-Тогда идите, есть и другие миры, кроме этого.
Стивен Кинг "Темная Башня"

"Обыкновенное чудо" - какое странное название! Если чудо - значит, необыкновенное! А если обыкновенное - следовательно, не чудо.

Евгений Шварц "Обыкновенное чудо" ("Медведь")

День сегодня выдался ветреный. Низкие свинцовые тучи висели над морем. Все это очень напоминало мне родной Ленинград, в котором я прожил все свое детство. Местные говорят, что мне не повезло и весной здесь обычно намного теплее. Но после полугодовых съемок на севере мне и такая погода кажется раем. Странно, что я сюда никогда не приезжал раньше. Все стремятся в Гагры, Эшеры. А тут такое живописное место. И ведь говорили мне, советовали. Мол, как же ты, ленинградец, а ни разу не побывал ни в Светлогорске, ни в Зеленоградске, ни в Балтийске? Укоры друзей понять можно, только вот режиссер, он - человек подневольный. Своим временем не располагает. Если бы не крупный заказ от Балтийской АСС, то так бы время не нашел сюда приехать. А так вроде бы и работа, но в тоже время и отдых небольшой. Очень устал от постоянного чужого присутствия на съемках и днем, и ночью. Как в казарме, честное слово! Одному побыть нельзя. Ну, точно король со свитой.

До начала завтрака в столовой санатория оставалось еще больше двух часов. Спать уже не хотелось. Опять этот лев! Но глупостью это кажется только, когда проснешься. А какой навязчивый кошмар! Лежишь весь в мыльной пене, а к тебе в ванную заходит настоящий лев. Да такой огромный, косматый, страшный! Ты тут же ныряешь и сидишь под водой, гадая, ушло чудовище или сидит, тебя караулит. Воздух быстро заканчивается, ты начинаешь задыхаться и резко просыпаешься. И ведь какой прилипчивый кошмар! Никак от него не отвязаться.

Курортный Светлогорск был одним из самых молодых советских городов. Только после окончания войны в июле 1944 года он вошел в состав СССР вместе со всеми городами Западной и Восточной Пруссии. А недовольные поляки получили обратно свой Львов.

Бывший прусский курорт на Балтийском море с каждым годом все меньше и меньше напоминал немецкий городок. Ветхие, часто деревянные дома, сносились к вящему неудовольствию ревнителей старины. Сотрудники ведомства по надзору за памятниками архитектуры бились за каждое ветхое строенье. Но чаще всего безрезультатно. Дома получали неутешительные вердикты: "аварийное жилье, не представляющее культурной ценности" и отправлялись в небытие прошлого. Об этом мне с упоением рассказывал словоохотливый таксист, везший меня из аэропорта в санаторий. Его семья совсем недавно перебралась из покосившегося немецкого домика с печным отоплением, в просторную квартиру в новой кирпичной многоэтажке. "Представляете! И не хотят некоторые упертые переезжать. На дворе 86-ой год. Уже лет пять в крупных городах почитай все старье снесли, коммуналки все расселили. Им центральное отопление, горячую воду. Все, пожалуйста! А он нет, привыкли уже! Мы-то с женой и не колебались ни минуты. Отличный дом, кирпичный, теплый. Даже с лифтом грузовым! Любая мебель войдет!" - изливал свое новообретенное счастье водитель на случайного попутчика.

Но у самого моря еще пока оставались немецкие особнячки. Большинство переоборудованные в гостиницы, санатории и другие общественные учреждения. Но и их время скоро придет. Все солидные министерства и ведомства считали своим долгом иметь на каждом курорте свое, так сказать, представительство. Чтобы простой труженик мог выбирать, куда ему поехать: на Балтийское море, на Черное, или, скажем, подлечиться на Кавказских Минеральных водах.

