Предисловие
Как много истинных талантов
Со школьной знаем мы скамьи?
Признаться, многие из нас
Лишь имя выучить смогли.
В том имени - жизнь человека,
Что прожита уже давно.
Так для чего спустя два века
Глядеть в былое полотно?
Идти по призрачному следу
Сквозь миновавшие года
И ворошить нутро сюжетов,
Что верная хранит звезда?
Туман забвенья ей не страшен,
Она - почетный, вольный страж.
Нам озаряя путь, отважно
Раскроет главный персонаж.
Тьму режет, словно бы портьеру,
И яркий свет на память льет,
В ночной тиши представит сцену
И нас с собою позовет.
Узрить не сложно, но задача
Иная -  мастера понять.
Не сможем? Значит, наша цель
Дань памяти его отдать.

Ведь та звезда не самобытна,
Для нас она, как благодать.
И всем, конечно, любопытно,
Кто смог сей дар другим послать.
И мы совсем немного слов
Подарим тем, кто в мир впустил,
Кто, ночи проводя без снов,
Потомкам гения взрастил.
Отец при чине, благороден,
В почтовом ведомстве служил,
Женился и ушел в отставку,
Хозяйством впредь руководил.
Он, одержимый странным сном,
Увидел истину в виденье - 
Облик супруги был явлен,
Какое редкое везенье.
Василий Гоголь-Яновской
Взял в жены юную Марию,
И в то мгновенье сбылся сон,
Что Гения подарит миру.

Супруги вместе жили складно,
В семье царили мир, любовь.
Одно печалило нещадно - 
Детишки гибли вновь и вновь.
Страшась остаться без младенца,
Мария ночи напролет
С мольбой взывает к Чудотворцу:
"Пусть третий вдоволь поживет".
Творец моление услышал,
И муж от счастья сам не свой - 
Малыш родился, малыш выжил!
Ушла печаль и стихла боль.
Они не ведали, не знали,
Что сын их будет столь велик.
Тот путь ему не избирали,
Он вымостил его из книг.
Он сам словами высек в вечность
Свой лик, что каждому знаком...
Но после всё, сейчас сердечность
Принес с собою в отчий дом.

Его назвали Николаем
В честь Чудотворца, что помог,
И, как могли, оберегали,
Он не был в детстве одинок.
Мать с нежностью звала Никошей,
Лаская любящей рукой,
И матерью была хорошей
С прекрасной, светлою душой.
Всего детей было двенадцать,
Но выжить повезло не всем - 
Четыре дочери да сын
Росли в заботливой семье.
Братишка - маленький Ванюша, 
Не просто брат, а лучший друг.
Но в девять лет он мир покинул,
И тьма сгустилась, страх вокруг.
У Гения сжималось сердце
И груз придавливал к земле.
Для детства тяжкая утрата,
Никоша словно в страшном сне...

***

Наш прозаический рассказ
Пусть неумело, фанатично
Собрал в себе букет из фраз
О том, чей век столь необычен.
Его мы звали просто Гоголь,
Он нас в Диканьку проводил,
С Вакулой многих познакомил,
О Вие злом предупредил.
Теперь пора узнать побольше
О всём, что повидал Творец,
Что жизнь ему преподнесла,
Чем вызван горестный конец.

Глава 1 - Детство
Творец родился под Полтавой
В счастливой, любящей семье.
Где всякий дар весьма ценился,
Где свет звезды не мерк во тьме.
Отец на редкость образован,
К тому же, страстный театрал - 
Сам закулисьем очарован 
И сына к сцене приучал.
То поприще - ему отрада,
Любил комедии писать,
Спектакли ставились с азартом,
Что парой фраз не передать.
Подле него наш Гений вольно
Ступал по редкой колее,
Где каждый шаг - рубеж исходный
К его особенной судьбе.
Бывало, вместе едут полем,
Отец задумает урок - 
Никоше надобно в дороге
Сложить про тучку пару строк.
С заданием легко справлялся,
Как с увлекательной игрой.
И сам не знал, что направлялся
Словами сложенной тропой.

Отца любил, но мать особо
Для сердца детского мила.
Так много времени дарила,
Как стражник верный берегла.
В ее душе объединялись
Два качества, что меж собой
К борьбе извечной назначались,
Но вместе быть им не впервой.
И я, по правде, сельский житель,
Мне близко то в себе таить - 
Быть набожным, но суеверным,
В деревне нам сам бог велит.
Мария исконный обычай
Не помышляла нарушать,
И в свой черед детей учила
Дверь в потайное открывать.
В кружок под вечер собирала
И в тусклом отблеске свечи
Преданий вдоволь толковала
Про нечисть, что шалит в ночи.
Что по углам тёмным таится
И навредить всем норовит,
Про леших и про домовых,
Про всё, что в хуторе хранится,
В безлунной, сумрачной глуши.
Конечно, эти бабьи сказки
Прельщали чуткий детский слух,
И липкий страх в груди рождался,
Как плотный ворох цепких мух.
Никоша крайне восприимчив
К тому, что трудно осознать,
Но вот беда - не всякой байкой
Ребенка стоит забавлять.

Однажды сумерки сгущались,
Мальчишка в жуткой тишине
К углу дивана в страхе жмется,
Стук сердца глухо раздается,
Да ход часов с ним на стене.
Потягиваясь, осторожно,
Нарушив вечера покой,
Крадется кошка к Николаю,
Бросая тени за собой.
Он замер, мысли "Это ведьма",
Схватил, скорей бежит к пруду,
Закинул в воду и сгубил
Бедняжку к своему стыду.
Проступок скрыть не попытался,
Признался сам, что утопил.
Узнав о том, отец немедля
Кнутом сынишку отходил.

Неудержимо Николая 
Влекло к сокрытому в тени - 
Причудливо слагал сюжеты,
Записывал всё на листы.
А между тем, ведь он тогда
Имел совсем младые годы - 
Всего пять лет на свете жил,
А уж к рассказам приступил.

