Поезд слезой катится из Северной столицы
в Москву.
За окнами сумерки - берлинская лазурь,
ворожит снег.
Пахнет костром, углём,
шепчет что-то сонно
беспокойный поезд.
Что-то бормочет недовольно -
ему ещё всю ночь не спать.
Моё тело инертно, лёжа на верхней боковой,
преодолевает пространство с северо-запада в центральную часть страны.
И я снова еду, ибо глаз - самый могущественный из всех членов -
требует обновления, как иногда слеза просит свидетеля,
как и слово "люблю" ушной раковины,
чрез которую прямиком в пространство сердца, где так тепло.
Рабочий и колхозница сливаются с небом. ВДНХ.
Гостиница "Космос".
Де Голль равнодушно озирает с постамента Руссию,
которой ещё недавно в 66-ом кричал "Vive".
По выражению лица видно, замёрз.
Лифт равнодушно ползёт на двадцать третий.
Длинный слабо освещаемый коридор.
Уборка номеров невидимыми горничными. Нескончаемый гул пылесоса.
Снег танцует.
Уехал из сумерек Санкт-Петербурга, приехал во что-то похожее.
Россыпь движущихся огоньков, как насекомые снуют,
то затухая, то появляясь из ниоткуда.
Озираю большой град,
глазами судорожно ищу так,
словно что-то потерял.
Поворот ключа,
чувствую, в номере кто-то.
Узнаю аромат - она.
Вечная спутница, единственная верная мне женщина.
Мир донельзя круглый - от чего-то мчишься, а потом на круги своя.
Едешь за удивлением, а натыкаешься на былое,
тихо ждущее тебя в номере.
Ласково: "Привет", строит глазки.
Я устало: "Здравствуй".
Куда деваться? Раз приехала, собирайся,
идём гулять по столице.
Вместе топчем башмаки,
нежно держит меня за руку,
на неё я только и могу опереться. Моя наперсница.
Такой нежности мне никто не дарил.
Позади нас старик толкует внучке:
"слово "планета" от греческого "блуждать"".
Москва напоминает кружева:
чуть что, засмотрелся - заблудился
в коловороте храмов, переулков, музеев, библиотек.
Заплутал в красивом городе,
заблудился в себе.
Она кротко ждёт, не входит, пока я зажигаю свечи
в Соборе Усекновения Главы Иоанна Предтечи
в Хохловском переулке.
Варварка, Охотный ряд,
Рождественский бульвар,
вкусный кофе на песке на Центральном рынке
(зайди внутрь, держись левее, там двое ребят
что-то на тёплом и непонятном языке глаголят),
библиотека им. Достоевского близ Чистых прудов.
В общем, даем кругаля от Кремля до м. Тургеневская -
- голова кругом - глазу есть где расположиться.
И всё как-то молчаливо, безответно,
смиренно, как в аквариуме.
Авто несутся куда-то и зачем-то,
как и самолёты в небесах, как и звёзды над головами.
Люди снуют неслышно, взяв пример со снега: появляются на время, словно пар, покружат немного, исчезают. Такие равнодушные. Думается, что это статисты, которым поскорее бы заплатили после сего акта и они по домам,
к своим делам, заботам.
Тихо пылает свет торшера.
По ТВ равнодушно диктор читает с листка.
Налил в стакан горячего молока.
Мы с ней сызмала знакомы.
Я расчёсываю её мокрые волосы перед сном после душа.
Она мило отряхивает босые пяточки перед тем, как мы ложимся в постель.
Я застегиваю ей платье, когда собирается уходить под утро.
Для двоих готовлю крепкий кофе в турке.
Порой, выпив лишнего, сам же к ней бреду.
Но чаще она меня поджидает в самых неожиданных местах.
Я посвящен в её любовники.
Ты ласкова со мною.
Всегда меня слушаешь, когда засиживаемся допоздна
на подоконнике в белые ночи Санкт-Петербурга.
Она моя бессменная спутница.
Дай поцелую тебя в щёчку на ночь, моя милая бессонница.
Ждёт кровать, отдёрнут кончик одеяла,
пригласительно показав подушку.
Так уж вышло, что пожелать спокойного сна
могу лишь Господу.