Больше всего тут было, конечно же, военных санаториев. Они как зимой 44-го в город вошли, так все лучшие места и заняли. С другими ведомства бодаются за каждый сантиметр. Это мне уже скучающий вахтер рассказывал. Майор на пенсии. Предупредил, что мне придется в Нахимовск специальный пропуск выписывать, раз у меня местной прописки нет. А я как раз туда ехать собрался, присматриваться к месту съемок. Мне четкой задачи не ставили. Сказали, к 45-летию присоединения надо успеть. А что снимать, тебе виднее. Хочешь, про героическую борьбу местных жителей-куршей с немецкими рыцарями, хочешь про Великую Отечественную. У нас область богатая, денег дадим, массовкой обеспечим. Пока, значит, не все руины посносили, время еще у тебя есть.

Городок утопал в цветущей зелени. Удивительно, но здесь, казалось бы, в суровом северном краю, прижились многие южные растения. Особенно удивляли разноцветные магнолии, растущие чуть ли ни в каждом палисаднике. Впрочем, это только изгнанные отсюда немцы считали эти места холодными по сравнению со своей Баварией. А для наших сибиряков, уральцев, да даже и для жителей центральных городов СССР почти бесснежная зима казалось диковинкой. Впрочем, старожилы рассказывали о том, что первые два года зима была особенно лютой, будто бы край пытался выжить отсюда советских граждан. А потом, видно, ничего, свыкся со своей новой участью. А всему виной Гитлер! Обрадовался, что умер Сталин в 40-м, подумал, что сейчас в СССР смута начнется, дележка власти, а может и новая гражданская война. Да не тут-то было! Наши верхи быстро договорились. Да и врага было, чем встретить. К неизбежной войне усиленно готовились уже несколько лет. Так что, не удалось врагу ни закрепиться в пограничных районах, ни, тем более, дальше продвинуться. А потом и вовсе пожаловали мы на землю захватчиков. И не так уже и важно было, что американцы второй фронт открыли. Нет, о военном фильме стоит действительно подумать. Это всегда выигрышный вариант. Но и от исторического сценария про крестоносцев тоже сразу отказываться не стоит.

Совсем недавно в Светлогорске открыли новый скоростной лифт, на котором к морю очень удобно можно спускаться с детскими колясками. Но я поехал на старом фуникулере. Он хорошо был виден из окон моего номера. Так что я не смог устоять. Кабинка чуть покачивалась на ветру. Это добавляло какой-то остроты ощущений.

Старость - это не когда ты смотришь на свою плешь в зеркале, а когда теряешь остроту жизненных ощущений. Поэтому мои ровесники, те, кому перевалило, или очень скоро перевалит за пятьдесят, все больше едут не в комфортабельные санатории, а в лес и горы. Хотят вернуть себе ту самую, яркую юношескую остроту жизни. А иначе, как можно жить в этом спокойном мире, где все уже известно заранее?! Пойдешь на работу, женишься, дадут квартиру, а там уже не за горами и внуки. Наши деды и прадеды все уже сделали за нас. Вывезли в СССР немецких ученых, соорудили ядерную бомбу, и все сразу стало тихо на мировой арене. Америка там что-то тужится, но пока, говорят, что не так уж у них и хорошо получается. Мы на Луне уже два раза были, готовимся Марс исследовать. А они только десять лет назад провели первые испытания какой-то там бомбы, которая в Аризоне им весь полигон разнесла.

На променаде галдели чайки, дул сильный ветер, зато в маленьком кафе был очень хороший, и главное, горячий кофе. Не могло меня не радовать и отсутствие людей. В Ялте даже в это время всегда битком народа. А здесь тихо, спокойно. Чайки, море, кофе горячий

Я сидел и слушал море, может быть, подскажет, нашепчет что-то. То, что всегда ускользает, приходит только во сне, и стоит открыть глаза, как не можешь ничего вспомнить. В последнее время мне кажется, что все, что я делаю - это пустая суета. Жена говорит, что это возраст. Мама твердит тоже самое. И даже отец. А я чувствую, с самого детства, что-то ускользающее, будто кораблик на горизонте. Вот он есть, а вот его уже нет. Вернее, ты его уже не видишь. Но он где-то там, за пределами видимости, идет на всех парах по своим делам, и то, что он ускользнул, исчез из твоего поля зрения, ему до этого и дела никакого нет.