Вот так легко, неторопливо
От каждого немного взял - 
Отец потворствовал таланту,
Мать направляла к чудесам.
Мы помним, братик умер рано,
Но сестры рядышком росли
И побуждали мальчугана
К забавам девичьим своим.
С сестрицами Никоша дружен,
Любил их сильно, горячо.
И вместе с ними увлекался
Вязаньем, вышивкой, шитьем.
Сей навык Гоголю полезен,
Он станет тот еще щегол,
Сошьет жилет и шарфик свяжет,
И модный, бархатный камзол.

Увы, но детство скоротечно,
В порыве ветра вмиг пройдет
И всю наивную беспечность
В даль потайную унесет.
Наш Николай - не исключенье,
Забавы, сказки, вечера
И милые душе мгновенья
Оставил, выйдя со двора.
Он дом покинул в десять лет,
Как полагалось, чтоб учиться - 
Как многие в его года
Никоша стался гимназистом.
Пред нами новая глава
Из книги, нареченной жизнью.
Но в этой книге не слова,
В ней время, вышитое нитью.
А Николай держал свой путь,
Его уроки не прельщали,
Но не спешим перелистнуть,
Те дни влиянье оказали.

Ленив в науке, нерадивый.
Прилежность? Он ее не знал
Преподаватель по латыни
О том потешно вспоминал:
"Учил его целых три года,
Но ничему не научил!
Пока я лекцию читал,
Он неумело прятал книгу 
И в ней иное изучал!"
Лишь два предмета увлекли
Особенное дарованье,
По нраву Гению пришлись
Словесность, да и рисованье.
И, как положено подростку,
Никоша - яростный фанат.
Его кумиром стал великий,
Прославленный народом бард.
Сам Пушкин стал ему предтечей - 
Он вдохновлял и восхищал.
Лишь только вышел в мир Онегин,
Как Гоголь тут же прочитал - 
Ни раз, ни два, а многократно.
В очаровании изрядном
Он наизусть все главы знал.

И вот, решил писать поэмы,
Поэтом стать - что за мечта!
И даже среди гимназистов
Стал издавать журнал "Звезда".
Года пройдут, его товарищ
Признается - не помышлял,
Что Гоголь будет литератор,
Его посредственным считал.
Зато, как думалось в то время,
Он был талантливый артист - 
Одним движением иль словом
Всех в хохот буйный приводил.
Создал в гимназии театр
И роли в нем распределял,
Расписывал все декорации
И, несомненно, сам играл.
В то время каждый гимназист
Особо Недоросля чтил.
Той пьесой их Денис Фонвизин
Уж очень сильно поразил.
Вот Гоголь принял в ней участье,
Роль Простаковой отыграл,
И так он мастерски справлялся,
Что зритель в зале ликовал.

Учился Гений и, взрослея,
С талантом смелым путь искал.
Не ведал, чтоб в одно мгновенье
Весь мир привычный враз пропал.
Прошло всего четыре года,
Как он покинул отчий дом,
Он счастлив, юн и безмятежен,
Но вновь увечье, снова боль.
В семью, что в дружбе и заботе,
Как розы майские цвела,
Вернулось вновь большое горе - 
Отец погиб, беда пришла.
И слов не подобрать о скорби,
Молитвы, плач, судьбы удар.
Тоска, отчаянье, страданье,
За что? За что опять кошмар? 
Опустошен и обессилен,
Чернее чёрного в груди,
Рассудок плоти не подвластен,
Желанье - вслед отцу уйти.
Всегда заботливая мать
Совсем не ведала делами,
Именье стало пропадать,
На жизнь порой едва хватало,
А сестрам нужно помогать.
Он в одночасье повзрослел
И встал на трудном перепутье - 
Вернуться вновь к родной семье
Или идти за личной сутью?
Обдумав всё, приня́л решенье
Навек покинуть отчий дом,
Своё наследство отдал сестрам, 
Не пожалев ни раз о том.

Быть может, именно в то время
Судьбу свою он разрешил.
Что именно тогда он понял?
Что дом родной уже не мил?
Что в нем ему уж будет тесно,
Душа стремится вдаль уйти?
Что ей иное интересно,
Что в прежних стенах не найти?
Как знать, возможно, и другие
Роились мысли в голове,
Но поспешил в края иные,
Заветной преданный мечте.
Едва закончил обученье,
Как перебрался в Петербург.
С собой багаж -  немного денег
Да смелый, гениальный ум...

Глава 2 - Петербург. Начало
Столица гения встречала
Суровым, хладным декабрем.
Светлых надежд не оправдала,
Они бледнели с каждым днем.
Он грезил - здесь его заметят,
Здесь в буйстве красок расцветет
Тот дар, в который смело верил,
Им с ветхих полок пыль сметёт.
Но жизнь отнюдь не образец,
В ней воплощенный идеал,
Возможно, только лишь глупец
Среди живущих обретал.
А Николай пусть был наивен,
Пусть сердца чаянья хранил,
Но глупым не был, он умен,
Талантлив, искренен и мил.
И все ж, ничуть не подготовлен
К той жизни, что его ждала - 
На щи да кашу уходили
Совсем не малые средства́.
Скучал безмерно по театру,
И, лишь представьте, в месте том - 
Культурном, красочном, большом,
Театра Гоголь был лишен.
Финансы быстро скудневали,
Хоть мотовством и не страдал.
На службу гения не брали,
Иль слишком мало предлагали,
И Гоголь на судьбу роптал.
Конечно, он желал признанья
И жаждал легкость, благодать,
Но рок капризный, его встретив,
Не торопился отпускать.

