и екатеринбургские амбары. И короба, желоба и сундуки старушечьи. Даже до парижской выставки добралось уральское кровельное. Там и медаль и грамоту получило за отменное качество. Заводской приказчик по наказанию хозяина премировал лучших работников. Не жалели серебра да меди.
Но уж лет пятнадцать как нет производства. Всё более менее дельное оборудование свезли на верхнеисетский завод. Туда и люди фабричные потянулись с семьями да не великим скарбом. А завод что на Исети реке в Екатеринбурге стоит, то уже другой уровень. И размах и новизна. Мировой уровень.
***
На окраине деревни Сарги шел не торопливый разговор.
Дед, Антип Силивёрстович Мезенин ловко смастырил цигарку, крутил её желтыми крючковатыми пальцами, наконец решился спросить:
-А вот эта новая власть и вправду мужику землю даст?
-Вправду дед! -горячо подтвердил комиссар Сирый. -И поможет, семена даст и трактора, ведь власть эта для народа, да и сам народ и будет власть. Ни тебе купцов, ни тебе фабрикантов, ни эксплуататоров всяких. Живи и радуйся!
-Куда ж вы их всех денете-то? - недоумевал Силивёрстыч.
-А сами убегут. -Комиссар сосредоточился на минуту, - Потому как влияния у них никакого на народ не будет, вот и уйдут.
По пыльной дороге проскакали трое конников, при ружьях, саблях. Распугали кур по переулкам.
-А вот еще, мил человек, вопрос один. Уж больно ты осведомленный... .Вот дадут крестьянскому люду землю, а что взамен?
-Что взамен? - не понял Сирый.
-Ну что за эту землюшку взад попросят?
-Эка ты не понятливый дед! -взвился комиссар. - Ничего взамен Советской власти не надо! Она для народа, понимаешь, тёмная твоя голова! Землю
крестьянам дадут, рабочим заводы...
Старик только крякнул с досады, ответов он так и не получил. Трактора. Семена. Но посулы ему нравились. И мысль его текла дальше, будто вдоль
горбатых берегов речки Сарги, рисуя счастливую и сытую картину будущей жизни. Но всё ж не утерпел:
- А когда-ж то случится?
-Вот как Советская власть всех своих врагов одолеет, вот так и случится.
Дед Антип Силивёрстыч рассудил по своему - никогда. Это ж надо так всю жизнь с ног на голову перевернуть, а потом всё даром роздать.
-А кто враги? - не унимался дед.
-А вот те, кто против власти советской, кто мешает новую жизнь создавать. Те и враги...
И открыл рот дед Антип, чтоб еще вопрос задать, да только вскочил комиссар на коня и помчался пыльной улицей вслед за красными конниками.
А Антип Силивёрстович побрёл в сторону своего дома, не обитого, покосившегося, с поросшим мхом, на крытой тёсом крыше.
***
Я просыпаюсь окончательно, часов у меня нет, по ощущениям часов семь. Умываюсь в реке. Зачерпываю кружкой из котелка. Там с вечера у нас запарен корень шиповника. Настоялся до янтарно-жёлтого цвета. Бодрит. Хотя чуть горчит, но лучше чем просто кипяток.
Насаживаю червя, пристраиваюсь чуть поодаль своих друзей.
-Пацаны, мне сон ночью приснился. Как на яву. Будто смотрю и вижу как по настоящему. Война. И всё так запутанно. Все стреляют, кто-то убегает, кто-то просто стоит молча.
-Но наши победили? - Юрка заявляет весело и беззаботно.
-Там все были наши... , -мрачно цедит Лёха..
Мы рассеяно смотрим на утреннее течение реки - тёмная масляная поверхность. Поплавки удочек плавно скользят по воде чуть подрагивая.
-Откуда ты знаешь? - Лёха реально меня удивляет.
- Мне тоже такие сны снятся. Когда я здесь.
К полудню живот мой начинает ныть от голода, скудные наши запасы кончились. Осталась только соль. Мы ей рыбу пересыпали и в полиэтиленовые мешки сложили. Юрка в свой мешок еще и листьев крапивы напихал, говорит, чтобы рыба не протухла. Крапива? Как она может с этим помочь, чудеса какие-то.
Часа в два дня мы поворачиваем к дому. Рыбалка удалась и дело даже не в улове. Во мне всё время звучит вопрос. Но осмыслить я его не могу. Пока ехали до станции Шаля мысли мои блуждали где-то. Даже дороги не запомнил. Наконец-то мы увидели будку ПОНАБ. Что это обозначает ни кто не знает. Из будки вышел мужик и я его узнаю, Это дядя Витя Козлов.
-Здрасьте, дядя Витя!
-Здорово-здорово! -задумчиво проводит он нас взглядом, -рыбы наловили на уху?
-На пирог! -кричу я с гордостью и жму на педали.
Так добрались до развилки, здесь каждому в свою сторону.
Юра уехал домой, мы с Лёхой остались стоять на перекрёстке будто бы что-то не договорив.
- А Вона куда пропала? - ни с того ни с сего выпалил я, сам не ожидал.
- После рейда её никто не видел, может на разъезд казачий напоролась, может к колчаковцам попала. Хотя вряд ли. Они бы её судили. И об этом бы известно стало.
-Откуда знаешь, - меня от этого разговора аж в жар бросило. Словно связывало нас тайная тайна какая, только нам с Лёхой известная.
- Бабка отцу рассказывала, а он мне. Батя то ведь саргинский, да и баба Поля твоя. Одна семья когда-то была.
Я уже знаю что наша пробабка Ольга - была нам общей роднёй. Она моего прадеда Данилы Осиповича Пьянкова жена. Бабушка Поля их смешно тятей и мамой называла. Тятя. Словно персонаж некрасовских стихотворений.
-Пока, - говорю я Лёхе после некоторого молчания, - брат?
-Ага, только не брат, а дядя. Можешь меня так и называть, дядя Лёша, - он смеётся и разворачивает велосипед к улице Фрунзе. -Пока. Завтра приходи. Книгу покажу. Интересная. Про Фермор- Стенбок и Демидова.
-Что? -не догоняю я.
-До завтра!
Стенбок, Робин Бок, колобок! Что там Лёха придумал я не знаю, но очень интересно!