Какие же яркие сны мне снились в юности! Снилось, будто бы я актер, причем актер очень старый. Да, чем-то похож на себя, такой же грузный, плешивый, только еще нос картошкой. Да, я себя в зеркале во сне видел, в гримерке. И играю я роли какие-то странные. То короля-сумасброда, у которого дочь в юношу заколдованного влюбилась. В другом сне я становлюсь бургомистром немецкого города на службе у дракона-фюрера.

Отец мне тогда говорил, что актер ТЮЗа - человек пропащий, без всяких жизненных перспектив. Именно он, мой прародитель, и отговорил меня идти на актерское. Очень хотел, чтобы сын тоже композитором стал. Хотя и не приветствуется в нынешние времена семейственность. Если ты сталевар или шахтер, тогда, конечно, пожалуйста, а вот потомственных композиторов, ни, тем более, актеров у нас не жалуют. Но отец видел во мне явный музыкальный талант. А я его не видел. Талант этот самый. Одни "гаммные" муки. Я актером хотел быть. Ну и что, что грузный, неуклюжий?!

Тогда, я помню, дед, ныне покойный, мои сомнения разрешил. Старый заслуженный врач Яков Моисеевич Кароль сказал своему внуку, что актер - человек подневольный. Не утвердит тебя худсовет, так и будешь сидеть в массовке. Ты, говорит, в режиссеры иди. Режиссер - он как зав. отделением или даже главврач. Все в его власти. Как впоследствии оказалось, дедушка был прав, но далеко не во всем. Так был совершен мой судьбоносный выбор.

Да, режиссер может все. И даже написать для себя маленькую роль, чтобы посмотреть со стороны. И вид этот для меня оказался очень неприглядным. Двигаюсь как деревянный, говорю как-то не так, руки не туда... В общем, смотреть неприятно. Какой там король, какой бургомистр на службе у дракона! Всего лишь режиссер Олег Маркович Кароль. Через букву "а", а не через "о". Это часто путают, и за этим уже не первое поколение моих предков бдительно следит. Иначе исчезнет род прекрасных музыкантов, врачей и филологов. Королям в советском обществе не рады, только Каролям.

Но юношеские мечты не проходят, проходит юность. И мама филолог и именитый фольклорист не поленилась и нашла мне все сказки про медведей-оборотней. Даже статью по этому поводу написала "Образ первопредка-медведя в финно-угорской фольклорной традиции". Это принцесса должна поцеловать чудовище, чтобы оно стало человеком, а не оборот. Человек превращается в чудовище, едва поцеловав принцессу. "Откуда может быть такая инверсия?" - рассуждала мама. С драконом тоже не повезло. Драконы, конечно, крадут принцесс, пожирают их, но ходить в фашистских касках и рассуждать о бренности бытия не в их обычной манере.

У меня по-прежнему сохранились тетрадки, где еще юношеским рваным торопливым подчерком записаны не только реплики, но и мизансцены. Сколько раз я возвращался к ним, представлял то одного актера, то другого. И все выходило не так. Зато музыка! Музыку я всю запомнил точно. Записал и нотами, и на магнитофон. Но это все лоскутки, отрывки. Нет ясности. Волны накатываются, и смутные очертания на песке тают, так и не приобретая устоявшейся формы. Все разрушается... И только лев приходит неизменно и от него приходится нырять в горячую мыльную пену.

В номере был маленький цветной телевизор "Спутник". Я посмотрел какой-то концерт по местному каналу и уснул прямо с включенным телевизором. Окно было приоткрыто и весенний балтийский воздух разлился по номеру сладкой отравой, породив невероятный каскад ослепительных картинок. Как в юности. Я снова был в огромной нелепой железной короне и требовал палача. И юноша целовал принцессу под прицелом охотника и все никак не превращался в медведя. Я проснулся и тут же почувствовал, как на меня навалились все прошедшие пятьдесят лет. Нет, не буду, не хочу, не желаю никакого юбилея в ресторане Прага. Обойдутся, или пусть празднуют без меня. Я приеду сюда, пусть даже это будет зима. Зимой, говорят, здесь все равно тепло и красиво. И если мне будут сниться юношеские сны, я даже согласен через раз нырять в мыльную пену ото льва.