И вот наш гений лишь в начале
Того окольного пути,
Кругом невзгоды и печали,
А Николай совсем один.
Нет, близ него людей не мало,
Но сердце с ними в унисон
Не бьется, он играет сольно - 
Не понят всеми, угнетен. 
Так хочется представить сцену - 
Лишь серость и кругом туман,
И ворон вьёт круги под небом,
И тучи кроют хмурый град.
Снаружи смуро и прохладно,
Прохожий, кутаясь, бредёт
По улочкам, по прелым паркам,
И нет надежды, страшный сон...
Быть может, так всё видел Гоголь,
Но город вовсе не сырой.
Его туман - не сеть, не пропасть,
В нем и защита, и покой.
И неудачи лишь на время,
Жизнь катится, два колеса,
И снова радостным мгновеньем
Трещит препятствий полоса.
Решился написать в журнале
И, диво! Опубликовали
Его хвалебный, новый стих.
Италия - страна телёнка,
Авзония или Сапог.
Её воспел своей строфою
И публику привел в восторг.
Наш выдающийся писатель
Пьянящим чувством окрылен,
Решается печатать дальше,
Издателю поэму шлет.

Но здесь заметим, что порой
Он привередливо и строго
Свои труды своей рукой 
Наказывал, стыдясь немного.
Ганс Кюхельгартен - та поэма,
Совсем признанье не нашла,
И Гоголь в гневе и смущенье
Все экземпляры сжег дотла.
А, между тем, стихотворенье
Он ведь инкогнито послал,
Поэму хоть и подписал,
Но имя выдумал иное,
Себя от зорких глаз скрывал.
И все равно, хоть некий Алов
Для всех был автором тех строк, 
Тираж весь Гоголь уничтожил
И в жажде славы занемог.
Сжечь рукопись ему не трудно,
Но в то же время тяжкий крест,
Через себя прожив героя,
Он вынужден его отсечь.
Какая странная забава - 
Свой труд стереть с лица земли
Лишь потому, что остальные
Одобрить слово не смогли.
Но что в душе его творилось,
Когда глядел на пепел строк?
Кого он тем казнил сильнее - 
Себя, иль то был нам урок?
Не приняли? Горят чернила
И боль, что рвется из груди. 
А наш писатель в это время
Спешит другой тропой пойти.

Перо преломлено, чернила
Иссохли. Стол, и тот в пыли.
Играть, на сцену. Там, где прежде
Сбывались дерзкие мечты.
Отказ, еще один, и снова,
"Голубчик, вы ведь не актер,
Таких, как вы, в столице много".
Хандра, обида и раздор.
Как тучи, мысли налегают,
Им места мало, разум слаб.
Одно лишь видит Николай,
Отныне он совсем пропал.

И оттого он обессилел,
Что веру и в свою мечту,
И в город, ныне неприглядный,
Нещадно бросил в темноту.
Почти два года Гений тщетно
Искал свой путь по мостовой.
Наш град не сразу его принял,
Не ведал, кто же он такой...

Глава 3 - Петербург. Триумф
Дни летние провел в разлуке
С друзьями и с родной страной,
Но осень встретил в Петербурге,
Душа стремилась вновь домой. 
В карманах ветрено и пусто,
И Гоголь вынужден опять,
Ища средства́ к существованью,
Пороги ведомств обивать.
Пошел на службу - платят мало,
И скука каждый божий день - 
Бумаги, жалобы, чиновник,
Пыль, склоки, мелочность и лень.
Но пусть чин низкий незавиден,
Внутри наш Гений вновь сиял,
В любую лишнюю минуту
Рассказов вдоволь сочинял.
Просил у матери подспорья
В повествовательных трудах,
Она ему весьма подробно,
Слала́ ответы на листах.
Поведала о всем, что знала - 
О нравах, описала быт,
Поверий вдоволь рассказала,
Передала весь колорит - 
Наряды сотников, их жен, 
Уклад, чем старина жила,
А сын старательно, искусно
Фасадом выстроил слова.
Ее глубокие познанья
Внесли немалый, ценный вклад,
Но вот сама она всерьез
К писательству не отнеслась.
Любила сына беззаветно
И верила, что одарен,
Но видела таланты тщетно
Совсем не там, где наделен.
Знакомым многим говорила,
Что Николай весьма умен,
Что телеграф и пароход
На самом деле создал он.
И Гоголь был с ней в этом схож,
Он приукрасить был не против,
Беседу поддержать? Ну, что ж,
Рассказ он выдумкой наполнит.
То должность вдруг преувеличит,
То выдумает, где бывал.
Любил, чтоб всякий собеседник
Его успешным представлял.

Он пишет больше и ловче́е,
Сыскал незаурядный жанр,
И вскоре мир литературы
Его призванью отдал дань.
Дельвиг, Жуковский и Плетнёв
Нашли в нем новшество и чудо,
И пробил час - наш друг вступил
На путь великого триумфа.
Знакомства новые несли
Успех в блистательном дебюте.
С работой тотчас помогли,
Учить стал Гоголь в институте.
По выходным давал уроки
Наследникам знатных дворян,
И постепенно стал полнеть
Его пустующий карман.
Время летит, резвится Мастер,
И свет знакомство крепче свел,
И вышел в мир сказ о Диканьке,
Читатель легкость в нем нашел.
Отрадно все таки представить,
Как Гений счастьем опьянен - 
Он признан всеми, популярен,
Судьбою с Пушкиным сведен.
Судьба ли правда постаралась?
Мы взглянем пристальней на то - 
Мне видится, что Гоголь сам
Взрастил в утробе мастерство.
Ничто ему не помешало - 
Ни строгий критик, ни упрек,
Которым Мастер терпеливый
Себя нещадно в мыслях стёг.

Второй том Вечеров выходит
Чуть позже, где-то через год.
И снова публика находит
Очарованье в смеси слов.
Жизнь поменялась кардинально,
Успех вскружил, полно друзей,
Уже профессор в институте,
В сознаньи - множество идей.
Но педагогом был бездарным,
Он не умел преподавать.
Частенько пропускал занятья
Иль слишком быстро прерывал.
Читал так сухо и так скучно,
Что и отличник мог уснуть.
Признаться, несомненно, нужно,
Учительством не смог блеснуть.
Он тусклым, полусонным взглядом
Глядел на прошлые века,
Влекли его другие даты,
Не та история близка.
В ту пору Гоголь вечерами
Свой взор в иное устремлял - 
Лишь казаков, крестьян восстанья
Во всех деталях изучал.
Манило всё, что непременно
Могло на рукописи лечь,
Что близко было, чем умело
Мог Николай себя развлечь.
Нашлась свободная минута?
Глаза горят, строчит пером - 
Шедевр, еще один, и третий,
Уж Гений рвется напролом.

Нам вспоминать еще немало
О всем, что повидал герой,
Давайте приоткроем дверь,
Подсмотрим, сам он был какой?
Он сладкого любитель страстный - 
Варенья банку съест за раз,
Карманы по́лны лакомств разных,
С гостиниц сахар забирал.
А пишет, так катает в шарик,
И хлебный мякиш - пластилин.
Причуды, странные забавы,
Но разве он такой один?
Да что уж, каждый сам решает,
Каким манером ум занять,
Ведь Гоголь ловко сочиняет - 
Миргород начал издавать.
Тираж распродали в мгновенье,
Лишь миг - а полки уж пусты.
Белинский радостно подметил
Непревзойденные черты - 
Талант бесценный умножает,
На редкость автор одарен.
Задорный слог не утихает,
Лист каждый музой озарен.
Но Гоголь хитрый сочинитель,
Тем вызвал бо́льший интерес,
Что создал слух - он образ Вия
Заимствовал из уст людей.
Забавно, до сих пор сей факт 
Никем никак не подтвержден,
Средь вороха былых легенд
Вий кровожадный не найдён.

В ту пору многое сбывалось,
Свершилась главная мечта - 
С иконой встреча состоялась,
Он счастлив был, как никогда.
Его звезда, его кумир
Так близок, как мечтать не смел.
Одобрил Пушкин дивный мир,
Рожденный из его идей.
Поэт с ним щедро поделился
И преподнес бесценный дар - 
Сложил для Мертвых душ сюжет,
И Гоголь с радостью приня́л.
Увы, роман рождался вяло,
Творенье враз не задалось,
Летит затея в дальний ящик,
Ведь вдохновенье унеслось.
Признался Мастер, вся веселость,
Что в пляс пускалась по строкам,
То лишь желанье снять унылость,
Стремленье верить чудесам...

Но воля - крепкая подруга,
Писатель, вот кто ей рожден.
Встал гордо и расправил плечи,
Лишь рукопись, службу - долой.
А как же он любил театр - 
Актеры, сцена, полный зал.
Перо скрипит, искрят чернила,
Он пьесу написать мечтал.
Но что родится на бумаге?
Идеи меркнут, всё не то,
Слабеет слово в полушаге - 
Печально, грустно, не смешно.
И Александр - Дивный Гений,
Как яркий луч любых надежд,
Вновь поделился с ним идеей,
Был замысел - родился свет.
В наш мир явился Хлестаков,
По сцене протрубил в фанфары - 
В пять актов пьеса "Ревизор"
Уж на слуху и в кулуарах.
Одним смешно, другие в гневе
Желают Мастера распять,
Но равнодушных не осталось,
Того не будем отрицать.

А раз уж вспомнили поэта,
Немного строк ему дадим,
Затем воротимся к сюжету,
Что Николаю подарил.
Тот факт, что наш Творец великий
Ему наставником предстал,
Был оценён черезвычайно,
Писатель просто ликовал.
Когда впервые был в столице,
Когда никто его не знал,
Сатирик грезил, чтобы Пушкин
Его поэму прочитал.
В тот день наивный, юный Гений,
Робея, тянется к двери,
Открыл ему слуга поэта
И ненароком огорчил - 
Пушкин, увы, не принимает,
Хоть час не ранний, барин спит.
- "Стихи ночами подправляет?"
- "Куда там, картами грешит".
Когда же их свело знакомство,
Пусть крепкой дружбы не срослось,
Но уважение в таланте
Меж ними прочно пролегло.
Поэт любил слушать рассказы,
Смеялся громко, признавал.
А коли дома не застанет,
Сам смело рукопись читал.
Сюжет в подарок - это чудо,
Но Пушкин ведь и сам чудил,
Однажды он ему собачку
По кличке Джози подарил.
Судьба питомца неприглядна,
Любимцем стал, но Николай
Ухаживал за ним неважно,
И пёс смертельно захворал.

Вернемся снова к Ревизору - 
Здесь Гоголь ловко намешал
Всё неприятное, дурное,
Что в людях верно примечал. 
Почти что год провел в работе
И прочитал свой труд в гостях - 
Жуковский принял в своем доме,
Здесь Хлестаков звездою стал.
Совет - тотчас же, непременно
В театр с пьесою попасть,
Но цензоры весьма умело
Употребили свою власть. 
Не все готовы в точном слове
Меж сатирических картин
Увидеть пользу для народа,
В их мир тот текст вбивает клин.
Помог Жуковский, самолично
Перед престолом защитил,
И с покровительством монарха
На сцену Хлестаков вступил.
Итог двояк, печален Мастер,
Он ожидал иной исход.
Он строгий, непритворный пастырь,
Но к осужденью не готов.
Ведь замысел не все приня́ли - 
Престол почтил, купец клянет,
Чиновник видит в том худое
И, несомненно, разъярен.
Забавно - многие бранили,
Но постановку обойти
Своим вниманьем не смогли...

Но пораженью не поддался,
Наш Мастер в том тяжеловес,
Что каждый раз, снося удары,
Он ждал поддержки у небес.
Отчаянье ему не чуждо,
Но он в стремлении силен,
А потому и в этот раз
Он не повержен, не сломлён.