Я едва не забыл, что вчера, гуляя по Светлогорску, я совершенно случайно купил билет в Балтийский Государственный Театр. Я вообще очень люблю провинциальные театры. Еще немного, и они опередят московские и ленинградские. У них всегда свежие идеи. К тому же не надо так тщательно согласовывать репертуар. Да и подмостки у них все сплошь новенькие. Залы гигантские, сцены просторные. После посещения нового Театра оперы и балета в Новосибирске любой ленинградец, да и москвич тоже, должен испытывать сильную неловкость. В таком старье ставим! Все бережем, не сносим, не реставрируем. А театр в Ярославле?! Там механическая сцена, сама поворачивается со всем реквизитом. А народные театры? А заводские? Московский народный театр при ЗИЛе. Ребята вообще от станка, без какой-либо серьезной театральной подготовки. И как играют! Еще немного, и театр заглушит кино.

Не будет больше никому нужен волшебный голубой экран со своими батальными полотнами, с покорителями горных вершин и северных снегов. Зачем смотреть на движущиеся картинки, когда есть живые люди? И какие люди! Трудно поверить, что мы всего лишь третье поколение потомков тотально неграмотной царской России. Среднестатистический заводской парень играет в театре, получает высшее на заочном, и успевает еще и читать. Ему кино скоро неинтересно будет. В библиотеках хотят ставить ЭВМ, чтобы на них книги читать, потому что не хватает некоторых книг. При миллионных-то тиражах! Не хватает, представьте!

Я с трудом нашел припрятанный в портмоне билет. Спектакль назывался "Волшебник и медведь. Режиссер Евгений Петров". Точно, спрашиваю, не детский? Говорят, что нет, взрослый спектакль "От 16 и старше вход". Ну, ладно. Как мне не дает покоя этот Медведь! Везде его ищу, как Летучего Голландца. Я за Медведем, а за мной лев.

Спектакль начинался в 20.00. Я заранее попросил дежурную вызвать мне такси. Такси приехало минута в минуту. Не то, что в Москве. И я уже мчал на полных парах по новенькому шоссе в Балтийск, бывший немецкий город Кенингсберг. Аисты сидели в огромных гнездах вдоль дороги и важно кивали огромными клювами всем проезжающим. Я тут же вспомнил про съемки под Минском. Там тоже полно аистов и воздух весенний почти такой же свежий и чуть-чуть прохладный.

Немцы, если бы им довелось каким-то хитрым способом вернуться обратно, сильно бы удивились тому, что настроили тут русские Иваны за несколько десятков лет. Только самый центр города немного напоминал Ригу. Все старые немецкие дома были отремонтированы и заново выкрашены, некоторые же и вовсе надстроили и украсили лепниной с советской символикой в столичном послевоенном стиле. Но стоило выехать за пределы центра, как ты оказывался в огромных сверкающих своей новизной районах с невероятными высотными домами, универсамами и аптекам, школами и детскими садами. Никаких отличий от того же Ярославля или Калуги. Все строилось из кирпича, добротно, но без лишней спешки. На долгое время, если не навсегда.

В последний этап войны Кенигсбергу досталось гораздо меньше, чем Мюнхену и Дрездену, которые английская авиация, в порыве праведного гнева за бомбардировки любимого острова, стерла с лица Европы. Кенигсберг же союзники почти не бомбили.