Вот Ревизор уж отгремел,
Гоголь опять за стол садится,
В уме иной герой созрел - 
И повесть Нос в печать ложится.
Заметим, нос свой совершенно,
Необычайно не любил.
И кто-то говорил, нарочно
Ту часть усами ловко скрыл.
Кто знает, есть ли в этом правда,
Ведь в самом деле франт, щегол.
Бывало, галстук не мог выбрать
Иль вновь шил новенький камзол.
В его обширном гардеробе
Любой сюртук любых цветов.
И шарфик модный по погоде,
И множество шейных платков.
Однако, он не научился
Финансы грамотно вести,
А потому наряды разом
Неряшливы и щегольски.

Мы отвлеклись, так что же после?
А после Гоголь приуныл.
Уж слишком много недовольства
Той пьесой в жизнь свою впустил.
Хоть пишет дальше, но обида
Не только силы придала,
Она немало размышлений
В ночи тревожной родила.
А "Нос" - отнюдь не развлеченье,
Совсем не странный анекдот,
В той повести писатель снова
Чиновника сатирой бьет.
Он, отвергая лицемерье,
Игрой упрямой обличал.
Он выбрал путь миссионера
И в нем противника избрал.
Путь этот сложен и коварен,
А Мастер в слове своем твёрд,
Но вот души его изъяны
Терзали ночи напролет.
Он стал рассеян от волнений,
И мир предстал в иных цветах,
И вновь побег - от боли скрыться
В далеких, чуждых берегах...

Глава 4 - Мертвые души
Наш Николай хоть славный малый,
Но сам себе был злейший враг.
И с тем, что рукопись ругали,
Справлялся Гений кое-как.
Его природа своенравна - 
Веселый автор дерзких строк,
Искатель правды неприглядной,
Безумства яростный игрок.
Ему близка та идеальность,
Которой вовсе не найти.
И мысли о мечте сакральной
Помехой встали на пути.
Одно поспешное решенье
Для избавления от мук - 
Уж раз на родине отвергли,
Чужбиной скрасить свой досуг.
И в этот раз упрек и злоба,
Что вызвал в свете Ревизор,
Сподвигли в даль уехать снова,
Стереть из памяти укор.

В Швейцарии не долго про́был,
Сперва пейзаж его манил,
А виноградное леченье 
И вовсе лестно оценил.
Но вскоре Гоголя пресытил 
Однообразный, кроткий вид.
И Николай, срываясь с места,
Иной приют найти спешит.
Париж на время стал оплотом
Для чуткой, трепетной души.
Там вновь балованная муза
Негромко шепчет "Ты пиши".
Он, вдохновеньем ободренный,
Немедля труд продолжил свой,
Явился Чичиков с друзьями - 
Манилов, Плюшкин и Ноздрёв.
Но в той стране его лишили
Покоя, чистой теплоты. 
Париж - довольно шумный город,
Совсем не оправдал мечты.
Он не был истинно духовным,
Лишь внешний лоск и суета,
И Гоголь даже бестолковым
Назвал его в своих письмах.
Возможно, смог бы и привыкнуть,
И полюбить местный мотив,
Но здесь его настиг удар,
Он весть дурную получил - 
Поэт свинцом сражен в дуэли
И Гоголь глубоко скорбит.
Он сам не свой, уже не пишет,
Сердце изранено, болит.
В порыве рвется в Петербург,
И тут же сам себя оса́дит - 
Тот град пустым стал для него,
Без Пушкина им тленность правит.

И лишь один далекий край
Сердечной, преданной любовью
Себе угодным смог признать,
Лишь там не тяготел юдолью.
Душа вздохнула облегченно,
Возликовала, расцвела,
Вдохнула воздух грудью полно,
Там не противились слова.
Италия - глазам отрада,
Для Гоголя, как райский сад.
Её он принял, как награду,
Её дворы покой сулят.
Прискорбно нам, что русский Гений
Чужой страною увлечен.
Но вдоволь Петербург мучений
Ему принес, как мрачный сон.
Наш город Гений не постигнул,
Его темницей находил,
А в свете солнечного Рима
Почувствовал себя своим.
И пусть сознанье уязвимо,
Отметить радостно спешим - 
Строка Россией одержима,
Её просторами томим.
Роман о Чичикове льется,
Как из кувшина, через край,
Героям лихо достается,
Богатый зреет урожай.

Что рассказать про эти годы,
Как время в Риме проводил,
Какие вспомнить эпизоды,
Как наш герой в то время жил?
Он кухни местной был ценитель,
Особо пасту полюбил.
И как исконно местный житель
Умело блюдо сам варил.
Напитком потчевал друзей
На роме с козьим молоком,
Тот гоголь-моголь для гостей
Готовил мастерски легко.
Любил по улочкам неспешно
Гулять, в кафе за стол присесть.
Италия хоть не безгрешна,
Но не сумела надоесть.
Язык стремительно освоил,
Стал говорить, писать, читать,
Но дружбу чаще всего строил
С тем, кто Россию мог понять.
Художник Саша Иванов
Ему стал добрый там приятель.
Средь итальянских городов
Он все же русский был писатель.

Не только радость и восторг
Смог подарить заморский край.
Писатель сильно занемог,
Сражен болезнью Николай.
Он заразился малярией,
И долго, тяжело страдал.
Охладевал - ни днем, ни ночью
Не мог согреться, мало спал.
То состояние безмерно
Внушало панику и страх.
Писал сестре, как стало скверно,
Как разум вместе с телом чах.
Хоть излечился, но тревога
С ним не рассталась до конца.
Родился ужас и премного
Сводил писателя с ума.
Представит вдруг, как весь остынет,
Как врач пропустит сердца стук,
И как живым снесут в могилу,
Как в крышку гроба гвоздь вобьют.

Мы видим, Рим и осчастливил,
И подарил тяжкий недуг.
Но в тех местах наш гений вывел
Для Мертвых душ последний звук.
Почти семь лет провел в работе,
Свершил блистательный роман.
И, наконец, стоит в проходе,
В руке сжимая чемодан.
Теперь он вновь готов в России,
Как перед чопорным судьей,
Представить в полной эйфории
Своих героев пред толпой.

Москва радушно приютила,
Как будто бы не уезжал.
Чета друзей в дом пригласила,
В нем беззаботно отдыхал - 
Историк, Михаил Погодин, 
На свет явился крепостным,
Он, от рождения безродный,
Став вольным, очень ладно жил.
До нас дошли воспоминанья
О тех далеких, важных днях,
И временные расстоянья
Преградою не смогут стать.
Сын Михаила поделился,
Как удивлен ребенком был
Тем, что писатель пристрастился
К канве - иглой рисунки шил.
Что Николай весьма усердно
Из шерсти разное вязал.
За просьбу сшить себе чулки
Мальчишке уши вмиг надрал.
Зато умело смастерил
Ему из дерева игрушку.
Ребенок дудочку хранил,
Сберег на память безделушку.

В Москве он словно авантюру
Ждал от редактора ответ.
Итог - роман прошел цензуру,
И Чичиков увидел свет.
Представим, как он был доволен,
Как радостно и как тепло
От мысли, что весь труд упорный
Ничто разрушить не смогло - 
Ни слабый дух, ни скорбь, ни время,
Болезнь, отчаянье, тоска - 
Всё тщетно возводило бремя,
Цена романа высока.
С печати книга расходилась,
Читатели в восторг пришли,
Злорадцы тут же спохватились
И вред в творении нашли.
Всегда есть те, кто злобный танец
Увидят в искренних словах.
Так, граф Толстой-Американец
Ругая, проклинал в сердцах.
Своим авторитетным мненьем
"Врагом России" называл
И в кандалах под грозной стражей 
В Сибирь отправить призывал.
Вновь недовольство, вновь досада,
И автор снова удручен.
Добро творил - упрек в награду,
Толпой враждебной окружен.

Роман, что стал плодом раздора,
Иначе Гоголь представлял.
Подобно Дантевскому миру
Развить героя помышлял.
Том первый - адская геенна,
Где правит грех, порок, изъян.
Второй - чистилище, а третий - 
Утерянный, блаженный рай.
Мы знаем, за́дум не свершился,
Эдемский сад из мертвых душ
В слезах мечтою растворился,
А Чичиков все так же глуп.

С обидой автор не смирился,
Родные бросил берега,
Вновь забугорье - Рим и Ницца,
Париж - вновь носит чудака.
Кто-то его тем порицает,
Что от любой беды бежал.
Но ведь никто не понимает,
Как гений истово страдал.
Как, выносив свою идею,
Родив во благо смелый текст,
В стремленьи обнажить пороки,
Что вред собою всем несли,
В ответ ловил иные строки - 
Лгуном бездарным нарекли.

Наш гений вопреки сужденьям,
Свой смелый план не стал бросать.
Оставил позади сомненья
Продолжил том второй слагать.
Но весь огонь, вся оживленность,
Вся бойкость, что в груди жила,
Уже погасли, отвлеченно
Он вглядывался в те слова.
Не пламя в сердце, только пепел
И тлеет слабый огонек,
Писатель ищет правды в небе,
Религией себя увлек.
Он поспешил к гробу́ Господню,
Паломником к святой земле.
Лишь там обрел покой душою,
Признав, что странствует во мгле.

Мы лишь завесу приподняли,
Прошлись по видной стороне,
Но все тревоги и печали
Сокрыты в тайном уголке.
Пред нами прежняя задача - 
Понять, чем Гений тягощен.
Не внешней драмы проявленьем,
А сокровенным, личным злом.
Души извечные метанья - 
То сила, слабость или бич?
И чем манили расстоянья - 
Необходимость иль каприз?
Как, сердцем чутким кинув якорь,
Волною вдаль вновь унесен,
И как, блуждая в тьме проклятой,
Путь к свету вечному нашел?..
На то мы взглянем в новых главах,
В них вспомним радужные дни,
Укутав Мастера лишь тайной,
Не рассмотреть в душе огни - 
Печали, радости, стремленья,
Кого любил, кем был пленён.
Что понял, что отверг, что принял,
Зачем сам выбрал вечный сон...


Глава 5 - Многоликий
Так кем был Гоголь? Вечный странник?
Задумчивый и нелюдим? 
Окутан тайной, непонятный, 
Идеей светлой одержим?
Блуждал во тьме, звездой рожденный?
Напротив, легкий весельчак.
Он был любим и был влюбленным,
Он был товарищ, был чужак.
И на страницах нашей книги
Свой путь еще не завершил,
Наш Мастер - Гений многоликий,
Он этим многих покорил.

Когда был юным гимназистом
Приятелей развлечь любил,
Прослыл нескромным юмористом,
Порою несмешно шутил.
Внушил наивному бедняге,
Что у того глаза не те - 
Не "человечьи", а "бычачьи",
С испугу мальчик слег в постель.

Сам Гоголь избегал ученья,
Бывало, скажется больным,
Иль прогуляет без стесненья
Урок, что видится пустым.
Шагает смело, вдруг - директор,
Наш Гений примет важный вид,
Поклон отвесит и эффектно
Тем нагоняя избежит.

Он забавлялся, и помногу.
Так, в срок не выполнив урок
Представил смело педагогу  
Не свой, а Пушкина стишок.
А что учитель? Скрупулезно,
Весь стих до точек изучил,
Рукой своей подправил строго,
Сравнить итоги предложил.