Но советским войскам город-крепость сопротивлялась яростно и отчаянно. И наши самолеты и пушки никого и ничего не жалели. Повезло только Королевскому замку, он был хорошим ориентиром для артиллерии и его не тронули. После войны горячие головы требовали снести его, как наследие прусской военщины. Но замок спасла громкая шумиха в прессе с историей нахождения в его подвалах огромной коллекции Кенигсбергского краеведческого музея, которую немцы так и не успели вывезти. Так бывшая резиденция прусских королей стала Балтийским историческим музеем. Впрочем, высотной доминантой в городе замок уже давно не является. Здание Горкома партии угрожающим колоссом нависает над ним в окружении новых жилых высоток. Замок будто бы прижался к озеру, норовя утопиться в омуте мрачного прошлого.

Новое здание Калининградского драматического театра располагалось на острове, на месте снесенных руин прусского собора. После войны от собора остался один жалкий выгоревший остов. И даже похороненный под собором немецкий философ Эммануил Кант, упомянутый где-то в трудах В.И. Ленина, не смог спасти прогоревший насквозь каркас и остатки старых кирпичных складов от неминуемого низвержения в небытие. На острове было построено не только новое здание театра, но и уютные корпуса общежития Балтийского Государственного Университета. Только представьте себе, каждому студенту отдельная комната. Когда я приехал учиться в Москву, мы о такой роскоши и мечтать не могли.

Студентов на премьере было больше всего. Но и старые ценители с неизменными программками и театральными биноклями тоже присутствовали в немалом количестве. Как же без них?! Сейчас не церемонятся, на пенсию отправляют без всякой сожаления. Пенсия большая, но ты еще не дряхлый старец. Свое отработал, давай, иди, отдыхай. Вот и ходят они теперь по театрам.

Во время спектакля я несколько раз щипал себя за руку. Один раз чуть не вскрикнул. Это был мой Медведь!!! Мама, почетный доктор филологии, заслуженный фольклорист, преданная ученица Проппа утверждала, что нет такой сказки. Ан нет! Есть такая сказка. Мало ли?! Может быть, она вовсе и не народная, а литературная. И на русский не переводилась. Да, это была та самая сказка, но если бы ее пересказывал другой сказочник. И король был, и принцесса. И циничный волшебник, превративший медведя в человека и поставивший ему жестокое условие: "Поцелуешь принцессу - снова станешь зверем". Ведь в самом деле, не может быть, чтобы разным людям снились одни и те же сны. Очень хотелось расспросить этого Петрова, откуда он взял сюжет?

А тем временем волшебник уже произносит свою сакраментальную фразу о том, что тот, кто полюбил, уже никогда не сможет превратиться в зверя. Зажигается свет, и зал взрывается такими дикими аплодисментами, что у меня звенит в ушах. Вот и Петров, блондин в очках, высокий, нескладный и очень счастливый - стоит на сцене и кланяется публике. Да, заслужил, заслужил.

Но что, если я обижу его? Если он придумал все это сам и считает это своей уникальной творческой находкой. А тут получается, он украл идею у именитого московского режиссера Кароля, автора батальных полотен в духе Верещагина, с бюджетом, от которого каждый раз завывает Госкино. Да и не знаю я никого в Балтийске. И вообще, я здесь инкогнито. Я зритель. Но едва отгремели овации на бис, я с какой-то упрямой точностью осознал, что мне теперь от этой истории не отвязаться, чтобы не случилось. Она, эта история с медведем и волшебником, караулит меня, ждет. А у меня все равно не хватит воздуха, и я вынырну на поверхность, чтобы нос к носу встретиться со львом.

Фатализм мне достался от моих предков из маленьких польских и украинских местечек. Они все принимали стойко и с чувством, что так надо ради какой-то высшей цели. А сейчас на историческую родину едут только очень обиженные. Нет, не на советскую власть, которая давно и навсегда всех уровняла: якута, еврея, русского, литовца во всех мыслимых и немыслимых правах. Нет, из СССР уезжают обиженные на стечение каких-то неблагоприятных обстоятельств, вроде развода, не слишком удавшейся карьеры, или общей неуверенности в своей нужности обществу. Поэтому многие возвращаются обратно, и им даже восстанавливают советское гражданство. Жить в маленькой душной съемной квартире, мыкаться в безуспешных поисках хоть какой-нибудь работы нынешние советские граждане еврейской национальности не привыкли. Поэтому мечта о земле обетованной исчезла, а вот фатализм остался.