Окутан Гоголь тайным флёром,
Загадочность - его конек,
Секретов в рукаве так много,
Что всех внимание привлек.
Себя вел нарочи́то странно - 
Шел лишь по левой стороне,
Средь ночи станет кукарекать,
Все думают - он не в себе.
Его прозвали "Странный Карла",
В обиду? Что вы, вовсе нет.
То прозвище пришлось по нраву,
Улыбкой светится в ответ.

Вот вырос - ныне знаменитый,
Но выходки не стал бросать.
То в транс впадет при написаньи,
То примется друзей пугать.
Наряд оденет несуразный - 
Вместо сапог на нем чулки,
Камзол фиалкового цвета
И шарф немыслимой длины.
Кокошник бархатный с узором
Украшен нитью золотой - 
Стоит и смотрит в том уборе,
А все гадают, - "Он больной?"
Твердили, будто Гоголь видит
Своих героев среди нас,
Что по ночам во сне их слышит,
А после пишется рассказ.
Проказы то иль в самом деле
Мог Гений в тайну проникать? 
Как знать, ведь Мастер сам заметил,
Что нам его не разгадать.

Захочет - рассмешит любого,
Любого сможет напугать,
Он вовсе не желал худого,
Но то могли не все понять.
Сидит, в руках зажав газету,
Друзьям статью читает вслух - 
Серьезный текст да с умным видом,
Но хохот слышится вокруг.
Приедет в город - снова тайна,
В отеле с именем чужим
Или своё переиначит,
В секретах он неутомим.
Мог пошутить и над ребенком,
Мог анекдот всем рассказать,
Что даму вгонит тут же в краску,
Мог роли разные сыграть.

Но под наружною бравадой,
За яркой маской шутника
Скрывалась мука от утраты,
Таилась чуткая душа.
Вся жизнь его - побег от мира - 
Не внешнего, а своего.
В душе он запер пассажира,
Но дверь с петель летит легко.
Ворвался, словно одержимый,
И каждый миг стал занижать - 
Всё ложно, порчено и гибло,
Он начал к вечному взывать.
Со страхом Гений шел по краю,
Пред Богом сердце обнажив,
Забавы заменил молитвой,
Приня́л нетленный нарратив.
Отныне путь проложен книгой - 
Писание при нем всегда,
Нутро грызет закон духовный,
Долг праведный - ему страда.
Но что сподвигло обратиться
К молитве вместо баловства - 
Страх перед огненной геенной
Иль страх пред ликом божества?

Евангелие с ним повсюду - 
В руке и в мыслях. Он сказал:
Не выдумать выше того,
Что текст библейский содержал.
Он каждый божий день читал
Страницы Ветхого Завета.
Что именно он в нем искал?
Спокойствия, прощенья, света?
Он вспоминал, что никогда
Не был так мало тем доволен,
Как чувством сердца своего,
Им подневольно обездолен.
В Святой Земле смог ощутить
Так много холода внутри,
И в себялюбие проник,
Вбив в душу острые штыри.

Иерусалим не стал спасеньем,
Свободы он не подарил.
Лишь пустота и заточенье - 
Стал замкнутым, почти без сил.
Всегда одет по первой моде?
То прежде, ныне уж не так,
Стал неопрятным, безразличным,
Снаружи, как внутри - бардак.
Письма домой летят всё реже,
Слова в них - суше, холодней.
Что мать, что сёстры - равнодушен,
Во взгляде не видать огней.
Вновь смерть стучится в двери дома,
Ушла с ней средняя сестра,
Но Гоголь более не ропщет,
Он пишет матери слова:
Как счастлив тот, кому от Бога
Дар выпал - скорбная судьба.
Несчастье позволяет нам
Взглянуть на самого себя.

Наш гений всё переосмыслил,
И даже прежний Ревизор 
Ему не мил, не близок сердцу.
Он лишь рождает новый спор.
Сатира более не манит,
Религия и здесь нужна - 
Так мыслит Гений и скорее
Желает выписать слова:
Уездный город - град душевный,
Что в каждом смертном заточен.
Чиновники - людские страсти,
А совесть - это Ревизор.
Те правки Щепкин Михаил - 
Актер, сыгравший Хлестакова,
Молил, чтоб Мастер не вносил,
Избавив пьесу от обновы.

То набожность иль фанатичность?
Ведь он крестился, "как и все",
Не по тому, что яро верил,
Ведь раньше был вполне в себе.
Пусть странный, пусть чудаковатый,
Пусть выдумщик и хулиган,
Но, как и все, он приземлен
И не бродил средь прихожан.
Заботы - те же, что у прочих,
Успех богатства не принес.
Он сетовал, книгопродавцам
Знать совести не довелось.
Грозу заслышит - страх накроет.
Увидит книгу с коробок
И тут же купит для набора,
Коллекцию из них берёг.
Друзьям поведал, что французы
В нем аномалию нашли - 
Вверх дном желудок перевернут,
Твердят заморские врачи.
В пути изъездил пол-России,
Общался с многими людьми,
Но все же робок и застенчив,
И вечно наживал долги.

Любовь и страсть ему не чужды,
Хоть не был никогда женат,
Но в брак вступить у алтаря
Однажды Гений был бы рад.
Влюблялся, и неоднократно
В красавиц, бывших при дворе,
Сам дворянин, однако вовсе
Он не купался в серебре.
Судьба сыграла злую шутку,
Едва ль решил просить руки,
Отец избранницы отвергнул,
Раз дома нет - не по-людски.
Что более отказ терзает?
Бьет сердце, полное любви,
Иль самолюбие и гордость
Хлыстом полощет до крови?
Другая замуж торопилась,
А Николай пусть был ей друг,
Но выбор по расчету сделан,
И Гоголь снова не супруг.
Они дружить не перестали,
Всё в письмах - мысли и мечты,
Но жребий брошен - расстоянье
И бедность встали на пути.
Мария - милая кузина,
Влюбилась раз и навсегда.
И траур после его смерти
Всю жизнь носила, до конца.
Точеный пальчик окольцован
Посмертно локоном волос,
Вся в черном, грусть с лица
Не сходит, не иссыхают реки слез.
Нам нужно вспомнить и графиню,
С ней Гоголь даже не знаком,
Но только смерть за ним пришла,
Скорбела, словно о родном.
А что же первая любовь?
О ней он матери писал.
Ее представив божеством,
Себя же недостойным звал.

Но, впрочем, Гоголь говорил,
Семья - то роскошь и обуза,
Себя лишь слову посвятил,
С ним за руку гуляла Муза.
Они венчались, и давно,
Их дети вечность проживут - 
На пыльных полках среди книг
Сны Мастера хранят и ждут,
Когда мы вновь перелистнем
Страницу, пробегая взглядом.
Когда рассказ, что Гений создал,
Вновь станет снадобьем от яда.
Когда раздастся дружный смех,
А Вий уж веки не поднимет,
И ночью майскою на брег
Из вод утопленница выйдет...

Глава 6 - Лестница
Остановиться на мгновеньи,
Где пыль витает сквозь лучи,
Где жар чернила накаляет.
Снаружи?.. Верно, изнутри.
Рассказ излишне многословен,
А дальше - тошно, тяжело,
Крик прорывается "Довольно!",
Всё изменить нам не дано.
Звонок... еще один... и третий - 
Зал полон, кончился антракт,
Герой на сцене, замер зритель,
И гаснет свет - финальный акт.

Скиталец - молодой, смиренный,
Во взгляде кроется ответ.
В пути - полжизни, а в забеге,
Пожалуй, с самых ранних лет.
Метель, сугробы, снег искрится,
Он русской зи́мы не любил,
Твердил, она его погубит.
Но в эту стужу с нами был.
Приют надежный в доме друга,
Москва, Никитинский бульвар,
Беседа скрашивает вечер,
Врачует душу самовар.
И Гоголь бодрый, снова пишет,
Перо скрипит, дубовый стол,
Свеча не тлеет, а чернила
Выводят на листах узор.

Январь, мороз вовсю крепчает,
Чай стынет, верный огонек
Огарком непокорным тает,
Свил серый, восковой венок.
Дурная весть - опять несчастье,
Но хватит, он по горло сыт!
Уж места в сердце не осталось
Для боли, горя, для обид.
Болезнь и смерть - родня по сути,
И дел у них невпроворот - 
Они вошли, и вновь без стука,
И друг - вдовец, и семь сирот.

За смертью смерть, судьба коварна,
Картиной черной полотно
Предстало, словно зазеркалье - 
Отныне всё предрешено...
В постели лишь скелет и кожа,
Не ест, всё молится, не спит.
Потухший взгляд едва ли видит,
Писать? Сил нет, рука дрожит.
Священник с ним, благословенье
И отпущение грехов - но полно,
Ждет ли он прощенья,
Себе он выбрал путь иной.

Что взвыло в нем проклятой ночью?
Вновь пламя пожирает труд,
И мир, им созданный, разрушен,
В огне вершится самосуд.
"Силён лукавый", после скажет,
Не распознал души протест,
Лишь пламени Творец позволил
Том новый Мертвых душ прочесть.
Загадка - кто же не достоин,
Второй том не хорош для нас?
Иль мы тех слов не заслужили,
Да стоит ли искать здесь связь?

Пока герои стонут в муках,
Сгорая в языках костра,
Москва украдкою вздыхает,
Твердят, у Гоголя хандра.
Геенна адская разверзлась,
И Чичиков в ней потонул,
А рядом доктор вопрошает,
Что за недуг так захлестнул.
Друзья вокруг, но их не видит,
Кто-то расскажет анекдот,
Но Гений слушая не слышит,
В душе набат давно поёт.

Он разглядел довольно много,
Но всё в себя вместить не смог,
Им созданный герой жестоко
Терзает чуть живую плоть.
Их голоса, как эхо, гулки,
Их тени пляшут на стене,
От них не скрыться, их увечья
Он видел в нас, узрел в себе.
Потухший взгляд - то лишь начало,
Начало нового пути, 
Где тень, набросив покрывало,
Покой позволит обрести.

Но отдых перед вечным сном?
То роскошь, что его лишили.
Он болен, значит, исцелим,
Петь "Святый Боже" не спешили.
В той помощи была ли милость - 
Пиявки, теплая вода,
Душ ледяной, обед насильно,
К пощаде горькая мольба.
Благая цель, итог плачевный - 
Своею собственной рукой
Леченьем словно запытали,
В последний день отняв покой.
Уж разум скрылся за завесой,
Прочь поспешил, к тем берегам,
Где дивный мир - чертог волшебный
Где вдоволь места чудесам.
Там кошка прыгает по во́лнам,
Живая, пруд ей - океан.
Обет пред Богом сдержан твёрдо,
Он, исцелившись, принял сан.
Там боль нали́лась новой силой,
Но в ней такая благодать,
Что Гений, попрощавшись с миром,
Взывает лестницу подать.


Послесловие
Поднялся Мастер по ступеням,
Взбираясь ввысь, к своей звезде,
Наверх, домой. Туда, где вечность
Он режет тьму пером в руке.
Его душа в дали блаженной,
Но Дух остался среди нас.
Его наследие - бесценно,
Он здесь, он рядом и сейчас.

Признайтесь, вы его видали,
Спеша гранитной мостовой,
Столкнувшись с ним, мудрее стали,
Вверх вознеслись над суетой.
Он с нами, среди нас, повсюду,
Подходит к памятнику - вздох...
Вот Пушкин, вылитый из бронзы,
Его ведь тоже выбрал Бог.
По Вознесенскому неспешно
Он взглядом все дома обвёл - 
Здесь Нос майора Ковалёва,
Негодник, вот куда забрёл.
И площадь с именем Островский,
Где прежде шкодил Ревизор...
Здесь Мастер тихо улыбнется,
Поправив бархатный камзол...