И он настиг меня, этот самый фатализм, и рванул меня словно тот лев, что терпеливо подкарауливал меня около мыльной пены. Рванул, и буквально вытащил меня из такси. Фатум имел вид всклокоченного запыхавшегося молодого человека, который, видимо, бежал за мной от самого здания театра до стоянки такси.

- Простите, вы режиссер Олег Маркович Кароль?! - скорее утверждал, чем спрашивал балтийский режиссер Петров. - Извините, но мне сказали, что вы здесь, специально приехали на премьеру. А я... А мы... Мы не рассчитывали даже.

- Кто вам сказал?!

- Мы вас узнали по обложке с "Огонька", свежего.

Ах, ну да, - проворчал я про себя. Они что, мою унылую физию прямо на обложку? Вместо молодой счастливой ударницы производства? Да уж. А я-то не видел еще! Но ведь интервью, да, давал, где-то в перерыве между бесконечными съемками.

- Вам не понравилось? Понравилось! - он путался и приплясывал в новомодных узких джинсах, словно конь.

Я сначала освободился от мертвой хватки Петрова, затем, извинившись, отпустил такси и только потом посмотрел в его чуть раскосые, нет, не по-татарски, и не по-узбекски, а скорее по-фински или даже по-мордовски глаза, в почти белые льдисто-прозрачные большие глаза:

- Вы где взяли этот сюжет? Где?

- Пойдемте! - он снова как клещ ухватился за рукав моего плаща.

- Пойдемте, - он словно боялся, что кто-то подслушает, узнает какую-то непристойную, нехорошую правду. Причем правду чужую.

Какое-то время мы шли молча, оба не решаясь заговорить. Но стеснения быстро прошли. Пешком мы пересекли мост. А он вел и вел меня кривыми, узкими, но очень хорошо освещенными и чистыми улочками старой части Балтийска. Из открытых окон доносились звуки телевизоров и магнитофонов. Была пятница, город не торопился спать. Трудовая неделя была окончена. Впереди было два выходных. Да, и к вечеру потеплело. То и дело встречались парочки на лавочках. Привычное и банальное зрелище весны. Где-то там, в вышине на старых черепичных немецких крышах неистово вопили коты, пытаясь заглушить звуки музыки.

Он меня спрашивал, я отвечал. Он опять спрашивал, я отвечал, не успевая спросить сам. Он читал пьесу. Но фильм почему-то помнил очень смутно. Я ему подробно отвечал, где стоял король, как стоял. Мы останавливались, я показывал. Потом сказочник. А как выглядела главная героиня? А в чем она одета была в этой сцене?

- А вот этого в пьесе вовсе не было! - он подпрыгивал, хрупкий, нескладный, словно гончая, чующая добычу.

Ему было тридцать пять лет. Он был из поколения тех, кого уже никак не коснулась тень войны. Это было счастливое поколение и оно, если хотело, могло получить все. Хочешь спектакль? Да ставь, пожалуйста. Сказку для взрослых. Ну, только не обижайся, если никому не понравится. Нравятся ли советским людям сказки? Сказки всем нравятся. Мы живем в сказке. Без войны, голода, без сословных и расовых унижений. Без людей второго и третьего сорта. С железо-бетонной гарантией трудоустройства и предоставления бесплатного жилья. Мы боимся только пока говорить, что живем при коммунизме, так как проблемы у нас все-таки еще кое-какие остались.

И он из поколения тех счастливых, не заставших даже и тени войны. Но он гонялся за своей личной химерой. За фамилией и именем несуществующего человека. Некого советского драматурга Евгения Шварца.

- Мне мама помогала, она очень долго работала в Балтийском историческом архиве. Мы запросы отправляли. Нашли только одного Шварца подходящего возраста, да и тот оказался белогвардейцем и умер от тифа в армии генерала Каппеля в 1920 году. Нет, никакого советского драматурга Шварца никогда не было. И тут же снова перескочил:

- Позвольте, а в той сцене, где охотник целится в Медведя. Там...

Эта сцена мне снилась чаще всего. И я подробно ему все рассказал. Но он хотел еще и еще подробностей. И когда я с самонадеянной неосторожностью сказал, что хорошо бы вам вставить музыку... И музыку я знаю, я помню, могу наиграть. От белоглазого льва уже нельзя было отвязаться, он вцепился в меня мертвой хваткой и потащил к себе, в свою берлогу, по скрипучей широкой лестнице на верхний этаж огромной квартиры в старом немецком доме, где он обитал с женой и двумя детьми.

Всю семью он отправил еще днем к маме "на восток, в Филипповск, ну, в Инстербург, к теще. Я хожу по комнате как лев в клетке. "Лев!!!" - тут же отметил я про себя. - Дети просыпаются. Звонит теща, шумит, говорит: Евгений Львович, отправляй Людмилу и малых к нам. А то своими нервами всех сведешь с ума. Ты же настоящий театральный псих!" "Львович!!!" - снова отмечаю я про себя.

В огромной пустой немецкой квартире холодно. Отопления центрального нет. И вообще, дома эти скоро снесут. Жаль, какие высокие потолки! И вот мебель старенькая немецкая. Но очень добротная. И какой шикарный рояль! Но он тащит меня на кухню. С фантастической скоростью сооружает ужин с картошкой, рыбой. Потчует. И допрашивает с пристрастием особиста.

Мы пьем водку. Ледяную, из морозилки. Закусываем шкворчащей картошкой. Огурцы соленые, небось, тещины. А ведь я обещал жене, маме обещал. Что там, в Светлогорске буду отдыхать. Что ни-ни, ни капли, ни грамма, в ресторан не пойду. Но так ведь я и не пошел в ресторан.

- Мне все время снится, что я учусь в театральном училище, в Москве. Я так долго туда поступал. Кажется, два или три раза. И мы ставим курсовой спектакль. "Медведь". По Шварцу. И я играю Волшебника. А потом после института. Что-то случается. Нет, не со мной. Со страной. Что-то очень плохое. Но не война. Москва там почти такая же, как здесь. Я хоть и местный, но на режиссера учился в Москве.

- Не совсем такая, - ввинчиваю я, - Я с семнадцати лет в Москве живу. Там многие улицы не такие. Другие. И названия другие, и дома другие. ТАМ.

- Да, - соглашается он, - но я все время думаю: ТАМ - это где? Где это страшное ТАМ? Все покрывается какими-то ларьками, рынками, везде на улицах грязь, много пьяных, бездомные, все что-то продают. Очереди, кругом огромные очереди за продуктами, и в них постоянные драки.

- Может быть, все-таки это какая-нибудь Польша? Знаете ли, мы с поляками чем-то похожи...

- Ничуть мы с ними не похожи, - категорично возражает он. То, что он мордвин, теперь я знаю точно. Полу голодными приехали из глухой мордовской деревни его дед и бабка в страшную голодную зиму 44-го, на немецкие руины, чтобы строить на новом месте Советский Союз. Голодать, падать от усталости, но строить его. Чтобы их внук срывал овации, стоя на сцене и попирая руины собора и погребенного под ними Иммануила Канта, в основном известного большинству советских граждан тем, что его в своих трудах мимоходом упоминал В.И. Ленин.

И этот молодой и талантливый мордвин с пепельно-белыми волосами, куцей бороденкой, отвисающей нижней губой, грезит ночами о страшном мире, где нет больше СССР. В мире, где тоже вроде победили фашистов, строили БАМ и Днепрогэс. А потом все вдруг взяло и рухнуло в пропасть.

- А потом совсем не было денег. Никаких ролей. Я торговал на рынке. И там какие-то бандиты пришли требовать дань с директора рынка, была перестрелка, и меня, кажется, случайно убили...

А ты какого-то льва боялся! Есть вещи и по страшнее: люди, превратившиеся в зверей.

- Скажите, а вы не помните еще какие-нибудь пьесы этого Евгения Шварца? - наконец решился спросить я.

- Кажется, у него была пьеса по мотивам "Золушки" Шарля Перро, а еще пьеса "Дракон", но я ее помню не очень хорошо.

- Я вам напомню. Я пьесу вовсе не помню, зато хорошо помню фильм. Там дракон такой - я изобразил свирепую рожу с выдвинутыми вперед передними зубами, - человек со шрамом в черном кожаном плаще и фашистской каске.

Я смотрю на часы и понимаю, что уже утро. Самое раннее утро. И наконец вспоминаю, зачем, собственно, пришел сюда. Сажусь за рояль и начинаю играть. Инструмент отличный. Хорошо настроен. Супруга Петрова - преподаватель музыкальной школы.

Музыка взлетает под потолок, и вдруг, о чудо! Самое обыкновенное чудо. Петров вдруг начинает петь очень звонким голосом:

...Давайте вполголоса,

Давайте простимся светло.

Неделя, другая,

И мы успокоимся,

Что было, то было, прошло.

Конечно, ужасно,

Нелепо, бессмысленно,

О как бы начало вернуть!

Начало вернуть

Невозможно, немыслимо.

Ты даже не думай, забудь "Прощальная песня" (Давайте негромко) из кинофильма "Обыкновенное чудо". 1978 г. режиссер Марк Захаров. Автор текста песни Юлий Ким. .

Он не может вспомнить дальше. Садится и начинает, пьяненько, совсем по-детски всхлипывать. Они все эти молодые... Сущие дети, не знавшие войны, голода и лишений своих дедов и прадедов.

- Сейчас 1986 год.

- И что с того?

- А там все в 1986 году и началось. Очереди, пустые прилавки, потом все развалилось.

- Послушайте, Евгений Львович...

Он замер и внимательно посмотрел на меня.

- Послушайте, - повторяю я голосом рассудительного старшего товарища. - Ничего не начинается вдруг. Все происходит не сразу, да, пускай, незаметно, но не сразу. У нас есть хоть малейшие основания думать, что это наша объективная реальность, данная нам в ощущениях? Нет, и точка! Вернадский вот верил в ноосферу, в коллективный накопленный опыт всех поколений. А вдруг есть и коллективный кошмар, коллективный ужас? И мы погружаемся иногда в него, потому что слишком боимся потерять все, что у нас есть. Все, что нам так дорого. Ведь доподлинно природу снов ученые еще не исследовали. Тем более, вы сами сказали, что наша Москва, и вообще СССР сильно отличаются того, что вы и я видели в своих снах.

- Но если это кошмар, почему там есть такие замечательные фильмы, пьесы и музыка?

- Я не знаю. Может быть, - я откашлялся, - потому что никакая ночь не может быть непроглядной. Рано или поздно на небе появляются звезды. Потом восходит луна. А там и до рассвета недалеко... Вот что мы с вами сделаем, дорогой Евгений Львович, если вы, конечно, не заняты в ближайшие выходные. Мне нужен местный, который помог бы мне подобрать места для съемок, и вообще...

У меня большой заказ от Балтийской АССР, а дальше можно будет подумать и про Дракона, и про Медведя. И еще...

Я резко замолчал, потому что понял, что Петров уснул, по-детски свернувшись калачиком на диване. Я взял плед со старой кресло-качалки, стараясь, чтобы она не скрипнула, укрыл молодого режиссера, и, аккуратно притворив дверь, пошел искать такси.

Значительно потеплело. Тучи рассеялись. Над советским городом-миллионником Балтийском вставало ярко-красное солнце. Я шел и насвистывал эту ужасно прилипчивую мелодию:

Давайте не громко,

Давайте вполголоса,

Давайте простимся светло.

Неделя, другая,

И мы успокоимся,

Что было, то было, прошло.

12 декабря 2023 года.